в 19 веке тоже детям делали фото в образе.
Как в моем детстве.
Вот мальчик в Варшаве где-то в 1890-е.

Египетский Новый год

Для наступления нового года у древних египтян было два ориентира — начало разлива Нила и гелиакический восход звезды Сириус. Сабдет по-египетски. Сотис — по-гречески. Это происходило примерно 19 июля, когда Сириус впервые появлялся на восточном небе на рассвете — почти одновременно с солнцем. Эти два события совпадали не только по времени, но и по смыслу: возрождение, обновление, начало великого цикла.

Сириус ассоциировался с богиней Исидой, супругой Осириса и покровительницей жизненного ритма. Считалось, что с её появлением начинается Новый год — и вместе с ним оживает вся египетская земля. По мифу, в этот день Исида оплакивала смерть Осириса, и её слёзы вызывали разлив Нила.

В некоторых храмах первые солнечные лучи были спроектированы так, чтобы освещать священные статуи в определённые дни года. Возможно, жрецы и выносили образы богов для встреч с солнцем, хотя точных сведений об этом нет.

Первая ночь перед Новым годом считалась драматическим моментом — по мифологии, в загробном мире солнечное божество сражалось с чудовищным змеем Апопом, воплощением хаоса. Победа солнца означала сохранение миропорядка — Маат — и возможность продолжения жизни на земле.

В этот день было принято обмениваться символическими подарками. Фигурки кошек символизировали умиротворение гневной Бастет — богини-матери и защитницы. Популярными были и изображения бабуинов — священных животных бога Тота и Хонсу, связанных с луной, магией и счётом времени. Считалось, что именно в эту ночь богиня-госпожа года получает имена всех живущих и определяет их судьбу. В позднейших пересказах есть красивая легенда: если бабуины повернут свиток быстрее, богиня не успеет отметить красным имя того, кому суждено уйти. Такие фигурки становились пожеланием долголетия и милости богов.

Празднование египетского Нового года было наполнено обрядами, ритуалами и знаками, подтверждающими: мир не разрушен, Маат сохранена, хаос побеждён. А значит, впереди — ещё один плодородный, благословенный год.

Брежнев смотрит на фото с бюстом Брежневым

Что вы знаете о раздвоении личности?

Феодалы - вассалы. База

Феодальная система строилась на личной зависимости одних феодалов — вассалов — от других — сеньоров. Эти отношения регулировались вассальным договором, который был взаимовыгоден и при этом не лишал вассала свободы и достоинства.

Главным ритуалом оформления такого договора была церемония оммаж — символический акт признания вассалом своей зависимости. Безоружный и с непокрытой головой, коленопреклонённый перед сеньором, будущий вассал вкладывал сомкнутые руки в руки господина и произносил слова: «Сир, я становлюсь вашим человеком». Сеньор отвечал сжатием рук, поднимал вассала и целовал его. После этого вассал клялся в верности — фуа — обычно на мощах святых, становясь с этого момента «человеком сеньора» (отсюда и название ритуала). Оммаж символизировал переход вассала в новую «семью» сеньора, где его воспринимали как «ребёнка».

Материальной основой вассального договора был фьеф — земельное владение или другой феодальный доход, называемый также бенефицием или леном. Сюзерен жаловал фьеф в обмен на клятву верности и выполнение определённых обязанностей. Изначально фьефы предоставлялись пожизненно, и каждый новый вассал должен был получать их заново. Позже фьефы стали наследственными, однако новый наследник также обязан был приносить оммаж сеньору. Передача фьефа оформлялась через инвеституру — юридический акт введения во владение, который символизировался вручением предмета, отождествляемого с властью: перчатки, жезла, кольца, меча или горсти земли. Чаще всего фьефом становились земельные участки, однако со временем появились денежные фьефы — доходы, выплачиваемые в денежной форме.

