Калека против Федора
В XIV веке, когда границы мира ещё не были прочерчены на картах, а скорее угадывались в паломничествах и рассказах, новгородский архиепископ Василий Калека решил вступить в спор о самом недосягаемом — о рае.
Его прозвище «Калека» вовсе не про немощь, а про путь: странник, человек, который видел больше, чем дозволено большинству. Он доходил до самого Константинополь, до Царьграда — города, который для северных земель уже сам по себе был почти границей известного мира. И вот этот человек, привыкший измерять пространство дорогами, берётся рассуждать о месте, куда не ведёт ни одна.
Поводом стал вызов. Тверской епископ Федор Тверской позволил себе сомнение: рай небесный — выдумка, а существование земного рая и вовсе под вопросом. Вольнодумство для XIV века звучало почти как вызов порядку мироздания.
Ответ Василия оформился в небольшой трактат — послание, но по сути это не просто письмо, а обвинение. Он не спорит мягко, не рассуждает отвлечённо — он разоблачает. Для него сомнение Фёдора не ошибка, а почти духовное преступление, требующее обличения.
В этом тексте чувствуется не только богословие, но и опыт человека, который привык подтверждать истину дорогой. Если есть путь до Царьграда, значит, есть и путь — пусть и не человеческий — к раю. И потому сомнение в нём звучит как отказ признать саму структуру мира, где видимое и невидимое соединены.
На основе отрывка из книги Ивана Давыдова «Люди и города»
#русскаяистория
В XIV веке, когда границы мира ещё не были прочерчены на картах, а скорее угадывались в паломничествах и рассказах, новгородский архиепископ Василий Калека решил вступить в спор о самом недосягаемом — о рае.
Его прозвище «Калека» вовсе не про немощь, а про путь: странник, человек, который видел больше, чем дозволено большинству. Он доходил до самого Константинополь, до Царьграда — города, который для северных земель уже сам по себе был почти границей известного мира. И вот этот человек, привыкший измерять пространство дорогами, берётся рассуждать о месте, куда не ведёт ни одна.
Поводом стал вызов. Тверской епископ Федор Тверской позволил себе сомнение: рай небесный — выдумка, а существование земного рая и вовсе под вопросом. Вольнодумство для XIV века звучало почти как вызов порядку мироздания.
Ответ Василия оформился в небольшой трактат — послание, но по сути это не просто письмо, а обвинение. Он не спорит мягко, не рассуждает отвлечённо — он разоблачает. Для него сомнение Фёдора не ошибка, а почти духовное преступление, требующее обличения.
В этом тексте чувствуется не только богословие, но и опыт человека, который привык подтверждать истину дорогой. Если есть путь до Царьграда, значит, есть и путь — пусть и не человеческий — к раю. И потому сомнение в нём звучит как отказ признать саму структуру мира, где видимое и невидимое соединены.
На основе отрывка из книги Ивана Давыдова «Люди и города»
#русскаяистория
🔥6👍4
Гита Уэссекская родилась дочерью последнего англосаксонского короля Англии Гарольда II. Её ранняя жизнь пришлась на время катастрофы: в 1066 году, после гибели отца в битве при Гастингсе, старая английская знать была сметена нормандским завоеванием. Гита, как и многие представители побеждённой династии, оказалась в изгнании.
Сначала — Фландрия, затем Дания, где при дворе короля Свена II Эстридсена нашли приют её родственники. Но судьба распорядилась неожиданно: в 1070-х годах Гита выходит замуж за Владимира Мономаха, тогда ещё князя Смоленского. Так англосаксонская принцесса оказывается на Руси, став частью другой политической и культурной реальности.
Она была матерью Мстислава Великого — одного из самых значительных правителей Киевской Руси. Возможно, именно она родила и Юрия Долгорукого, будущего основателя Москвы, но этот вопрос до сих пор остаётся предметом споров среди историков.
Её потомство разошлось по разным концам Европы. Через Мстислава Гита стала прародительницей датских королей и английских монархов, включая Эдуарда III. Если же учитывать возможную связь с Юрием Долгоруким, то через него её линия ведёт к Александру Невскому и далее — к московским великим князьям и царям.
