Бёбу
Бёбу — так в Японии называют изящные складные ширмы, а само слово буквально переводится как «стена от ветра». Первые такие перегородки пришли в страну около VII века из Кореи, а подлинный расцвет пережили в XIV–XVI веках.
В традиционном доме бёбу выполняли сразу несколько функций: защищали от сквозняков, создавали приватный уголок или становились эффектным фоном для торжеств. Их легко можно было перенести в другое место или даже вынести на улицу — скажем, взять с собой на пикник, чтобы спрятаться от ветра и любопытных взглядов.
Размеры бёбу варьировались в зависимости от назначения: от крошечных настольных, высотой в несколько десятков сантиметров, до внушительных, почти трёхметровых. Наиболее популярной была шестипанельная ширма длиной около 3,5 метра и высотой 1,5 метра. Панели изготавливали из решётчатых бамбуковых рам, в которые вставляли тонкую, но прочную бумагу васи. Рамы соединяли бумажными петлями, позволяя складывать ширму в любую сторону.
В ранние периоды каждая панель несла самостоятельный сюжет, обрамлённый вышивкой из шёлка. Со временем художники осознали, что композицию можно растянуть на всю ширму, создав единое произведение, которое будет разворачиваться перед глазами зрителя, словно свиток.
Сюжеты и стиль выбирали по назначению комнаты: в частных домах преобладала сдержанная роспись тушью, а для общественных пространств мастера использовали яркие краски и сусальное золото. Особенно ценились парные бёбу — они позволяли изображать связанные темы: тигра и дракона, эпизоды из «Повести о Гэндзи», или мифических богов — Райдзина, ками грома и молнии, и Фудзина, ками ветра.
#япония
ПС: написал я про эту штуку из-за забавного названия
Бёбу — так в Японии называют изящные складные ширмы, а само слово буквально переводится как «стена от ветра». Первые такие перегородки пришли в страну около VII века из Кореи, а подлинный расцвет пережили в XIV–XVI веках.
В традиционном доме бёбу выполняли сразу несколько функций: защищали от сквозняков, создавали приватный уголок или становились эффектным фоном для торжеств. Их легко можно было перенести в другое место или даже вынести на улицу — скажем, взять с собой на пикник, чтобы спрятаться от ветра и любопытных взглядов.
Размеры бёбу варьировались в зависимости от назначения: от крошечных настольных, высотой в несколько десятков сантиметров, до внушительных, почти трёхметровых. Наиболее популярной была шестипанельная ширма длиной около 3,5 метра и высотой 1,5 метра. Панели изготавливали из решётчатых бамбуковых рам, в которые вставляли тонкую, но прочную бумагу васи. Рамы соединяли бумажными петлями, позволяя складывать ширму в любую сторону.
В ранние периоды каждая панель несла самостоятельный сюжет, обрамлённый вышивкой из шёлка. Со временем художники осознали, что композицию можно растянуть на всю ширму, создав единое произведение, которое будет разворачиваться перед глазами зрителя, словно свиток.
Сюжеты и стиль выбирали по назначению комнаты: в частных домах преобладала сдержанная роспись тушью, а для общественных пространств мастера использовали яркие краски и сусальное золото. Особенно ценились парные бёбу — они позволяли изображать связанные темы: тигра и дракона, эпизоды из «Повести о Гэндзи», или мифических богов — Райдзина, ками грома и молнии, и Фудзина, ками ветра.
#япония
ПС: написал я про эту штуку из-за забавного названия
👍10❤5
Курган ушей или первая попытка создать Японскую империю
Когда Тоётоми Хидэёси завершил объединение Японии, его охватила настоящая мания величия. В ответ на поздравления корейского посольства он заявил, что его рождение было чудесным — якобы «солнечное колесо» вошло в чрево его матери, а потому его власть должна простираться «везде, где светит солнце». Скромность — не его конёк: Хидэёси открыто хвастался, что «одним ударом захватит Великую Мин» (Китай), чтобы «насадить японские обычаи в четырёхстах провинциях». В 1592 году он собрал огромную армию — больше 150 000 воинов — и двинулся на Корею. Первый этап прошёл успешно: японцы разгромили корейцев, взяли Сеул и дошли до Пхеньяна. Но тут вмешались китайские войска династии Мин, и наступление захлебнулось. После нескольких лет бесплодных переговоров Хидэёси в 1597 году попытался повторить вторжение, но в следующем году умер, так и не добившись победы. Его соратники, включая хитроумного Токугаву Иэясу, отвели войска обратно в Японию.
Если официальные хроники прославляли эту войну, то буддийский священник Кэйнэн, служивший врачом в армии, оставил жуткие свидетельства жестокости. Его дневник, написанный стихами и прозой, описывает зверства японских солдат. 15 сентября 1597 года он записал: «Все спешат сойти с корабля первыми, толкаясь, словно обезумев. Они горят желанием грабить и убивать. Невыносимо смотреть… Гвалт поднимается, словно от бушующих туч в тумане. Они роятся, яростно стремясь отнять имущество невинных людей…» Через несколько дней он стал свидетелем ещё более страшных сцен: «Жгут поля и холмы, не говоря о крепостях. Людей рубят мечами или заковывают в бамбуковые ошейники. Дети ищут родителей, родители рыдают над детьми — никогда не видел ничего страшнее… Холмы пылают криками солдат, пьяных от своей страсти к поджогам — демоны на поле боя…»
В Киото до сих пор стоит мемориал Мимидзука — «Курган ушей» (иногда его называют «Курган носов»). Под пятиуровневой пагодой захоронены более 40 000 отрубленных ушей и носов корейцев и китайцев. Зачем? В японской армии военачальники получали награды за количество убитых, но везти головы целиком было неудобно. Поэтому трофеи солили в бочках и отправляли в Японию. Мимидзука — лишь малая часть этой добычи…
Перед смертью Хидэёси умолял своих советников сохранить власть для его пятилетнего сына Хидэёри. Но Токугава Иэясу, собрав союзников, решил иначе. В 1600 году в грандиозной битве при Сэкигахаре (крупнейшей самурайской битве в истории — 160 000 воинов!) восточная армия Иэясу разгромила сторонников Хидэёри. Предательство одного из западных командиров решило исход сражения. Так началась эпоха Токугавы, а мечты Хидэёси о великой империи канули в лету, оставив после себя лишь горы костей и несбыточные амбиции.