Обязанности и права сторон были чётко регламентированы. Вассал должен был оказывать сюзерену услуги, в первую очередь — военную службу, известную как «помощь». Сроки службы варьировались, но обычно составляли от 20 до 60 дней в году. Вассал приходил на службу полностью вооружённым со своими людьми и выполнял разнообразные задачи: участвовал в военных походах сеньора, охранял замки и выполнял иные поручения. Продление срока службы было возможно, но требовало компенсации — дополнительной платы или предоставления доходов.

Кроме военной помощи, вассал обязан был оказывать финансовую поддержку. В частности, он платил выкуп, если сеньор попадал в плен, а также участвовал в оплате торжественных мероприятий сюзерена — свадеб дочерей, посвящения в рыцари сыновей. В случае смерти вассала сюзерен получал доходы от владений умершего за год. Вассал также участвовал в совете и суде сеньора — курии, помогая в судебных и административных делах.

Немаловажное значение имели моральные обязательства, подкреплённые клятвой верности. Вассал обязан был хранить честь и интересы сеньора, защищать его семью. В свою очередь, сеньор был обязан оберегать вассала от внешних угроз и притеснений, а также заботиться о семье вассала в случае его смерти.

На картинке: Церемония оммаж. Миниатюра Архивов Департамента Восточных Пиренеев. 1293

#истбаза

Есть в этом что-то завораживающие

Poнaльд Peйгaн выступает в Московском университете, 31 мая 1988 года.

Свинья и Средневековье

В средневековой культуре каждое животное, растение или предмет нередко имели двойную природу: помимо своего утилитарного или естественного смысла, они несли и символическую нагрузку. Мы видим на страницах манускриптов и в церковной лепнине не столько самих зверей и птиц, сколько их образы – аллегории добродетелей и пороков. Эти символы нужно уметь читать: один и тот же образ в разном контексте может означать как порочную страсть, так и добродетель.

Свинья, например, воспринималась в Средние века преимущественно отрицательно. Её ассоциировали с нечистоплотностью, ненасытной жадностью и грубой плотской природой. Она быстро стала олицетворением инфернальной пары gula–luxuria — чревоугодия и похоти. На средневековых миниатюрах и картинах чревоугодники изображаются верхом на жирном хряке, а в знаменитом «Саду земных наслаждений» Иеронима Босха свинья в монашеском облачении, с идиотской ухмылкой на морде, буквально липнет к грешнику.

Из выражений «грязен как свинья», «жрёт как свинья» и даже «туп как свинья» легко угадывается отголосок той эпохи. Хотя современная наука давно доказала, что свиньи весьма умны — по интеллекту они не уступают собакам — в Средневековье такие взгляды казались ересью: античный авторитет Плиния Старшего был непререкаем, а его мнение принимали без критики.

Сыграл роль и внешний вид: тогдашние свиньи, в отличие от привычных нам розовых, чаще были черными или бурыми, сохранив окраску своих диких предков. А черный цвет считался зловещим. Животные чёрной масти автоматически записывались в прислужники дьявола. В средневековой лепнине дьявол нередко изображается в окружении свиней, а ведьмы, по поверьям, скакали на шабаш верхом именно на них. Наконец, не забудем и евангельский сюжет, в котором Христос изгоняет легион демонов в свиное стадо — образ, прочно осевший в христианском воображении.

И всё же даже столь однозначная свинья получала в Средние века альтернативную, положительную трактовку. Противовесом «хряку-пороку» становилась свиноматка, символ благосостояния и семейного уюта. Её представляли хозяйственной, кормящей многочисленное потомство, окружённой изобилием еды и вина. Такой образ стал настолько устойчивым, что проник в вывески трактиров и гостиниц: «Свинья с прялкой» (фр. la truie qui file) была популярным сюжетом. В русском переводе она фигурирует как «Свинья-тонкопряха» — и одна из таких гостиниц даже вошла в хроники истории: именно там, в нормандском Л’Эгле, был заколот французский коннетабль Карл де ла Серда по приказу Карла Злого, короля Наваррского.