С жизнью Гиты связана и почти легендарная история. Её сын Мстислав однажды получил тяжёлую рану на охоте: медведь распорол ему живот, и его жизнь висела на волоске. Гита молилась святому Пантелеимону — и, согласно преданию, в ту же ночь юноше явился во сне исцелитель, а затем и наяву пришёл с лекарствами и спас его. В благодарность Гита пожертвовала крупную сумму монастырю в Кёльне и дала обет отправиться в паломничество в Иерусалим.
Возможно, именно это паломничество и стало её последним путём: по одной версии, она умерла в 1098 году на Востоке. По другой — прожила дольше и скончалась около 1107 года на Руси. Есть и мнение, что Владимир Мономах вступил во второй брак ещё при её жизни, что добавляет в её биографию дополнительные вопросы.
#русскаяистория
Сначала — Фландрия, затем Дания, где при дворе короля Свена II Эстридсена нашли приют её родственники. Но судьба распорядилась неожиданно: в 1070-х годах Гита выходит замуж за Владимира Мономаха, тогда ещё князя Смоленского. Так англосаксонская принцесса оказывается на Руси, став частью другой политической и культурной реальности.
Она была матерью Мстислава Великого — одного из самых значительных правителей Киевской Руси. Возможно, именно она родила и Юрия Долгорукого, будущего основателя Москвы, но этот вопрос до сих пор остаётся предметом споров среди историков.
Её потомство разошлось по разным концам Европы. Через Мстислава Гита стала прародительницей датских королей и английских монархов, включая Эдуарда III. Если же учитывать возможную связь с Юрием Долгоруким, то через него её линия ведёт к Александру Невскому и далее — к московским великим князьям и царям.
С жизнью Гиты связана и почти легендарная история. Её сын Мстислав однажды получил тяжёлую рану на охоте: медведь распорол ему живот, и его жизнь висела на волоске. Гита молилась святому Пантелеимону — и, согласно преданию, в ту же ночь юноше явился во сне исцелитель, а затем и наяву пришёл с лекарствами и спас его. В благодарность Гита пожертвовала крупную сумму монастырю в Кёльне и дала обет отправиться в паломничество в Иерусалим.
Возможно, именно это паломничество и стало её последним путём: по одной версии, она умерла в 1098 году на Востоке. По другой — прожила дольше и скончалась около 1107 года на Руси. Есть и мнение, что Владимир Мономах вступил во второй брак ещё при её жизни, что добавляет в её биографию дополнительные вопросы.
#русскаяистория
🔥8👍7❤2
Культурная сверхдержава
С 1960-х годов Япония прочно ассоциировалась с передовой электроникой — транзисторами, телевизорами, магнитофонами, а позже компьютерами и игровыми приставками. Но в XXI веке страна переизобрела себя заново. Теперь её главный экспортный товар — не железки, а образы: аниме, манга, мода, музыка и даже лапша быстрого приготовления. Япония стала не просто экономической, а культурной сверхдержавой, и этот феномен получил название «Cool Japan» — «Классная Япония».
Японская поп-культура начала проникать на международные рынки ещё в 1980-х, но настоящий прорыв случился с приходом интернета. Манга и аниме, J-pop и странные модные субкультуры, высококлассный рамэн и суши — всё это стало доступно каждому, у кого есть доступ в Сеть. Зарубежные потребители, особенно молодёжь, открыли для себя новый удивительный мир, и спрос на японские товары буквально вдохнул новую жизнь в экономику страны, переживавшую затяжную рецессию. К началу 2000-х японское правительство наконец осознало, каким сокровищем владеет. Идея «мягкой силы» — способности влиять на другие страны не пушками или деньгами, а привлекательностью своей культуры — стала ключевой в новой стратегии национального брендинга.