#япония
Когда Тоётоми Хидэёси завершил объединение Японии, его охватила настоящая мания величия. В ответ на поздравления корейского посольства он заявил, что его рождение было чудесным — якобы «солнечное колесо» вошло в чрево его матери, а потому его власть должна простираться «везде, где светит солнце». Скромность — не его конёк: Хидэёси открыто хвастался, что «одним ударом захватит Великую Мин» (Китай), чтобы «насадить японские обычаи в четырёхстах провинциях». В 1592 году он собрал огромную армию — больше 150 000 воинов — и двинулся на Корею. Первый этап прошёл успешно: японцы разгромили корейцев, взяли Сеул и дошли до Пхеньяна. Но тут вмешались китайские войска династии Мин, и наступление захлебнулось. После нескольких лет бесплодных переговоров Хидэёси в 1597 году попытался повторить вторжение, но в следующем году умер, так и не добившись победы. Его соратники, включая хитроумного Токугаву Иэясу, отвели войска обратно в Японию.
Если официальные хроники прославляли эту войну, то буддийский священник Кэйнэн, служивший врачом в армии, оставил жуткие свидетельства жестокости. Его дневник, написанный стихами и прозой, описывает зверства японских солдат. 15 сентября 1597 года он записал: «Все спешат сойти с корабля первыми, толкаясь, словно обезумев. Они горят желанием грабить и убивать. Невыносимо смотреть… Гвалт поднимается, словно от бушующих туч в тумане. Они роятся, яростно стремясь отнять имущество невинных людей…» Через несколько дней он стал свидетелем ещё более страшных сцен: «Жгут поля и холмы, не говоря о крепостях. Людей рубят мечами или заковывают в бамбуковые ошейники. Дети ищут родителей, родители рыдают над детьми — никогда не видел ничего страшнее… Холмы пылают криками солдат, пьяных от своей страсти к поджогам — демоны на поле боя…»
В Киото до сих пор стоит мемориал Мимидзука — «Курган ушей» (иногда его называют «Курган носов»). Под пятиуровневой пагодой захоронены более 40 000 отрубленных ушей и носов корейцев и китайцев. Зачем? В японской армии военачальники получали награды за количество убитых, но везти головы целиком было неудобно. Поэтому трофеи солили в бочках и отправляли в Японию. Мимидзука — лишь малая часть этой добычи…
Перед смертью Хидэёси умолял своих советников сохранить власть для его пятилетнего сына Хидэёри. Но Токугава Иэясу, собрав союзников, решил иначе. В 1600 году в грандиозной битве при Сэкигахаре (крупнейшей самурайской битве в истории — 160 000 воинов!) восточная армия Иэясу разгромила сторонников Хидэёри. Предательство одного из западных командиров решило исход сражения. Так началась эпоха Токугавы, а мечты Хидэёси о великой империи канули в лету, оставив после себя лишь горы костей и несбыточные амбиции.
#япония
❤10👍2
Иван Грозный и ММА
В допетровской Руси кулачные бои и борьба были не просто забавой для простого люда — ими увлекался сам царь. Известно, что Иван Грозный любил наблюдать за силовыми состязаниями и нередко устраивал их на праздниках при дворе.
С этой страстью царя связана одна из самых ярких историй XVI века. Когда Иван IV женился на черкесской княжне Марии Темрюковне, в Москву вместе с ней приехал её брат — богатырь Темрюкович, которого в песнях называли Кострюком или Монстрюком. Слава о нём шла далеко: «зашёл семь городов, поборов семьдесят борцов». Казалось, что в Москве ему не будет равных. Но всё произошло иначе. На глазах у царя знаменитый борец дважды потерпел поражение от русских силачей — братьев Борисовичей. Песня подробно описывает схватку: Монстрюк применял «учёную черкесскую борьбу», но Мишка Борисович сбил его на землю «с носка», а Потанька поднял над головой и с силой бросил оземь. Ивану Грозному, говорят, понравилось не только зрелище, но и сама честность поединка — он даже похвалил победителя: «Спасибо тебе, молодец, что чисто борешься».
В допетровской Руси кулачные бои и борьба были не просто забавой для простого люда — ими увлекался сам царь. Известно, что Иван Грозный любил наблюдать за силовыми состязаниями и нередко устраивал их на праздниках при дворе.
С этой страстью царя связана одна из самых ярких историй XVI века. Когда Иван IV женился на черкесской княжне Марии Темрюковне, в Москву вместе с ней приехал её брат — богатырь Темрюкович, которого в песнях называли Кострюком или Монстрюком. Слава о нём шла далеко: «зашёл семь городов, поборов семьдесят борцов». Казалось, что в Москве ему не будет равных. Но всё произошло иначе. На глазах у царя знаменитый борец дважды потерпел поражение от русских силачей — братьев Борисовичей. Песня подробно описывает схватку: Монстрюк применял «учёную черкесскую борьбу», но Мишка Борисович сбил его на землю «с носка», а Потанька поднял над головой и с силой бросил оземь. Ивану Грозному, говорят, понравилось не только зрелище, но и сама честность поединка — он даже похвалил победителя: «Спасибо тебе, молодец, что чисто борешься».
❤14👍2
Япония и христианство
Когда в середине XVI века на японские берега пришли первые португальцы, они привезли с собой не только новые товары, но и новую веру. Для местных даймё это было не столько духовное, сколько политическое и экономическое открытие: вместе с христианством они получали доступ к огнестрельному оружию, богатой торговле с Китаем и Юго-Восточной Азией и союзам с могущественными европейцами. Иезуиты умело связывали религию с выгодой — их корабли могли заходить только в те порты, где власти разрешали строительство церквей. Так маленькая рыбацкая деревушка Нагасаки вскоре превратилась в процветающий международный торговый центр, а его хозяин, даймё Омура Сумитада (в крещении дон Бартоломео), и вовсе передал иезуитам полный контроль над городом.
Успех католической миссии был стремительным: от 4000 крещёных в 1550-е годы до ста тысяч к 1579 году. К концу XVI века христианами считались уже около 2% японцев — вдвое больше, чем сегодня. Массовые крещения объяснялись просто: когда влиятельный даймё принимал веру, он приказывал сделать то же самое своим вассалам. Взамен он получал португальское оружие, деньги и политическую поддержку в кровавой эпохе Сэнгоку.
Иезуиты понимали, что ключ к успеху лежит в сердце правителей. Они учили язык, печатали книги и даже перенимали японские обычаи, чтобы завоевать доверие. Особую роль играл Алессандро Валиньяно, настаивавший, что миссионеры должны вести себя как японцы и воспитывать местных священников. Но история знала и обратные примеры: уроженец Киото Фабиан Фукан, бывший ученик иезуитов, позже написал памфлет «Низвергнутый Бог» (1620), где обвинил миссионеров в желании разрушить буддизм и захватить Японию.
