ФИЛОСОФИЯ ПОД СЕМКИ: ФОРМУЛА РУССКОГО МЕТАМОДЕРНА

Мы застряли в культурном тупике, и, кажется, единственный выход из него выглядит как абсурдная шутка. Представьте себе Валю Карнавал, которая прямо посреди тиктока, не прекращая тверкать, начинает читать лекцию о феноменологии духа. Смешно? Возможно. Но именно в этом образе скрывается самая эффективная стратегия выживания и победы в современной информационной войне — Метамодерн.

Чтобы понять, почему это работает, нужно перестать смотреть на культуру линейно и взглянуть на неё диалектически. Мы долго жили в мире Модерна — эпохе бетона, великих идей и суровых мужчин в пиджаках. Это было время, когда содержание тотально доминировало над формой. Если ты умный — ты обязан быть серьезным, а значит, скучным. Истина подавалась как горькая пилюля, которую нужно проглотить ради светлого будущего. Но этот снобизм запер знание в башне из слоновой кости, сделав его невидимым для масс и создав одновременно оружие что способно истребить все живое на Земле.

Маятник неизбежно качнулся в обратную сторону, и нас накрыло Постмодерном — эпохой фантика. Дети взбунтовались против отцов, заявив, что истины нет, есть только игра, ирония и бесконечный хайп. Форма сожрала содержание. Мы научились виртуозно смеяться над всем, деконструировать любые смыслы, но в итоге оказались на руинах, где за яркой, сексуальной, виральной картинкой зияет абсолютная пустота. Это энтропия, упакованная в стразы: она развлекает, но не питает.

И вот сейчас мы уперлись в стену. Нас тошнит от пластиковой пустоты Постмодерна, но вернуться в душную серьезность Модерна мы физически не можем — наш мозг, перепрошитый алгоритмами, уже не воспринимает скуку. Здесь происходит диалектический взрыв — Aufhebung, о котором писали классики. Старая форма умирает, чтобы родить новое качество.

Метамодерн — это не компромисс и не золотая середина. Это двойной бунт. Это бунт разума против пустоты Постмодерна и одновременно бунт формы против стерильности Модерна.

Лучший герой нашего времени — это гопник-философ. Парень, который сидит на корточках в падике, смачно сплевывает шелуху от семечек, а потом, глядя тебе прямо в глаза, поясняет за диалектический материализм и этику Сенеки. Почему этот образ сносит крышу? Потому что он работает как Троянский конь. Вы видите развратную, простую, понятную форму — ваш мозг расслабляется, защита свой-чужой отключается, вы ожидаете развлечения... и в этот момент получаете инъекцию тяжелых смыслов.

Мы привыкли думать, что истина должна быть строгой и целомудренной. Метамодерн ломает этот стереотип об колено. Он говорит: истина может быть грязной, дерзкой, сексуальной, кричащей. Она может быть упакована в мем, в клип, в уличный сленг. Это не упрощение смысла, это его доставка туда, куда «пиджаки» никогда не доберутся.

Мы выбираем быть веселыми гениями, а не унылыми хранителями пыльных фолиантов. Мы берем глубину Модерна и вооружаем её виральностью Постмодерна. И в этом синтезе — единственная возможность вернуть реальности смысл, не усыпив при этом аудиторию.

Почему постиндустриализм — вопрос выживания государства

(и почему этого еще не поняли ни элиты, ни массы)

Эта история не нова. В XIX веке индустриализация выглядела опасной и сомнительной. Аграрные империи с соответствующими армией, традицией и устойчивым укладом казались надёжнее, чем дымящие заводы и социальные эксперименты. Большинство элит не поняли необходимости перехода. Итог известен: страны, не индустриализировавшиеся вовремя, стали колониями — не из-за глупости, а из-за несоответствия новой форме силы.

Сегодня мы снова в такой точке. Только понять её ещё труднее.

Контринтуитивная истина XXI века состоит в том, что государства, не перешедшие к постиндустриальной форме, проиграют — и экономически, и военным образом — несмотря на индустрию, ресурсы и армию.

Постиндустриализм — это не экономика услуг и не вынос производства за рубеж. Постиндустриальное производство не исчезает, а рассредоточивается;
вместо нескольких гигантских центров возникает множество автономных производственных и НИОКР-узлов;
экспоненциальный рост достигается не масштабом одного завода, а параллелизацией экспериментов;
устойчивость обеспечивается не вертикальным контролем, а воспроизводимостью и тиражируемостью решений.
Это не отказ от индустрии, а её дробление, роботизация и вынесение из человеческого труда.