Америка долгие годы продавала миру свою мечту через Голливуд, рок-музыку, джинсы Levi’s и «Макдоналдс». Американские ценности — индивидуализм, мужественность, чёткое разделение добра и зла — упаковывались в яркую обёртку блокбастеров. Япония предложила нечто принципиально иное. Её герои часто неоднозначны, сомневаются, действуют сообща, а главное — они… милые. Каваии — слово, которое в 1970-х годах стало важнейшей эстетической категорией японской поп-культуры и до сих пор остаётся самым частотным в японской речи. Оно означает «милый, трогательный, восхитительный и уязвимый». Каваии — это не просто стиль, это философия, отражающая японские ценности: кооперацию, анимизм, внимание к эстетическим деталям. Может показаться странным, что страна строит мягкую силу на «ми-ми-ми», но факт остаётся фактом: умение управлять каналами коммуникации и вкусами потребителей даёт колоссальные преимущества.
Как и в эпоху Эдо, сегодня аниме, манга и видеоигры существуют в тесной связке. Они влияют на моду и торговлю, а те, в свою очередь, подпитывают новые медийные проекты. Тренды возникают и исчезают с головокружительной скоростью, создавая вечный двигатель культурного производства. Показательный пример — эволюция самого каваии. В конце 1990-х годов невероятный коммерческий успех выпал на долю Tarepanda — «Ленивой панды», усталого зверька, лежащего на животике. Вслед за ним появилась целая плеяда поникших, летаргических персонажей. Милота перестала быть синонимом энергичного счастья — она стала сложнее, глубже, рефлексивнее. Так каваии отражает перемены в обществе и психике.
#япония
С 1960-х годов Япония прочно ассоциировалась с передовой электроникой — транзисторами, телевизорами, магнитофонами, а позже компьютерами и игровыми приставками. Но в XXI веке страна переизобрела себя заново. Теперь её главный экспортный товар — не железки, а образы: аниме, манга, мода, музыка и даже лапша быстрого приготовления. Япония стала не просто экономической, а культурной сверхдержавой, и этот феномен получил название «Cool Japan» — «Классная Япония».
Японская поп-культура начала проникать на международные рынки ещё в 1980-х, но настоящий прорыв случился с приходом интернета. Манга и аниме, J-pop и странные модные субкультуры, высококлассный рамэн и суши — всё это стало доступно каждому, у кого есть доступ в Сеть. Зарубежные потребители, особенно молодёжь, открыли для себя новый удивительный мир, и спрос на японские товары буквально вдохнул новую жизнь в экономику страны, переживавшую затяжную рецессию. К началу 2000-х японское правительство наконец осознало, каким сокровищем владеет. Идея «мягкой силы» — способности влиять на другие страны не пушками или деньгами, а привлекательностью своей культуры — стала ключевой в новой стратегии национального брендинга.
Америка долгие годы продавала миру свою мечту через Голливуд, рок-музыку, джинсы Levi’s и «Макдоналдс». Американские ценности — индивидуализм, мужественность, чёткое разделение добра и зла — упаковывались в яркую обёртку блокбастеров. Япония предложила нечто принципиально иное. Её герои часто неоднозначны, сомневаются, действуют сообща, а главное — они… милые. Каваии — слово, которое в 1970-х годах стало важнейшей эстетической категорией японской поп-культуры и до сих пор остаётся самым частотным в японской речи. Оно означает «милый, трогательный, восхитительный и уязвимый». Каваии — это не просто стиль, это философия, отражающая японские ценности: кооперацию, анимизм, внимание к эстетическим деталям. Может показаться странным, что страна строит мягкую силу на «ми-ми-ми», но факт остаётся фактом: умение управлять каналами коммуникации и вкусами потребителей даёт колоссальные преимущества.
Как и в эпоху Эдо, сегодня аниме, манга и видеоигры существуют в тесной связке. Они влияют на моду и торговлю, а те, в свою очередь, подпитывают новые медийные проекты. Тренды возникают и исчезают с головокружительной скоростью, создавая вечный двигатель культурного производства. Показательный пример — эволюция самого каваии. В конце 1990-х годов невероятный коммерческий успех выпал на долю Tarepanda — «Ленивой панды», усталого зверька, лежащего на животике. Вслед за ним появилась целая плеяда поникших, летаргических персонажей. Милота перестала быть синонимом энергичного счастья — она стала сложнее, глубже, рефлексивнее. Так каваии отражает перемены в обществе и психике.