Иногда, по не до конца понятным причинам, прялку в копытах этой свиньи заменяли музыкальными инструментами — флейтой, виолой и прочими. В соборе Святой Девы в Лионе до сих пор можно увидеть резную деревянную фигуру такой «музыкальной свиньи» — загадочный, но яркий символ, оставшийся от многослойной и образной культуры Средневековья.

тяжело однозначно сказать, что происходит на этой маргиналии

Удобно устроились

В эпоху Хэйан (794–1185 гг.) в Японии оформилась социальная модель, изысканная и поэтичная на первый взгляд, но глубоко иерархичная и несправедливая по сути. Пока крестьяне, обременённые налогами, поставками и натуральными повинностями, тянули на себе всю экономику страны, столичная аристократия вела образ жизни, оторванный от труда и реальности. Они наслаждались изяществом придворных церемоний, писали стихи, играли на музыкальных инструментах и облачались в сложносочинённые шелка, словно сама жизнь была театром, где роль страдания отводилась только низшим слоям. Экономический фундамент этого блистательного мира покоился на непомерной эксплуатации провинциального населения — и тем не менее, сама система воспринимала сложившийся порядок как естественный и даже духовно оправданный.

Высокий статус знатного человека или придворного чиновника вовсе не обязывал к военному искусству, административной компетентности или практическому управлению. Наоборот — идеал заключался в утончённости, просвещённости и эстетическом совершенстве. Японская аристократия следовала образцу китайского императорского двора, откуда заимствовала понимание того, каким должен быть настоящий человек благородного происхождения.

Образованный придворный обязан был разбираться в классической китайской поэзии, философии и литературе, уметь поддержать изящную беседу, уместно вставить цитату из афоризмов мудрецов, вспомнить в нужный момент стихи, соответствующие сезону или настроению, правильно и тонко подбирать одежду — согласно статусу, сезону и случаю. Музицирование, знание церемониала, исполнение танцев и стихосложение были не просто хобби, а проявлением высокого духа. Умение вести вежливые разговоры, сочинять утончённые дневники и обмениваться стихами с дамами составляли суть хэйанского идеала — жить в мире, где каждое слово, жест и шелест шёлковых одежд наполнены символическим смыслом.

Такое представление о высшем сословии поддерживалось и буддийскими верованиями. Сам факт рождения в знатной семье считался результатом благой кармы — воздаяния за добродетельную жизнь в прежних воплощениях. Если человек рождён богатым, благородным, талантливым — значит, он это заслужил. А нищета, болезни и тяжёлый труд крестьянина или слуги объяснялись как следствие грехов прошлого. Эта идея, заимствованная у китайцев и адаптированная под японскую традицию, закрепляла социальное неравенство на уровне космического порядка.

Получалась удобная и стройная картина: аристократ безмятежно живёт среди поэзии и ритуалов, потому что в прошлом был праведным. Крестьянин страдает — потому что в прошлом согрешил. Такой мир казался вечным и гармоничным. Но история знает предел терпению — и рано или поздно на смену изящным поэтам и эстэтам придут люди, умеющие обращаться не с кистью, а с мечом.

Из Коронационного альбома императора Александра III. Парадный спектакль.

Баран и Средневековье

Барашек — точнее, ягнёнок, агнец — с древности воплощал чистоту, доброту и наивность. В христианской символике он занял особое место: агнец стал образом самого Христа, добровольно принесённого в жертву ради искупления грехов мира. Эта идея — Агнец Божий, несущий на себе грехи человеческие — была зафиксирована уже в раннехристианскую эпоху и оставалась центральной для всего Средневековья.

Неудивительно, что образ агнца проник не только в церковное искусство, но и в мир светских символов. Знаменитая золотая монета французских королей XIII–XIV веков — agnel — носила на аверсе изображение Агнца Божьего с крестом. Она была введена при Людовике IX Святом, продолжала чеканиться при Иоанне II Доброму и Филиппе IV Красивом. В народной речи монету быстро прозвали «барашком» (mouton), и это прозвище настолько прижилось, что постепенно вытеснило официальное название даже из обихода образованных сословий.