Индустриализация была наглядна: заводы, электростанции, рабочие места, массовые армии.

Постиндустриализм выглядит иначе: децентрализация, автономные узлы, исчезновение привычных профессий, размывание старых социальных гарантий. Для индустриального мышления это выглядит как временный сбой, а не смена эпохи.

Это касается не только элит, но и масс. Элиты продолжают мыслить категориями централизованного роста, управляемой занятости и больших инфраструктурных проектов. Они хвалятся реальными или мнимыми достижениями на этом поприще. И массы, впитывая эти взгляды через СМИ и институты, верят, что всё “наладится” и что нынешний кризис — лишь временное отклонение.

Старый жизненный опыт порождает ложные надежды на то, что вернутся стабильные рабочие места и социальные гарантии за простую, низкоквалифицированную работу; что экономика снова будет вознаграждать сервис и услуги, имеющие всё меньше отношения к реальному производству; что нынешняя занятость — это «настоящая экономика», а не обслуживание сырьевых элит или передержка масс, которые некуда деть; что технологические новости о роботах, ИИ, беспилотных армиях и самовоспроизводящихся фабриках — это футурологические курьёзы; что снова появится чёткая граница между войной и миром, тылом и фронтом, и можно "переждать" конфликт, ничего не меняя.

Верхи и низы удивительно едины в этом самоуспокоении. Но реальность уже другая. Роботы и ИИ уже в десятки и сотни раз быстрее человека.
Беспилотные системы стирают границу между фронтом и тылом.
Производство становится мобильным, распределённым и быстро адаптируемым.
Экспоненциальный рост больше не требует концентрации людей — он требует параллельных автономных контуров развития.

В этих условиях старая индустриальная форма становится столь же уязвимой, как аграрные государства были уязвимы перед индустриальными армиями. Крупные города, единые производственные центры, медленные согласовательные циклы и централизованные НИОКР не приспособлены к постиндустриальной войне и конкуренции.

Для адаптации вооружений и технологий, устойчивости к ударам по центрам, политической и
экономической самостоятельности необходимо ускоряющееся экспоненциальное развитие.

Централизованные системы структурно не способны на это. Они отбирают не лучшие, а наименее рискованные идеи. Радикальные концепции гибнут ещё на стадии согласований.

В распределённой системе автономных узлов риск локализован. Ошибки не фатальны. Успешные решения быстро копируются и усиливают всю систему. Развитие идет там, где риск децентрализован,
а успех масштабируется без борьбы за бюджеты и власть. Пример: народный ВПК.

История показывает: такие трансформации редко бывают мягкими. Но, осознав происходящее заранее, можно попытаться сделать переход более мягким и управляемым.

@ntstg

Дорогие друзья! Спасибо всем, кто присоседился к каналу. Для новичков и старичков напоминаю, что в закрепе канала материалы, имеющие наибольшую ценность, ссылки на начало, по сути, установочных системных сообщений для канала.

Всем тем, кто ищет интеллектуальной переработки реальности, рефлексии и выхода из тупика, посвящается!

Читайте, комментируйте и спорьте, на этом канале нет ничего важнее вашего мнения и нашей дискуссии!

Среди коммунистов всегда найдутся люди, которые утверждают, что никакого идеологического кризиса не существует. Дескать, это на Западе левые деградировали и не понимают, чего хотят, а у нас всё в порядке, у нас есть ответ капитализму. Мы предлагаем бесклассовое общество, где все трудятся на общее благо, где нет олигархов и нищеты, где исчезают национальные конфликты и войны.

С этим трудно спорить. У коммунистов действительно есть образ будущего, к которому можно обратиться. Тот, кто утверждает, что коммунизм ничего не предлагает, ошибается, и в полемике всегда будет проигрывать тем, кто этим образом оперирует.

Однако современный идеологический кризис связан вовсе не с отсутствием образа будущего. И не с тем, что этот образ якобы устарел и нуждается в косметическом обновлении, как говорил, например, Алексей Сафронов.

Коммунизм в начале XX века был силён не только тем, что обещал светлое будущее, но и тем, что радикально менял суровое настоящее. Он реально давал людям новые возможности: массовую грамотность, индустриализацию, новую культуру, новые сферы занятости, новые социальные идентичности и новые социальные лифты. Именно поэтому он воспринимался как движение вперёд. Он был революционен не лозунгами, а тем, что давал возможность жить по-новому.