#япония
👍5🔥4❤2
Японские нелихие 90-е
Япония конца 1980-х казалась страной, где деньги растут на деревьях. Корпорации скупали американские небоскребы, туристы в Париже и Нью-Йорке тратили состояния, а биржевой индекс Никкэй взлетал до небес. Но у этого праздника жизни была тёмная сторона: почти все инвестиции финансировались рискованными банковскими кредитами, а главным товаром стала земля.
Спекуляции надули пузырь невиданных размеров. Цены на недвижимость росли так бешено, что к 1989 году территория Императорского дворца в центре Токио — всего 7,5 квадратных километров — на бумаге стоила дороже, чем вся недвижимость Калифорнии. Общая стоимость земли в Японии оказалась на 50% выше, чем всей земли на планете, вместе взятой . Банки раздавали кредиты направо и налево, обеспеченные постоянно дорожающей недвижимостью. Казалось, этот карточный домик будет расти вечно.
Но в 1990 году правительство наконец забеспокоилось и резко подняло процентные ставки, пытаясь остудить перегретую экономику. Эффект оказался катастрофическим. Кредитный кризис ударил по заёмщикам, которые не могли ни расплатиться с долгами, ни продать стремительно дешевеющие активы. Пузырь лопнул. Рынок недвижимости рухнул, утянув за собой бумажные активы на сумму в триллион долларов.
Индекс Никкэй, ещё недавно бивший рекорды, обвалился более чем на 80% и с тех пор так и не смог полностью восстановиться. Корпорации банкротились одна за другой, безработица росла, а обычные семьи, вложившие сбережения в акции и землю, разорялись. Потребление упало, страна вползла в дефляционную спираль, из которой не могла выбраться больше десятилетия.
Правительство пыталось спасти ситуацию, вливая в банки сотни миллиардов долларов. Основные финансовые институты получили около 600 миллиардов госпомощи на санацию — по сути, налогоплательщики заплатили за чужие спекуляции. Но это лишь замедлило падение, не остановив его.
Экономисты до сих пор спорят, можно ли было избежать коллапса. Но ясно одно: Япония 1990-х стала классическим примером того, как кредитное изобилие и вера в бесконечный рост приводят к краху. "Потерянное десятилетие" растянулось на три, страна так и не вернулась к прежним темпам роста, а воспоминания о годах, когда императорский дворец стоил целого американского штата, остались горьким уроком для всего мира.
#япония
Япония конца 1980-х казалась страной, где деньги растут на деревьях. Корпорации скупали американские небоскребы, туристы в Париже и Нью-Йорке тратили состояния, а биржевой индекс Никкэй взлетал до небес. Но у этого праздника жизни была тёмная сторона: почти все инвестиции финансировались рискованными банковскими кредитами, а главным товаром стала земля.
Спекуляции надули пузырь невиданных размеров. Цены на недвижимость росли так бешено, что к 1989 году территория Императорского дворца в центре Токио — всего 7,5 квадратных километров — на бумаге стоила дороже, чем вся недвижимость Калифорнии. Общая стоимость земли в Японии оказалась на 50% выше, чем всей земли на планете, вместе взятой . Банки раздавали кредиты направо и налево, обеспеченные постоянно дорожающей недвижимостью. Казалось, этот карточный домик будет расти вечно.
Но в 1990 году правительство наконец забеспокоилось и резко подняло процентные ставки, пытаясь остудить перегретую экономику. Эффект оказался катастрофическим. Кредитный кризис ударил по заёмщикам, которые не могли ни расплатиться с долгами, ни продать стремительно дешевеющие активы. Пузырь лопнул. Рынок недвижимости рухнул, утянув за собой бумажные активы на сумму в триллион долларов.
Индекс Никкэй, ещё недавно бивший рекорды, обвалился более чем на 80% и с тех пор так и не смог полностью восстановиться. Корпорации банкротились одна за другой, безработица росла, а обычные семьи, вложившие сбережения в акции и землю, разорялись. Потребление упало, страна вползла в дефляционную спираль, из которой не могла выбраться больше десятилетия.