Наибольшего успеха миссионеры добились при Оде Нобунаге, использовавшем их аркебузы в войнах за объединение страны и находившем союзников против влиятельных буддийских монастырей. Его преемник Тойотоми Хидэёси поначалу тоже благоволил христианам, но после поездки на Кюсю понял, насколько сильно они укрепились. Узнав о масштабах работорговли — японских девушек продавали в Макао и Португалию — Хидэёси взорвался. В июле 1587 года он написал главе иезуитской миссии Гаспару Коэльо, потребовав прекратить торговлю рабами и вернуть увезённых на родину. Тогда же он издал эдикт о запрете христианской проповеди и велел всем иностранным миссионерам покинуть страну в течение 20 дней. Но запрет оказался мягким: миссионеры остались, просто действовали тише.
Ситуация осложнилась в 1590-е, когда в Японию стали прибывать францисканцы, доминиканцы и августинцы, несмотря на то что папа римский ещё в 1585 году отдал исключительное право на проповедь иезуитам. Соперничество между орденами вылилось в борьбу за территории и усилило раздражение Хидэёси. Последней каплей стал случай в 1596 году: испанский галеон, следовавший из Манилы в Мексику, потерпел крушение у берегов Японии, а его богатый груз был конфискован местным даймё. Скандал разгорелся мгновенно — иезуиты и францисканцы начали обвинять друг друга, а Хидэёси лишь укрепился в подозрениях, что испанцы и португальцы хотят захватить его страну.
Он отреагировал жестоко: приказал распять христиан в назидание. Первоначально список жертв насчитывал сотни, но в итоге ограничился 26 именами — среди них были японские новообращённые, священники, а также четверо испанцев, мексиканец и индиец. Их провели из Киото в Нагасаки и казнили на крестах. Эти люди вошли в историю как «Двадцать шесть японских мучеников» — символ перелома в отношениях между Японией и Европой.
Христианство, ещё недавно казавшееся неотъемлемой частью нового мира, стало восприниматься как угроза государственности. Для Хидэёси это было уже не союз, а опасность потери независимости.
#япония
Когда в середине XVI века на японские берега пришли первые португальцы, они привезли с собой не только новые товары, но и новую веру. Для местных даймё это было не столько духовное, сколько политическое и экономическое открытие: вместе с христианством они получали доступ к огнестрельному оружию, богатой торговле с Китаем и Юго-Восточной Азией и союзам с могущественными европейцами. Иезуиты умело связывали религию с выгодой — их корабли могли заходить только в те порты, где власти разрешали строительство церквей. Так маленькая рыбацкая деревушка Нагасаки вскоре превратилась в процветающий международный торговый центр, а его хозяин, даймё Омура Сумитада (в крещении дон Бартоломео), и вовсе передал иезуитам полный контроль над городом.
Успех католической миссии был стремительным: от 4000 крещёных в 1550-е годы до ста тысяч к 1579 году. К концу XVI века христианами считались уже около 2% японцев — вдвое больше, чем сегодня. Массовые крещения объяснялись просто: когда влиятельный даймё принимал веру, он приказывал сделать то же самое своим вассалам. Взамен он получал португальское оружие, деньги и политическую поддержку в кровавой эпохе Сэнгоку.
Иезуиты понимали, что ключ к успеху лежит в сердце правителей. Они учили язык, печатали книги и даже перенимали японские обычаи, чтобы завоевать доверие. Особую роль играл Алессандро Валиньяно, настаивавший, что миссионеры должны вести себя как японцы и воспитывать местных священников. Но история знала и обратные примеры: уроженец Киото Фабиан Фукан, бывший ученик иезуитов, позже написал памфлет «Низвергнутый Бог» (1620), где обвинил миссионеров в желании разрушить буддизм и захватить Японию.
Наибольшего успеха миссионеры добились при Оде Нобунаге, использовавшем их аркебузы в войнах за объединение страны и находившем союзников против влиятельных буддийских монастырей. Его преемник Тойотоми Хидэёси поначалу тоже благоволил христианам, но после поездки на Кюсю понял, насколько сильно они укрепились. Узнав о масштабах работорговли — японских девушек продавали в Макао и Португалию — Хидэёси взорвался. В июле 1587 года он написал главе иезуитской миссии Гаспару Коэльо, потребовав прекратить торговлю рабами и вернуть увезённых на родину. Тогда же он издал эдикт о запрете христианской проповеди и велел всем иностранным миссионерам покинуть страну в течение 20 дней. Но запрет оказался мягким: миссионеры остались, просто действовали тише.
Ситуация осложнилась в 1590-е, когда в Японию стали прибывать францисканцы, доминиканцы и августинцы, несмотря на то что папа римский ещё в 1585 году отдал исключительное право на проповедь иезуитам. Соперничество между орденами вылилось в борьбу за территории и усилило раздражение Хидэёси. Последней каплей стал случай в 1596 году: испанский галеон, следовавший из Манилы в Мексику, потерпел крушение у берегов Японии, а его богатый груз был конфискован местным даймё. Скандал разгорелся мгновенно — иезуиты и францисканцы начали обвинять друг друга, а Хидэёси лишь укрепился в подозрениях, что испанцы и португальцы хотят захватить его страну.
Он отреагировал жестоко: приказал распять христиан в назидание. Первоначально список жертв насчитывал сотни, но в итоге ограничился 26 именами — среди них были японские новообращённые, священники, а также четверо испанцев, мексиканец и индиец. Их провели из Киото в Нагасаки и казнили на крестах. Эти люди вошли в историю как «Двадцать шесть японских мучеников» — символ перелома в отношениях между Японией и Европой.
Христианство, ещё недавно казавшееся неотъемлемой частью нового мира, стало восприниматься как угроза государственности. Для Хидэёси это было уже не союз, а опасность потери независимости.
#япония
❤12👌3👍1🔥1
Часто в определенных кругах можно услышать споры о наследниках Древней Руси. Вы знаете: Киевская Русь, мокша-тюрки, орда, чьи князи… Встретил небольшую цитату по этому поводу в одной французской книге в главе про женитьбу дочери Ярослава Мудрова и французского Генриха.
Вот что пишет об этом Франсуа де Мезере, автор вышедшей в 1717 году в Париже многотомной «Истории Франции»:
Любопытно, что в 18 веке французским авторам было очевидно, что Московия наследует Древней Руси.