Сегодня ситуация иная. Современный коммунизм действует уже не в аграрном и не в раннем индустриальном обществе, а в постиндустриальном мире. Население в целом образовано, индустриализация пройдена, массовая миграция в города уже давно завершена.

Современный коммунизм не предлагает ничего принципиально нового, он предлагает возврат к старому. Вернем заводы, которые мы потеряли, вернем советскую культуру и дружбу народов, повысим уровень образования, уберем олигархов и так далее.

Это полезно с точки зрения государства и экономики, но совершенно непонятно с точки зрения простого человека. А ему-то это зачем? Что в его жизни принципиально изменится? Людей мотивирует не долг и не величие, а ощущение пользы лично для себя. Люди должны хотеть будущего, предвкушать его, открывать его. Будущее — это путешествие для каждого. Оно не всегда может закончиться хорошо, но оно должно давать чувство первооткрывателя.

А коммунизм этого чувства не даёт. Коммунисты больше не первооткрыватели. Они консерваторы, спекулирующие на бедствиях людей. С коммунизмом нет чувства движения вперёд — есть чувство компенсации. Коммунисты спекулируют на компенсации за обиды, которые доставляет современное общество. Они предлагают не новое, а реставрацию старого: возврат к индустриальным формам занятости, социальному однообразию, дисциплине, обязаловке. Мы уже знаем что такое коммунизм, мы уже жили при коммунизме, мы знаем как это работает, это больше не цепляет.

Люди не хотят светлого будущего и мира во всем мире. Они хотят перемен, которых у них еще не было. Для них даже Трамп с его Гренландией выглядит веселее, чем коммунизм. И не важно, что возможно будут войны. Люди готовы это принять, но чего они никогда не примут — это жизнь без спойлеров, жизнь по сценарию. Между современной российской действительностью и Шоу Трумана люди выберут первое, несмотря на то, что второе практически рай.

Дорогие друзья, наше общение в комментариях — это, пожалуй, кровеносная система этого канала. Ваши мысли часто дополняют мои посты лучше, чем я мог бы сделать это сам.

Но сегодня я решил заняться тем, чему учил нас дедушка Гегель: применить рефлексию. Я задался вопросом: а что на самом деле заставляет нас писать комментарии? Почему одни посты мы пролистываем, а под другими устраиваем баталии до утра?

Я собрал массив научных данных по киберпсихологии и исследовал когнитивную изнанку наших диалогов. Результаты оказались настолько любопытными, что я скормил их нейросети, чтобы она сгенерировала на их основе подкаст.

А пока — краткая выжимка того, что происходит в нашей голове, когда мы тянемся к клавиатуре:

1️⃣ Вы спорите не друг с другом, а с голосом в своей голове

Этот феномен называется Солипсическая интроекция. Читая текст, вы не слышите интонации автора. Ваш мозг сам «озвучивает» комментарий внутренним голосом. Если вы раздражены, даже нейтральный текст прозвучит в вашей голове как наезд. Мы часто атакуем фантомов, которых сами же и создали.

2️⃣ Почему мы исправляем опечатки?
Наука говорит, что Граммар-наци — это не просто педанты. Исследование Боланд и Куин показало, что желание исправить ошибку («тся/ться») коррелирует с интроверсией и низкой «доброжелательностью». Для мозга интроверта ошибка в тексте — это физический раздражитель, сбой паттерна, который вызывает реальный дискомфорт и требует немедленного устранения.

3️⃣ Ловушка «Морального Гнева»

Мы подсаживаемся на праведный гнев как на наркотик. Нейробиология показывает, что лайки под вашим гневным комментарием работают как «социальное поглаживание», вызывая выброс дофамина. Алгоритмы буквально дрессируют нас быть агрессивнее, закрепляя связь: «Написал гадость — получил одобрение стаи».

4️⃣ Эффект «Аватара»

В сети срабатывает «Эффект онлайн-растормаживания». Экран создает иллюзию, что наши действия в интернете совершает не наше «Реальное Я», а цифровой симулякр. Это отключает супер-эго и внутренние тормоза, позволяя нам быть или предельно откровенными (что хорошо), или токсичными (что плохо).

Если вы читаете это и никогда не пишете комментариев — вы входите в 90% «Наблюдателей» (Lurkers). И это нормально: это эволюционная стратегия обучения и защиты от социальной оценки.

В приложенном видео — подробный разбор этого исследования в формате AI-подкаста. Очень рекомендую послушать, чтобы понять, как именно цифровая среда хакает нашу нейробиологию.