Правительство пыталось спасти ситуацию, вливая в банки сотни миллиардов долларов. Основные финансовые институты получили около 600 миллиардов госпомощи на санацию — по сути, налогоплательщики заплатили за чужие спекуляции. Но это лишь замедлило падение, не остановив его.
Экономисты до сих пор спорят, можно ли было избежать коллапса. Но ясно одно: Япония 1990-х стала классическим примером того, как кредитное изобилие и вера в бесконечный рост приводят к краху. "Потерянное десятилетие" растянулось на три, страна так и не вернулась к прежним темпам роста, а воспоминания о годах, когда императорский дворец стоил целого американского штата, остались горьким уроком для всего мира.
#япония
👍8🔥4
Forwarded from кутёжный нэпман🎩
Что-то очень необычное:
Троцкий в образе Георгия-победоносца
Из журнала к 5-летию создания РККА
1923 год
Рисунок В. Дени
#артефактэпохи
Троцкий в образе Георгия-победоносца
Из журнала к 5-летию создания РККА
1923 год
Рисунок В. Дени
#артефактэпохи
🔥8👎2🤔1
Откуда Иван Грозный взял звание царя. Ну то есть, Цезаря.
Тут без Рюрика и Гостомысла не обойтись.
История о призвании варягов — одна из самых узнаваемых сцен древнерусского прошлого. В её поздней версии появляется фигура Гостомысла — мудрого вождя ильменских словен, который якобы убеждает соплеменников: земля наша богата и обильна, да порядка в ней нет. И тогда, по его совету, отправляются послы к варягам — за властью, за «нарядом», за устройством государства. Звучит почти как начало легенды. И, по сути, ею и является.
Если присмотреться внимательнее, Гостомысл — персонаж сравнительно поздний. Он появляется лишь в XVI веке в тексте с характерным названием — «Сказание о князьях Владимирских». Это не просто историческое сочинение, а текст с вполне конкретной задачей: обосновать происхождение московских государей, вписать их в большую — и как можно более древнюю — европейскую историю власти.
Авторы «Сказания» идут далеко: они выводят род русских правителей от самого императора Августа. В их версии у него был брат Прус, от которого якобы происходил Рюрик — тот самый варяг, призванный на Русь. Гостомысл здесь становится удобной фигурой: именно он приглашает Рюрика, формулируя знаменитое «придите и володейте нами».
Но если заглянуть в более ранние летописи, картина оказывается иной. Там нет ни Гостомысла, ни ярко выраженного лидера. Решение пригласить варягов принимают «племена славянские» — коллективно, как бы всем миром. Это уже не история о мудром вожде, а почти народное собрание. Такое распределение ролей в XVI веке выглядело не слишком удобным. В эпоху укрепляющегося самодержавия идея коллективного решения уступает место образу единоличного предводителя. Историю аккуратно «редактируют», придавая ей более иерархичный и политически полезный вид.
В Европе на эти генеалогические построения смотрели с иронией. Попытки московских правителей приписать себе родство с римскими императорами казались, мягко говоря, натянутыми. Хотя у самих там родословные часто приклеены к Риму старой жевачкой. Однако внутри самой Московии подобные тексты воспринимались всерьёз. Особенно серьезно к этому относился Иван Четвертый. Отсюда и Цезарь-Царь.
За мысль спасибо книге Ивана Давыдова «Люди и города»
#русскаяистория
Тут без Рюрика и Гостомысла не обойтись.
История о призвании варягов — одна из самых узнаваемых сцен древнерусского прошлого. В её поздней версии появляется фигура Гостомысла — мудрого вождя ильменских словен, который якобы убеждает соплеменников: земля наша богата и обильна, да порядка в ней нет. И тогда, по его совету, отправляются послы к варягам — за властью, за «нарядом», за устройством государства. Звучит почти как начало легенды. И, по сути, ею и является.
Если присмотреться внимательнее, Гостомысл — персонаж сравнительно поздний. Он появляется лишь в XVI веке в тексте с характерным названием — «Сказание о князьях Владимирских». Это не просто историческое сочинение, а текст с вполне конкретной задачей: обосновать происхождение московских государей, вписать их в большую — и как можно более древнюю — европейскую историю власти.