Вот что пишет об этом Франсуа де Мезере, автор вышедшей в 1717 году в Париже многотомной «Истории Франции»:
Генрих I не имел ни детей, ни жены. Он, понимая собственный немолодой возраст <…> разделял озабоченность своего Совета, который требовал от него наследника для королевства. До него дошли слухи о прелестях княжны, достойной завоевать сердце великого монарха. То была Анна, дочь Ярослава, прозванного Мудрым, князя Руси, называемой нашими современниками Московией. Воодушевившись от одного рассказа о ее совершенствах, он послал в 1044 году епископа де Мо с большим помпезным посольством, предлагая свою руку
Любопытно, что в 18 веке французским авторам было очевидно, что Московия наследует Древней Руси.
👍14❤5🖕2👎1🔥1
Козёл и Средневековье
Коза и козёл в Средневековье — это не просто домашние животные, а существа, в которых люди той эпохи видели куда больше, чем утреннее молоко или крепкую кожу для ремней. Их образ оказался вплетён в самую ткань символики, веры и страхов, став одновременно и знаком спасения, и воплощением дьявола.
В раннем христианстве коза могла даже олицетворять душу, нашедшую путь ко Христу. В катакомбах Присциллы в Риме до сих пор можно увидеть фреску: Добрый Пастырь несёт на плечах не привычного барашка, а доверчивую козочку, а у его ног жмутся овца и коза, словно ищут защиты. Для мистиков Средневековья коза могла быть символом праведной души, жаждущей небесного. Отцы Церкви находили в ней даже отражение образа Христа, ссылаясь на строки из Песни Песней, где Жених уподоблен серне.
Но со временем образ козла резко меняет окраску. В средневековом искусстве и литературе он почти всегда несёт тёмный смысл. Козёл — животное «нечистое», дурно пахнущее, символ низменного, плотского. Здесь стоит вспомнить библейского «козла отпущения», изначально жертвенного зверя для Азазеля, а в христианской интерпретации — знак греха, возложенного на жертву. На Страшном Суде Христос называет «козлищами» грешников, обречённых на муки, — отсюда и стойкая ассоциация: овцы идут направо, к спасению, а козлы — налево, в огонь геенны.
Эти представления укрепились и в народной культуре. Козёл становился символом смертного греха Блуда — в средневековой иконографии порочников изображали верхом на козле с длинной шерстью и загнутыми рогами. Но страшнее всего было то, что образ козла прочно слился с образом дьявола. Уже в XIV веке, на фоне ужаса Чёрной Смерти, толпы верили, что за мором стоят колдуны и ведьмы, мажущие двери «чумной мазью». Так родилась идея ведьминского шабаша: воображение рисовало ночное сборище, где на троне восседает гигантский козёл с пламенем между рогами. Ведьмы должны были приносить ему клятву, отрекаться от Христа и… целовать под хвост. Тот же козёл дарил им способность летать — как метла, только более демоническая.
Суеверный страх перед козлом оказался удивительно живучим. Лишь когда Европа окончательно распрощалась с кострами инквизиции и ведовскими процессами, образ животного начал терять свою пугающую силу. Но отголосок средневековых страхов, возможно, жив и сегодня — стоит только вспомнить, каким обидным словом мы до сих пор называем кого-то «козлом».
#средневековье
Коза и козёл в Средневековье — это не просто домашние животные, а существа, в которых люди той эпохи видели куда больше, чем утреннее молоко или крепкую кожу для ремней. Их образ оказался вплетён в самую ткань символики, веры и страхов, став одновременно и знаком спасения, и воплощением дьявола.
В раннем христианстве коза могла даже олицетворять душу, нашедшую путь ко Христу. В катакомбах Присциллы в Риме до сих пор можно увидеть фреску: Добрый Пастырь несёт на плечах не привычного барашка, а доверчивую козочку, а у его ног жмутся овца и коза, словно ищут защиты. Для мистиков Средневековья коза могла быть символом праведной души, жаждущей небесного. Отцы Церкви находили в ней даже отражение образа Христа, ссылаясь на строки из Песни Песней, где Жених уподоблен серне.
Но со временем образ козла резко меняет окраску. В средневековом искусстве и литературе он почти всегда несёт тёмный смысл. Козёл — животное «нечистое», дурно пахнущее, символ низменного, плотского. Здесь стоит вспомнить библейского «козла отпущения», изначально жертвенного зверя для Азазеля, а в христианской интерпретации — знак греха, возложенного на жертву. На Страшном Суде Христос называет «козлищами» грешников, обречённых на муки, — отсюда и стойкая ассоциация: овцы идут направо, к спасению, а козлы — налево, в огонь геенны.
Эти представления укрепились и в народной культуре. Козёл становился символом смертного греха Блуда — в средневековой иконографии порочников изображали верхом на козле с длинной шерстью и загнутыми рогами. Но страшнее всего было то, что образ козла прочно слился с образом дьявола. Уже в XIV веке, на фоне ужаса Чёрной Смерти, толпы верили, что за мором стоят колдуны и ведьмы, мажущие двери «чумной мазью». Так родилась идея ведьминского шабаша: воображение рисовало ночное сборище, где на троне восседает гигантский козёл с пламенем между рогами. Ведьмы должны были приносить ему клятву, отрекаться от Христа и… целовать под хвост. Тот же козёл дарил им способность летать — как метла, только более демоническая.
Суеверный страх перед козлом оказался удивительно живучим. Лишь когда Европа окончательно распрощалась с кострами инквизиции и ведовскими процессами, образ животного начал терять свою пугающую силу. Но отголосок средневековых страхов, возможно, жив и сегодня — стоит только вспомнить, каким обидным словом мы до сих пор называем кого-то «козлом».
#средневековье
👍15🔥1
Мем смешной. Но что-то, подумалось мне, мутно я помню как там было на самом деле. Спросил у ИИ про Рождественское перемирие и футбол. Ответ:
Конечно, давайте проверим этот известный исторический факт. Вы, скорее всего, имеете в виду «Рождественское перемирие» 1914 года, во время которого на Западном фронте действительно произошли неофициальные братания, включавшие в том числе и футбольные матчи между солдатами противоборствующих сторон.
Вот фактчек этой информации:
Что является правдой (подтвержденный факт):
Само перемирие было. Рождественское перемирие 1914 года — это полностью исторический факт, подтвержденный многочисленными письмами солдат, дневниковыми записями и отчетами командования с обеих сторон (британской и немецкой).
Братания были. Солдаты выходили из окопов в нейтральную полосу, чтобы пообщаться, обменяться подарками (еда, сигареты, алкоголь, пуговицы), похоронить погибших и спеть рождественские гимны.