Не менее популярен был и образ «доброго пастыря» — Христа, заботливо несущего на плечах ягнёнка или окружённого овцами. Этот мотив часто появлялся в мозаиках, фресках, миниатюрах и витражах. Он отсылал не только к Евангелию, но и к идеалу правителя или священника как заботливого стража своей «паствы».

Связь овцы с идеалами святости и добродетели проявилась и в рыцарской культуре. Когда бургундский герцог Филипп Добрый учреждал Орден Золотого руна, он выбрал именно этот образ в качестве символа. Вдохновлённый мифом о походе аргонавтов за золотым руном, Филипп наделил орден ещё и христианским смыслом: образ золотого руна ассоциировался с жертвенностью Агнца и идеей крестового похода, который герцог мечтал организовать всю свою жизнь — но так и не осуществил.

Однако Средневековье никогда не было однозначным. Рядом с возвышенным образом агнца сосуществовал и противоположный — глупого, упрямого и безвольного барана, следующего за стадом куда угодно, даже в погибель. Выражение «глуп как баран» закрепилось ещё в ту эпоху и продолжает жить в языке по сей день.

Открытие дня: Олег тоже Лёлик

Рыцари. База.

Примерно к началу второго тысячелетия формируется классическая схема трёхчастного деления христианского общества: на священников, воинов и крестьян. Эта теория трёх сословий, зафиксированная в трудах епископов Северной Франции — Адальберона Ланского и Герарда Камбрезийского — становится ключевой моделью понимания средневекового общества. Каждый класс выполнял свою функцию: «молящиеся» — духовенство, «воюющие» — рыцари и феодалы, «работающие» — крестьяне, обеспечивавшие материальное существование.

Особняком в этой системе стоит сословие воинов — рыцарство, образовавшееся как особый институт феодальной знати. В исторических источниках под рыцарством понимают как всю светскую феодальную верхушку, так и узкий круг мелких и средних феодалов, стоявших в оппозиции крупной знати. Рыцари выделялись своим особым образом жизни, системой ценностей и чёткими социальными критериями: благородным происхождением, военной службой и владением сеньориальными правами над зависимыми крестьянами.

Правда, благородное происхождение не всегда было обязательным условием. Воинские заслуги или богатство позволяли получить рыцарский титул и даже купить его. В XIII веке в Англии рыцарство становилось правом и обязанностью для свободных землевладельцев с доходом не менее 20 фунтов стерлингов. В Германии многие рыцари происходили из министериалов — слуг короля и крупных магнатов, зачастую из несвободных. Наследственность рыцарства также варьировалась: степень замкнутости класса менялась в зависимости от страны и времени.

Главной задачей рыцарей была война. К XI веку военная служба стала монополией аристократии. Войны — будь то крестьянские восстания, феодальные конфликты, внешние нашествия или походы на чужие земли — становились повседневной реальностью. Феодальная война — это и способ решения споров, и восстановление чести, и средство обогащения через грабеж. Власть принадлежала сильнейшему — государство, каким мы его знаем, отходит на второй план. Господин в своей земле — суверен, закон и власть в одном лице, не признающий чужих норм и правил.

Символы этой воинственной эпохи — замки, доспехи и оружие. Земли были раздроблены, повсюду строились крепости, готовились к обороне. В этом суровом мире рыцари чувствовали себя как дома — они жили для войны и война была их стихией. Их жизнь требовала силы, выносливости и мастерства владения оружием.

Рыцарь сражался верхом, облачённый в тяжёлые доспехи, общий вес которых мог достигать 50–80 килограммов. Включая кольчугу — рубаху из металлических колец с капюшоном, а позже — латы из цельных металлических пластин, доспехи совершенствовались для защиты от нового огнестрельного оружия. Щиты сначала были большими и тяжёлыми, затем постепенно уменьшались, приобретая треугольную форму с геральдическими рисунками.