Авторы «Сказания» идут далеко: они выводят род русских правителей от самого императора Августа. В их версии у него был брат Прус, от которого якобы происходил Рюрик — тот самый варяг, призванный на Русь. Гостомысл здесь становится удобной фигурой: именно он приглашает Рюрика, формулируя знаменитое «придите и володейте нами».
Но если заглянуть в более ранние летописи, картина оказывается иной. Там нет ни Гостомысла, ни ярко выраженного лидера. Решение пригласить варягов принимают «племена славянские» — коллективно, как бы всем миром. Это уже не история о мудром вожде, а почти народное собрание. Такое распределение ролей в XVI веке выглядело не слишком удобным. В эпоху укрепляющегося самодержавия идея коллективного решения уступает место образу единоличного предводителя. Историю аккуратно «редактируют», придавая ей более иерархичный и политически полезный вид.
В Европе на эти генеалогические построения смотрели с иронией. Попытки московских правителей приписать себе родство с римскими императорами казались, мягко говоря, натянутыми. Хотя у самих там родословные часто приклеены к Риму старой жевачкой. Однако внутри самой Московии подобные тексты воспринимались всерьёз. Особенно серьезно к этому относился Иван Четвертый. Отсюда и Цезарь-Царь.
За мысль спасибо книге Ивана Давыдова «Люди и города»
#русскаяистория
❤6🔥6👏5
Свои среди чужих, чужие среди своих
В 1990 году японское правительство столкнулось с неожиданной проблемой: экономике позарез нужны были рабочие руки, но пускать в страну "посторонних" не позволяла вековая вера в уникальность и однородность японской нации. Решение нашли изящное и одновременно парадоксальное — открыть двери для потомков японских эмигрантов, никкэй, которые уехали в Южную Америку ещё в начале XX века спасаться от бедности .
Логика была проста: у них японская кровь, значит, они легко впишутся в общество, даже если не знают языка и понятия не имеют о местных обычаях. Власти создали специальную визовую категорию для "иностранцев японского происхождения", и с этого момента в Японию хлынул поток никкэй — в основном из Бразилии и Перу. Всего за несколько лет въехало более 280 000 человек . Сан-Паулу, кстати, до сих пор остаётся вторым в мире городом по числу японцев после Токио — история сделала крутой поворот.
Изначально их с радостью брали на крупные заводы автомобильных и электронных гигантов. Но чем больше производство уходило в Китай и другие страны с дешёвой рабочей силой, тем менее надёжной становилась эта занятость. К 2001 году каждый четвёртый бразильский никкэй в Японии оказался без работы .
А дальше начались проблемы, которых никто не предвидел. Дети никкэй попадали в японские школы и тонули в языковом барьере — специальных программ для них не было . Взрослые сталкивались с дискриминацией при аренде жилья и доступе к госуслугам. В районах с высокой концентрацией бразильцев некоторые магазины просто вывешивали таблички: "Бразильцев одновременно — не больше двух", боясь краж. Дело доходило до судов .
Но самый горький поворот случился в 2009 году, когда грянул мировой финансовый кризис. Правительство предложило безработным никкэй "золотой парашют": $3000 на взрослого и $2000 на каждого члена семьи в обмен на билет домой и обещание никогда не возвращаться . Формулировка была расплывчатой: вернуться разрешат, когда "экономические условия улучшатся". Когда именно — не знал никто .
Лидер бразильского профсоюза в Японии Франсиско Фрейтас назвал это дискриминацией: "Когда никкэй уезжают и не могут вернуться — для нас это унижение"
Молодые бразильцы в возрасте 20-30 лет оказались перед выбором: брать деньги и навсегда прощаться с Японией или оставаться без работы и надежды.
#япония
В 1990 году японское правительство столкнулось с неожиданной проблемой: экономике позарез нужны были рабочие руки, но пускать в страну "посторонних" не позволяла вековая вера в уникальность и однородность японской нации. Решение нашли изящное и одновременно парадоксальное — открыть двери для потомков японских эмигрантов, никкэй, которые уехали в Южную Америку ещё в начале XX века спасаться от бедности .