Игра в футбол упоминается. Идея о футбольном матче — это самая известная и красивая легенда перемирия. Упоминания о попытках игры или о самой игре есть в нескольких источниках того времени.
Что является преувеличением или легендой (нуждается в уточнении):
Не было единого организованного матча. Не было ничего похожего на официальный матч со счетом, судьей, воротами и 90 минутами игры. Командование строго запрещало такие контакты, и линия фронта была слишком длинной, чтобы говорить о едином событии.
Характер «игр». Скорее всего, это были импровизированные игры в мяч. Солдаты пинали консервную банку, сверток из одежды или какой-то самодельный мяч. Немцы в некоторых письмах упоминают, что у них был настоящий кожаный мяч, присланный из дома (история «1:2 в пользу немцев» основана на одном из таких писем), но это была скорее редкая удача, чем правило.
Масштабы. Футбольные «матчи» происходили далеко не по всему фронту, а лишь на отдельных его участках, где инициативу проявили солдаты конкретных подразделений.
Итоговый вердикт фактчека:
Утверждение: «Во время Первой мировой войны был футбольный матч между враждующими сторонами».
В целом — ПРАВДА, но с огромным контекстом.
Это не миф, но и не полноценный футбольный матч в современном понимании. Это была одна из форм братания во время знаменитого Рождественского перемирия, которая чаще всего представляла собой неорганизованную импровизированную игру в мяч на нейтральной полосе.
Почему эта история стала такой популярной?
Она символизирует человечность, которая сохранялась среди ужасов войны. Это мощная история о том, как простые люди, оказавшиеся по разные стороны баррикад, смогли ненадолго забыть о hatred и вспомнить о своем общем человечестве. Именно поэтому она так прочно вошла в культурную память и иногда романтизируется.
Конечно, давайте проверим этот известный исторический факт. Вы, скорее всего, имеете в виду «Рождественское перемирие» 1914 года, во время которого на Западном фронте действительно произошли неофициальные братания, включавшие в том числе и футбольные матчи между солдатами противоборствующих сторон.
Вот фактчек этой информации:
Что является правдой (подтвержденный факт):
Само перемирие было. Рождественское перемирие 1914 года — это полностью исторический факт, подтвержденный многочисленными письмами солдат, дневниковыми записями и отчетами командования с обеих сторон (британской и немецкой).
Братания были. Солдаты выходили из окопов в нейтральную полосу, чтобы пообщаться, обменяться подарками (еда, сигареты, алкоголь, пуговицы), похоронить погибших и спеть рождественские гимны.
Игра в футбол упоминается. Идея о футбольном матче — это самая известная и красивая легенда перемирия. Упоминания о попытках игры или о самой игре есть в нескольких источниках того времени.
Что является преувеличением или легендой (нуждается в уточнении):
Не было единого организованного матча. Не было ничего похожего на официальный матч со счетом, судьей, воротами и 90 минутами игры. Командование строго запрещало такие контакты, и линия фронта была слишком длинной, чтобы говорить о едином событии.
Характер «игр». Скорее всего, это были импровизированные игры в мяч. Солдаты пинали консервную банку, сверток из одежды или какой-то самодельный мяч. Немцы в некоторых письмах упоминают, что у них был настоящий кожаный мяч, присланный из дома (история «1:2 в пользу немцев» основана на одном из таких писем), но это была скорее редкая удача, чем правило.
Масштабы. Футбольные «матчи» происходили далеко не по всему фронту, а лишь на отдельных его участках, где инициативу проявили солдаты конкретных подразделений.
Итоговый вердикт фактчека:
Утверждение: «Во время Первой мировой войны был футбольный матч между враждующими сторонами».
В целом — ПРАВДА, но с огромным контекстом.
Это не миф, но и не полноценный футбольный матч в современном понимании. Это была одна из форм братания во время знаменитого Рождественского перемирия, которая чаще всего представляла собой неорганизованную импровизированную игру в мяч на нейтральной полосе.
Почему эта история стала такой популярной?
Она символизирует человечность, которая сохранялась среди ужасов войны. Это мощная история о том, как простые люди, оказавшиеся по разные стороны баррикад, смогли ненадолго забыть о hatred и вспомнить о своем общем человечестве. Именно поэтому она так прочно вошла в культурную память и иногда романтизируется.
🔥8❤7😢4👍1
Как стать невидимым?
В Средневековье кошка — особенно чёрная — была не просто домашним животным, а существом, на которое проецировали самые мрачные суеверия. Её ночные повадки, способность исчезать во тьме и внезапно появляться будто из ниоткуда делали её естественным спутником колдовства и дьявольских козней. Медики того времени даже утверждали, что «кошачья голова и почки содержат смертельный яд», поэтому мясо кошки считалось опасным и ядовитым.
Но там, где простой человек видел угрозу, колдуны и ведьмы видели источник силы. Считалось, что через кошачье мясо можно приобщиться к могуществу Князя Тьмы. Одна из самых странных магических практик обещала невидимость. Для этого, согласно поверью, нужно было сварить чёрного кота, обглодать каждую его кость, а затем, зажав одну из них в зубах, взглянуть в зеркало или в воду. Если отражение исчезало — цель достигнута, человек становился невидимым.
Интересно, что вместе с этим в Европе прочно укоренилось ещё одно поверье: мясо кошки обладает настолько неприятным запахом, что распознать его можно безошибочно. И хотя подобные мифы давно ушли в прошлое, след их в народном сознании жив и сегодня — ведь именно кошка до сих пор остаётся символом тайн, мистики и всего скрытого от человеческого глаза.
В Средневековье кошка — особенно чёрная — была не просто домашним животным, а существом, на которое проецировали самые мрачные суеверия. Её ночные повадки, способность исчезать во тьме и внезапно появляться будто из ниоткуда делали её естественным спутником колдовства и дьявольских козней. Медики того времени даже утверждали, что «кошачья голова и почки содержат смертельный яд», поэтому мясо кошки считалось опасным и ядовитым.
Но там, где простой человек видел угрозу, колдуны и ведьмы видели источник силы. Считалось, что через кошачье мясо можно приобщиться к могуществу Князя Тьмы. Одна из самых странных магических практик обещала невидимость. Для этого, согласно поверью, нужно было сварить чёрного кота, обглодать каждую его кость, а затем, зажав одну из них в зубах, взглянуть в зеркало или в воду. Если отражение исчезало — цель достигнута, человек становился невидимым.
Интересно, что вместе с этим в Европе прочно укоренилось ещё одно поверье: мясо кошки обладает настолько неприятным запахом, что распознать его можно безошибочно. И хотя подобные мифы давно ушли в прошлое, след их в народном сознании жив и сегодня — ведь именно кошка до сих пор остаётся символом тайн, мистики и всего скрытого от человеческого глаза.