Главным оружием рыцаря был меч — не просто боевой инструмент, а священный символ статуса и чести. Мечи освящали, дарили имена и хранили как реликвии, в эфесе часто помещали мощи святых. Известны легендарные мечи, например, Роланда — Дюрандаль и меч Карла Великого — Джойоз. Мечи были длинными, массивными, с острыми клинками, а в XIV веке появились тяжёлые двуручные мечи, предназначенные для пробивания тяжёлых доспехов.

Второе главное оружие — копьё, длинной до 4,5 метра, с цветным древком и наконечником. В бою рыцари использовали его с разных позиций, используя силу движения коня для смертельного удара. Кроме мечей и копий, применялись палицы, кинжалы, боевые бичи и топоры с крюками — предшественники алебард.

Не менее тщательно, чем самого рыцаря, вооружали и его боевого коня. Латный конь должен был быть сильным, выносливым, послушным и не бояться сражения. Его защищали чепраком и наглавником — кожаными или металлическими, с металлическими пластинами для защиты.

#истбаза

Мудрые дореволюционные наставления для семейной жизни с открытки

Икебана - это понт

Сегодня икебана часто воспринимается как хобби для утончённых японских домохозяек — вроде чайной церемонии, только с цветами. Но это заблуждение: до XIX века и чай, и икебана были мужским занятием, и женщины имели к ним весьма ограниченный доступ.

Любовь японцев к цветам — это не просто эстетика, а культурный код, уходящий в эпоху Хэйан. В поэзии воспевали пышные пионы, утончённые хризантемы, нежные ирисы. В росписях дворцов и храмов цветы появлялись в изящных вазах, а на придворных состязаниях хана-авасэ участники соперничали, подбирая такие композиции, чтобы ваза и цветок усиливали красоту друг друга.

Самые глубокие корни икебаны уходят в VII век, когда цветы подносили буддийским божествам, но делали это не хаотично, а символично. Один из первых «инструктажей» в этом искусстве привёз из Китая посол Оно-но Имоко: триада стеблей — длинный в центре и два покороче по бокам — символизировала буддийскую триаду. Сам Имоко стал настоятелем храма Роккакудо в Киото, откуда позже выросла школа Икэнобо — старейшая и крупнейшая в истории японской икебаны.

Сборник «Сэндэнсё», созданный монахами этой школы, описывал 53 типа цветочных композиций для разных случаев: от свадьбы до проводов на войну. Сёгун Асикага Ёсимаса превратил Икэнобо в придворных мастеров цветов, а император Го-Мидзуноо в XVII веке стал их щедрым покровителем.

В Икэнобо верили, что икебана — не просто украшение, а способ духовного поиска: «искать и находить зерно просветления перед лицом ветра, обдувающего лепестки и листья». Композиция превращалась в символический пейзаж: стебель вечнозелёного растения — священная гора, вьюн или ива — тенистый лес, белые цветы — водопад, цветущий куст — предгорья.

В XVI веке расцвёл стиль рикка — высокие, сложные композиции из 7–11 крупных ветвей, достойные домов знатных семей. Хидэёси, правитель, известный страстью к роскоши, любил рикка в гигантских масштабах — дворцы заполняли цветочные горы. Чайный мастер Рикю смотрел на это с тихим презрением.

В чайном доме цветы должны были быть скромными и естественными, без вычурности, — в стиле нагэ-ирэ («вброшенное»), когда несколько стеблей в удачно подобранной вазе создают совершенство. Легенда рассказывает, как Хидэёси захотел увидеть редкий пурпурный вьюнок в саду Рикю. Прибыв, он увидел, что все цветы вырваны, остался лишь песок и галька. Раздражённый правитель вошёл в чайный домик — и там, в нише токонома, стоял один-единственный идеальный цветок вьюнка, в древней бронзовой китайской вазе. Вот так выглядела философия простоты.

Со временем искусство икебаны разделилось на строгие, ритуальные стили и более свободные, для повседневных композиций. Но в любом случае оно всегда оставалось тем, чем было изначально — не просто работой с цветами, а попыткой уловить красоту мимолётного момента и придать ему вечную форму.

#япония