Логика была проста: у них японская кровь, значит, они легко впишутся в общество, даже если не знают языка и понятия не имеют о местных обычаях. Власти создали специальную визовую категорию для "иностранцев японского происхождения", и с этого момента в Японию хлынул поток никкэй — в основном из Бразилии и Перу. Всего за несколько лет въехало более 280 000 человек . Сан-Паулу, кстати, до сих пор остаётся вторым в мире городом по числу японцев после Токио — история сделала крутой поворот.
Изначально их с радостью брали на крупные заводы автомобильных и электронных гигантов. Но чем больше производство уходило в Китай и другие страны с дешёвой рабочей силой, тем менее надёжной становилась эта занятость. К 2001 году каждый четвёртый бразильский никкэй в Японии оказался без работы .
А дальше начались проблемы, которых никто не предвидел. Дети никкэй попадали в японские школы и тонули в языковом барьере — специальных программ для них не было . Взрослые сталкивались с дискриминацией при аренде жилья и доступе к госуслугам. В районах с высокой концентрацией бразильцев некоторые магазины просто вывешивали таблички: "Бразильцев одновременно — не больше двух", боясь краж. Дело доходило до судов .
Но самый горький поворот случился в 2009 году, когда грянул мировой финансовый кризис. Правительство предложило безработным никкэй "золотой парашют": $3000 на взрослого и $2000 на каждого члена семьи в обмен на билет домой и обещание никогда не возвращаться . Формулировка была расплывчатой: вернуться разрешат, когда "экономические условия улучшатся". Когда именно — не знал никто .
Лидер бразильского профсоюза в Японии Франсиско Фрейтас назвал это дискриминацией: "Когда никкэй уезжают и не могут вернуться — для нас это унижение"
Молодые бразильцы в возрасте 20-30 лет оказались перед выбором: брать деньги и навсегда прощаться с Японией или оставаться без работы и надежды.
#япония
❤7👍6🔥3💔1
Японии в 80-е начали бояться в США
Представьте себе Америку 1980-х: страна переживает не лучшие времена, заводы закрываются, безработица растёт, а по телевизору каждый день показывают новости о том, как японцы скупают всё самое дорогое. И это была не паранойя — японские корпорации действительно тратили миллиарды на приобретение культовых американских активов.
В 1987 году японская страховая компания Yasuda Fire & Marine Insurance выложила за картину Ван Гога «Подсолнухи» 39,9 миллиона долларов — на тот момент это была самая высокая цена в истории, когда-либо заплаченная за произведение искусства . Представьте себе сумму, которая сейчас эквивалентна почти 100 миллионам с учётом инфляции. Картина стала жемчужиной корпоративной коллекции и символом японского экономического могущества.
Sony и Matsushita решили пойти дальше простых покупок и взялись за самое сердце американской культуры — Голливуд. Sony приобрела Columbia Pictures за 3,4 миллиарда долларов в 1989 году, а Matsushita выложила 6,1 миллиарда за MCA Entertainment — владельца Universal Pictures .
Логика была железной: японские производители электроники хотели контролировать не только «железо» (телевизоры и видеомагнитофоны), но и «софт» — фильмы и музыку, которые на этом железе воспроизводятся . Руководители Sony объясняли это просто: «Мы хотим, чтобы нас считали такой же американской компанией, как IBM France считается французской» .
На практике вышло сложнее. Культурные различия и корпоративные традиции оказались сильнее финансовых вливаний. После серии дорогостоящих провалов — особенно выделялся фильм «Последний киногерой» с Шварценеггером — Sony пришлось списать 2,7 миллиарда долларов убытков . Аналитики мрачно шутили: «Японцы не смогли стать достойными родителями для голливудского бизнеса на талантах» .
Японские компании не ограничивались Голливудом. Mitsubishi приобрела легендарный Рокфеллеровский центр в Нью-Йорке — символ американского капитализма . Другие фирмы прибрали к рукам звукозаписывающую компанию CBS Records и знаменитое поле для гольфа Пеббл-Бич, где проводился открытый чемпионат США .