❤13🔥6😭4👍2
Корова и Средневековье
В раннем средневековом крестьянском хозяйстве даже одна корова на семью считалась почти роскошью. Для бедняка наличие собственного рогатого скота было редкостью — тысячи безземельных батраков жили подённым трудом, готовые работать за кусок хлеба. Те, кто имел хоть небольшое стадо, пасли его на вольном выпасе: летом — на лугах и в лесах, где осенью земля усыпалась желудями, а после жатвы — на сухой стерне. Ночью стадо загоняли в открытый загон, окружённый плетнёй или колючими ветками, чтобы уберечь от волков. Зимние стойла почти отсутствовали: заготовить корма крестьянину-собственнику было не под силу, и с наступлением холодов коров и быков гнали на «скотные» рынки — именно так и появились такие ярмарки.
Со временем, когда державу объединили под властью Карла Великого и его потомков, жизнь начала меняться. Крупные поместья обзавелись целыми стадами, а крестьяне постепенно перестали ежегодно избавляться от скота. Теперь корова становилась символом зажиточного дома, важнейшей частью хозяйства. В «Капитулярии о поместьях» Карл Великий прямо указывал: быков следует использовать прежде всего как производителей и тягловую силу для пашни и перевозки, а забивать только в случае болезни или увечья.
Корова и бык были не просто источником молока или мяса. Взрослый бык давал до 30 килограммов кожи — материала, значение которого для Средневековья трудно переоценить. Кожа была универсальной: из неё делали башмаки и туфли, упряжь и седла, хомуты, прочные ремни, даже кожаные панцири для пехоты. Но главное — именно кожа дала миру пергамент. На ней писали грамоты, летописи, богослужебные книги, а особенно ценился тончайший телячий веллум, использовавшийся для манускриптов исключительной важности.
Ничего не пропадало зря: жир шёл на мыло и снадобья, рог превращался в гребни, пуговицы и ножевые рукояти, а размолотые рога и кости использовались как удобрение. Кости же давали желатин — основа для любимых средневековых заливных и желированных десертов. Корова буквально была центром хозяйственного быта: она кормила, обувала, давала материал для книг и инструментов. Без неё становление средневековой цивилизации просто невозможно представить.
Для простого крестьянина покупка племенного быка в одиночку была непосильна, и такие сделки совершались «в складчину» всей деревней. Иногда участие принимал и сеньор: тогда бык становился «баналитетным» — обязанным отрабатывать и на господских полях. Но быков не всегда хватало, и в плуги часто впрягали коров. Их молоко и мясо от этого страдали, но выхода не было.
И всё же в Средние века нашлось решение, перевернувшее крестьянский труд. Постепенно на смену быкам пришли лошади — более быстрые, выносливые, эффективные. Французская исследовательница Перрин Ман считает, что именно использование лошадей дало Северной Франции резкий экономический скачок, позволив обогнать южные земли по производительности. Вместе с этим вырос спрос на кузнецов, подковы, новые орудия — изменилась сама структура деревенской экономики.
Мясо скота ценили не за вкус, а за доступность. Под нож пускали старых или искалеченных животных — оно было жёстким, но дешёвым и доступным. Такого мяса хватало надолго: часть оставляли семье, часть продавали на рынке. Для крестьян это было не просто еда, а ещё один способ выживания.
#средневековье
В раннем средневековом крестьянском хозяйстве даже одна корова на семью считалась почти роскошью. Для бедняка наличие собственного рогатого скота было редкостью — тысячи безземельных батраков жили подённым трудом, готовые работать за кусок хлеба. Те, кто имел хоть небольшое стадо, пасли его на вольном выпасе: летом — на лугах и в лесах, где осенью земля усыпалась желудями, а после жатвы — на сухой стерне. Ночью стадо загоняли в открытый загон, окружённый плетнёй или колючими ветками, чтобы уберечь от волков. Зимние стойла почти отсутствовали: заготовить корма крестьянину-собственнику было не под силу, и с наступлением холодов коров и быков гнали на «скотные» рынки — именно так и появились такие ярмарки.
Со временем, когда державу объединили под властью Карла Великого и его потомков, жизнь начала меняться. Крупные поместья обзавелись целыми стадами, а крестьяне постепенно перестали ежегодно избавляться от скота. Теперь корова становилась символом зажиточного дома, важнейшей частью хозяйства. В «Капитулярии о поместьях» Карл Великий прямо указывал: быков следует использовать прежде всего как производителей и тягловую силу для пашни и перевозки, а забивать только в случае болезни или увечья.
Корова и бык были не просто источником молока или мяса. Взрослый бык давал до 30 килограммов кожи — материала, значение которого для Средневековья трудно переоценить. Кожа была универсальной: из неё делали башмаки и туфли, упряжь и седла, хомуты, прочные ремни, даже кожаные панцири для пехоты. Но главное — именно кожа дала миру пергамент. На ней писали грамоты, летописи, богослужебные книги, а особенно ценился тончайший телячий веллум, использовавшийся для манускриптов исключительной важности.
Ничего не пропадало зря: жир шёл на мыло и снадобья, рог превращался в гребни, пуговицы и ножевые рукояти, а размолотые рога и кости использовались как удобрение. Кости же давали желатин — основа для любимых средневековых заливных и желированных десертов. Корова буквально была центром хозяйственного быта: она кормила, обувала, давала материал для книг и инструментов. Без неё становление средневековой цивилизации просто невозможно представить.
Для простого крестьянина покупка племенного быка в одиночку была непосильна, и такие сделки совершались «в складчину» всей деревней. Иногда участие принимал и сеньор: тогда бык становился «баналитетным» — обязанным отрабатывать и на господских полях. Но быков не всегда хватало, и в плуги часто впрягали коров. Их молоко и мясо от этого страдали, но выхода не было.
И всё же в Средние века нашлось решение, перевернувшее крестьянский труд. Постепенно на смену быкам пришли лошади — более быстрые, выносливые, эффективные. Французская исследовательница Перрин Ман считает, что именно использование лошадей дало Северной Франции резкий экономический скачок, позволив обогнать южные земли по производительности. Вместе с этим вырос спрос на кузнецов, подковы, новые орудия — изменилась сама структура деревенской экономики.
Мясо скота ценили не за вкус, а за доступность. Под нож пускали старых или искалеченных животных — оно было жёстким, но дешёвым и доступным. Такого мяса хватало надолго: часть оставляли семье, часть продавали на рынке. Для крестьян это было не просто еда, а ещё один способ выживания.
#средневековье
👍20
Обожаю рекламные вырезки из дореволюционных газет. Пилюли Ара должно быть чудо чудесное
🤩10❤🔥3
На чем держится изысканность
В эпоху Хэйан (794–1185 гг.) в Японии оформилась социальная модель, изысканная и поэтичная на первый взгляд, но глубоко иерархичная и несправедливая по сути. Пока крестьяне, обременённые налогами, поставками и натуральными повинностями, тянули на себе всю экономику страны, столичная аристократия вела образ жизни, оторванный от труда и реальности. Они наслаждались изяществом придворных церемоний, писали стихи, играли на музыкальных инструментах и облачались в сложносочинённые шелка, словно сама жизнь была театром, где роль страдания отводилась только низшим слоям.
Экономический фундамент этого блистательного мира покоился на непомерной эксплуатации провинциального населения — и тем не менее, сама система воспринимала сложившийся порядок как естественный и даже духовно оправданный.
Высокий статус знатного человека или придворного чиновника вовсе не обязывал к военному искусству, административной компетентности или практическому управлению. Наоборот — идеал заключался в утончённости, просвещённости и эстетическом совершенстве. Японская аристократия следовала образцу китайского императорского двора, откуда заимствовала понимание того, каким должен быть настоящий человек благородного происхождения.
Образованный придворный обязан был разбираться в классической китайской поэзии, философии и литературе, уметь поддержать изящную беседу, уместно вставить цитату из афоризмов мудрецов, вспомнить в нужный момент стихи, соответствующие сезону или настроению, правильно и тонко подбирать одежду — согласно статусу, сезону и случаю. Музицирование, знание церемониала, исполнение танцев и стихосложение были не просто хобби, а проявлением высокого духа. Умение вести вежливые разговоры, сочинять утончённые дневники и обмениваться стихами с дамами составляли суть хэйанского идеала — жить в мире, где каждое слово, жест и шелест шёлковых одежд наполнены символическим смыслом.
Такое представление о высшем сословии поддерживалось и буддийскими верованиями. Сам факт рождения в знатной семье считался результатом благой кармы — воздаяния за добродетельную жизнь в прежних воплощениях. Если человек рождён богатым, благородным, талантливым — значит, он это заслужил. А нищета, болезни и тяжёлый труд крестьянина или слуги объяснялись как следствие грехов прошлого. Эта идея, заимствованная у китайцев и адаптированная под японскую традицию, закрепляла социальное неравенство на уровне космического порядка.
Получалась удобная и стройная картина: аристократ безмятежно живёт среди поэзии и ритуалов, потому что в прошлом был праведным. Крестьянин страдает — потому что в прошлом согрешил. Такой мир казался вечным и гармоничным. Но история знает предел терпению — и рано или поздно на смену изящным поэтам и эстэтам придут люди, умеющие обращаться не с кистью, а с мечом.
#япония
В эпоху Хэйан (794–1185 гг.) в Японии оформилась социальная модель, изысканная и поэтичная на первый взгляд, но глубоко иерархичная и несправедливая по сути. Пока крестьяне, обременённые налогами, поставками и натуральными повинностями, тянули на себе всю экономику страны, столичная аристократия вела образ жизни, оторванный от труда и реальности. Они наслаждались изяществом придворных церемоний, писали стихи, играли на музыкальных инструментах и облачались в сложносочинённые шелка, словно сама жизнь была театром, где роль страдания отводилась только низшим слоям.
Экономический фундамент этого блистательного мира покоился на непомерной эксплуатации провинциального населения — и тем не менее, сама система воспринимала сложившийся порядок как естественный и даже духовно оправданный.
Высокий статус знатного человека или придворного чиновника вовсе не обязывал к военному искусству, административной компетентности или практическому управлению. Наоборот — идеал заключался в утончённости, просвещённости и эстетическом совершенстве. Японская аристократия следовала образцу китайского императорского двора, откуда заимствовала понимание того, каким должен быть настоящий человек благородного происхождения.
Образованный придворный обязан был разбираться в классической китайской поэзии, философии и литературе, уметь поддержать изящную беседу, уместно вставить цитату из афоризмов мудрецов, вспомнить в нужный момент стихи, соответствующие сезону или настроению, правильно и тонко подбирать одежду — согласно статусу, сезону и случаю. Музицирование, знание церемониала, исполнение танцев и стихосложение были не просто хобби, а проявлением высокого духа. Умение вести вежливые разговоры, сочинять утончённые дневники и обмениваться стихами с дамами составляли суть хэйанского идеала — жить в мире, где каждое слово, жест и шелест шёлковых одежд наполнены символическим смыслом.
Такое представление о высшем сословии поддерживалось и буддийскими верованиями. Сам факт рождения в знатной семье считался результатом благой кармы — воздаяния за добродетельную жизнь в прежних воплощениях. Если человек рождён богатым, благородным, талантливым — значит, он это заслужил. А нищета, болезни и тяжёлый труд крестьянина или слуги объяснялись как следствие грехов прошлого. Эта идея, заимствованная у китайцев и адаптированная под японскую традицию, закрепляла социальное неравенство на уровне космического порядка.
Получалась удобная и стройная картина: аристократ безмятежно живёт среди поэзии и ритуалов, потому что в прошлом был праведным. Крестьянин страдает — потому что в прошлом согрешил. Такой мир казался вечным и гармоничным. Но история знает предел терпению — и рано или поздно на смену изящным поэтам и эстэтам придут люди, умеющие обращаться не с кистью, а с мечом.
#япония
❤8👍7🔥3👏1
«Коза» вина
Во Франции Средневековья козья шкура была на вес золота: прочная, гибкая и почти непромокаемая, она служила основным материалом для изготовления мехов — сосудов для вина, оливкового масла или питьевой воды. Эти меха настолько прочно вошли в быт, что слово «коза» стало обозначать не животное, а сам сосуд.
В документах того времени часто встречаются выражения вроде «коза оливкового масла» или «коза вина» (capra vini). Это было не образное сравнение, а реальная единица объёма. Так, в тарифах французского города Орильяк фиксировался налог: за «козу масла» полагалось уплатить 12 денье.
Носили такие сосуды обычно парами: на длинном коромысле с обоих концов свешивалось по меху, словно ведра. В языке и в повседневной жизни закрепилось двойное значение — «коза» могла означать и сам мех, и его содержимое, наподобие того, как мы сегодня говорим «бочка вина».