Американские СМИ били тревогу. Газеты пестрели заголовками о «японском вторжении», журналисты писали о том, как азиатские конгломераты скупают душу Америки . В 1992 году вышел бестселлер Майкла Крайтона «Восходящее солнце» — детектив, который многие восприняли как предупреждение о японской экономической угрозе. Голливуд, ещё не отошедший от японских покупок, снял по нему фильм .
Но если посмотреть на цифры, картина складывается любопытная. На пике истерии, в 1987 году, на долю японских компаний приходилось всего 6% всех иностранных приобретений в США . А британцы — о которых почему-то никто не кричал — контролировали 65%! Просто англичане покупали незаметно, без громких заголовков, а Япония стала удобным врагом.
В 1991 году японский экономический пузырь лопнул, и страна вступила в «потерянное десятилетие». Большинство громких покупок оказались убыточными, и японцы постепенно распродавали американские активы . История японского вторжения в Америку стала не столько историей завоевания, сколько историей о том, как легко принять временный успех за вечное господство и как быстро меняются роли на мировой арене.
#япония
Представьте себе Америку 1980-х: страна переживает не лучшие времена, заводы закрываются, безработица растёт, а по телевизору каждый день показывают новости о том, как японцы скупают всё самое дорогое. И это была не паранойя — японские корпорации действительно тратили миллиарды на приобретение культовых американских активов.
В 1987 году японская страховая компания Yasuda Fire & Marine Insurance выложила за картину Ван Гога «Подсолнухи» 39,9 миллиона долларов — на тот момент это была самая высокая цена в истории, когда-либо заплаченная за произведение искусства . Представьте себе сумму, которая сейчас эквивалентна почти 100 миллионам с учётом инфляции. Картина стала жемчужиной корпоративной коллекции и символом японского экономического могущества.
Sony и Matsushita решили пойти дальше простых покупок и взялись за самое сердце американской культуры — Голливуд. Sony приобрела Columbia Pictures за 3,4 миллиарда долларов в 1989 году, а Matsushita выложила 6,1 миллиарда за MCA Entertainment — владельца Universal Pictures .
Логика была железной: японские производители электроники хотели контролировать не только «железо» (телевизоры и видеомагнитофоны), но и «софт» — фильмы и музыку, которые на этом железе воспроизводятся . Руководители Sony объясняли это просто: «Мы хотим, чтобы нас считали такой же американской компанией, как IBM France считается французской» .
На практике вышло сложнее. Культурные различия и корпоративные традиции оказались сильнее финансовых вливаний. После серии дорогостоящих провалов — особенно выделялся фильм «Последний киногерой» с Шварценеггером — Sony пришлось списать 2,7 миллиарда долларов убытков . Аналитики мрачно шутили: «Японцы не смогли стать достойными родителями для голливудского бизнеса на талантах» .
Японские компании не ограничивались Голливудом. Mitsubishi приобрела легендарный Рокфеллеровский центр в Нью-Йорке — символ американского капитализма . Другие фирмы прибрали к рукам звукозаписывающую компанию CBS Records и знаменитое поле для гольфа Пеббл-Бич, где проводился открытый чемпионат США .
Американские СМИ били тревогу. Газеты пестрели заголовками о «японском вторжении», журналисты писали о том, как азиатские конгломераты скупают душу Америки . В 1992 году вышел бестселлер Майкла Крайтона «Восходящее солнце» — детектив, который многие восприняли как предупреждение о японской экономической угрозе. Голливуд, ещё не отошедший от японских покупок, снял по нему фильм .
Но если посмотреть на цифры, картина складывается любопытная. На пике истерии, в 1987 году, на долю японских компаний приходилось всего 6% всех иностранных приобретений в США . А британцы — о которых почему-то никто не кричал — контролировали 65%! Просто англичане покупали незаметно, без громких заголовков, а Япония стала удобным врагом.
В 1991 году японский экономический пузырь лопнул, и страна вступила в «потерянное десятилетие». Большинство громких покупок оказались убыточными, и японцы постепенно распродавали американские активы . История японского вторжения в Америку стала не столько историей завоевания, сколько историей о том, как легко принять временный успех за вечное господство и как быстро меняются роли на мировой арене.
#япония
👍6🔥6❤4
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Самая точная демонстрация сути Священной Римской Империи
❤5💯4👌1