#средневековье
Во Франции Средневековья козья шкура была на вес золота: прочная, гибкая и почти непромокаемая, она служила основным материалом для изготовления мехов — сосудов для вина, оливкового масла или питьевой воды. Эти меха настолько прочно вошли в быт, что слово «коза» стало обозначать не животное, а сам сосуд.
В документах того времени часто встречаются выражения вроде «коза оливкового масла» или «коза вина» (capra vini). Это было не образное сравнение, а реальная единица объёма. Так, в тарифах французского города Орильяк фиксировался налог: за «козу масла» полагалось уплатить 12 денье.
Носили такие сосуды обычно парами: на длинном коромысле с обоих концов свешивалось по меху, словно ведра. В языке и в повседневной жизни закрепилось двойное значение — «коза» могла означать и сам мех, и его содержимое, наподобие того, как мы сегодня говорим «бочка вина».
#средневековье
👍19
Европейцы и Япония
В конце XV века Европа решила поделить весь ещё неведомый мир. В 1494 году Испания и Португалия заключили Тордесильясский договор, одобренный папой, который установил линию раздела сфер влияния: запад и юг отходили Испании, восток — Португалии. Так Португалия получила право на освоение морских путей в Индию и дальше в Азию. Их фактории возникли в Гоа в Южной Индии, в Малакке на Малайском полуострове, на Молуккских островах и, позже, в китайском Макао.
В то время Япония была известна европейцам лишь по описаниям Марко Поло, который в XIII веке называл её «Зипангу» — страной золота и чудес. Эти рассказы вдохновили Христофора Колумба отправиться на поиски Зипангу, но вместо Японии он наткнулся на Новый Свет. До настоящей Японии европейцы добрались лишь полвека спустя.
В 1543 году китайская джонка с тремя португальскими купцами потерпела крушение у острова Танэгасима, близ Кюсю. Так японцы впервые увидели европейцев и их оружие — аркебузы с фитильным замком. Японцы быстро освоили новые технологии: вскоре местные мастера наладили собственное производство ружей, которые в честь места первой встречи стали называть «танэгасима».
За купцами последовали торговые суда, и Япония вошла в маршрут португальских кораблей. Сначала европейцы прибыли как обычные торговцы, привозя шёлк, лекарства и оружие, а взамен увозя японское серебро, столь ценное в Китае. Японцы с интересом относились к чужакам, хотя и считали их неотёсанными варварами — намбандзин, «южные варвары». Они удивлялись тому, что европейцы ели руками и не понимали письменности, но с любопытством перенимали технологии и обычаи.
Век Сэнгоку оказался особенно благодатной почвой для огнестрельного оружия: аркебузы изменили тактику войн между даймё, а позже появились и пушки, сыгравшие роль в битвах 1580-х годов. Торговля и заимствования не ограничивались оружием. Португальцы привозили навигационные инструменты, элементы судостроения и даже очки — первые оптические линзы, с которых началось японское знакомство с европейской наукой.
Культурные новинки проникали в повседневность: игральные карты, табак, новые продукты питания. На японских столах закрепились привезённые овощи — батат, тыква, а также сахар. Даже такие привычные для нас блюда, как тэмпура, хлеб «пан», бисквиты «касутэра» и конфеты «компэйто» пришли в Японию благодаря португальцам. Всё это стало частью местной культуры и остаётся в японском рационе до сих пор.
Влияние ощущалось и в моде. Многие даймё восхищались одеждой чужеземцев: Нобунага и Хидэёси для развлечения надевали бархатные штаны, носили четки и украшения с изображением Христа и Девы Марии. Эти детали, наряду с образами кораблей и миссионеров, запечатлелись в ярких росписях больших ширм — намбан бёбу.
#япония
В конце XV века Европа решила поделить весь ещё неведомый мир. В 1494 году Испания и Португалия заключили Тордесильясский договор, одобренный папой, который установил линию раздела сфер влияния: запад и юг отходили Испании, восток — Португалии. Так Португалия получила право на освоение морских путей в Индию и дальше в Азию. Их фактории возникли в Гоа в Южной Индии, в Малакке на Малайском полуострове, на Молуккских островах и, позже, в китайском Макао.
В то время Япония была известна европейцам лишь по описаниям Марко Поло, который в XIII веке называл её «Зипангу» — страной золота и чудес. Эти рассказы вдохновили Христофора Колумба отправиться на поиски Зипангу, но вместо Японии он наткнулся на Новый Свет. До настоящей Японии европейцы добрались лишь полвека спустя.
В 1543 году китайская джонка с тремя португальскими купцами потерпела крушение у острова Танэгасима, близ Кюсю. Так японцы впервые увидели европейцев и их оружие — аркебузы с фитильным замком. Японцы быстро освоили новые технологии: вскоре местные мастера наладили собственное производство ружей, которые в честь места первой встречи стали называть «танэгасима».
За купцами последовали торговые суда, и Япония вошла в маршрут португальских кораблей. Сначала европейцы прибыли как обычные торговцы, привозя шёлк, лекарства и оружие, а взамен увозя японское серебро, столь ценное в Китае. Японцы с интересом относились к чужакам, хотя и считали их неотёсанными варварами — намбандзин, «южные варвары». Они удивлялись тому, что европейцы ели руками и не понимали письменности, но с любопытством перенимали технологии и обычаи.
Век Сэнгоку оказался особенно благодатной почвой для огнестрельного оружия: аркебузы изменили тактику войн между даймё, а позже появились и пушки, сыгравшие роль в битвах 1580-х годов. Торговля и заимствования не ограничивались оружием. Португальцы привозили навигационные инструменты, элементы судостроения и даже очки — первые оптические линзы, с которых началось японское знакомство с европейской наукой.
Культурные новинки проникали в повседневность: игральные карты, табак, новые продукты питания. На японских столах закрепились привезённые овощи — батат, тыква, а также сахар. Даже такие привычные для нас блюда, как тэмпура, хлеб «пан», бисквиты «касутэра» и конфеты «компэйто» пришли в Японию благодаря португальцам. Всё это стало частью местной культуры и остаётся в японском рационе до сих пор.
Влияние ощущалось и в моде. Многие даймё восхищались одеждой чужеземцев: Нобунага и Хидэёси для развлечения надевали бархатные штаны, носили четки и украшения с изображением Христа и Девы Марии. Эти детали, наряду с образами кораблей и миссионеров, запечатлелись в ярких росписях больших ширм — намбан бёбу.
#япония
👍15❤4
Сходили в океанариум на выходных. Восторга нет, но просто порадовать глаза можно.
Акулы спали, скаты выглядят странно, а мурены самые страшные.
Акулы спали, скаты выглядят странно, а мурены самые страшные.
❤10