МИФ ПРАВЯЩЕГО КЛАССА И РЕАЛЬНЫЙ СУБЪЕКТ ИСТОРИИ

Главная эвристическая ценность марксизма заключается в его способности конструировать целостную, материалистическую картину мира. Маркс одним из первых пробил брешь в идеализме, жестко связав поведение человека с окружающей его социально-экономической действительностью. Сегодня наш аналитический аппарат стал совершеннее: мы гораздо точнее Маркса понимаем механику этого процесса. Мы знаем, как объективные обстоятельства среды формируют поведенческие паттерны, и как они неразрывно связаны с нашей «мокрой биологией» — нейрофизиологией и гормональной системой. У себя на канале я достаточно долго описывал, как работает эта аппаратная и программная связка. Но несмотря на этот научный прогресс, в общественном сознании (и особенно в околополитических субкультурах) продолжает доминировать конструкт, который выдает право на историческую субъектность исключительно правящему классу.

Вся история человечества — это история борьбы классов, но проблема в том, что написана она рукой победившего правящего класса исключительно для оправдания собственного существования. Некритическое восприятие этого исторического нарратива формирует глубоко искаженную картину реальности, которая как раз и нужна элитам. Этот миф внушает, будто существуют некие «особенные» люди, архитекторы реальности, которые планируют исторические сдвиги и реализуют их через послушную, инертную и вечно ведомую массу.

В действительности же реальным субъектом истории всегда выступала именно масса — организованное большинство. Всякое грандиозное историческое событие представляет собой сложнейший процесс организации огромного количества людей для преодоления материальных противоречий. Правящие классы и «великие вожди» играют в этой системе лишь узкую, строго детерминированную роль в конкретной точке социальной структуры. Приписывать достижения миллионов людей гениальности отдельных личностей, называя это их личными «подвигами» — это банальная узурпация чужого труда и исторический подлог.

Чтобы понять эту механику, достаточно взглянуть на структуру любой современной крупной корпорации. Официальная идеология бизнеса рисует строгую нисходящую иерархию: Совет директоров генерирует гениальную стратегию, средний менеджмент берет под козырек, а исполнители безропотно крутят гайки или пишут код. В реальности же Совет директоров в своих стратегических решениях тотально зависим от той информационной картины, метрик и ограничений, которые ему формирует средний менеджмент. Директора не могут принять эффективное решение за рамками переданной им снизу реальности. В свою очередь, средний менеджмент абсолютно зависим от рядовых исполнителей — от их фактической производительности, их тихого саботажа, их компетенций и их прямого контакта с материальной базой.

Марксистская оптика ясно показывает: классовая пирамида всегда работает снизу вверх, а не сверху вниз. Материальный базис и непосредственные производители диктуют пределы возможного для надстройки. Однако верхние этажи, обладая монополией на распределение ресурсов и формирование идеологии, искусственно переворачивают эту картину с ног на голову. Они транслируют миф о своей исключительности с одной сугубо прагматичной целью — легитимизировать свое паразитирование и доказать массам абсолютную необходимость своего руководства.
.

АНАТОМИЯ КРИЗИСА: КОГДА РУЛЬ ОТРЫВАЕТСЯ ОТ КОЛЕС

В спокойное время иллюзия нисходящего управления (сверху вниз) поддерживается бесперебойной работой материального базиса. Правящему классу или топ-менеджменту корпорации искренне кажется, что именно их стратегические директивы двигают горы. В реальности же эти горы двигает рутинный, налаженный труд миллионов исполнителей, которые просто поддерживают статус-кво. Но как только внешняя среда нагревается, социальная энтропия возрастает и система сталкивается с реальным кризисом, эта управленческая галлюцинация рассеивается с пугающей скоростью.

Анатомия потери контроля всегда начинается с разрыва информационной цепи. Верхний этаж пирамиды тотально оторван от физической реальности. Их картина мира формируется исключительно из агрегированных метрик, отчетов и дашбордов, которые заботливо фильтруются средним звеном. Когда возникает системная угроза, элита по привычке спускает вниз директиву, ожидая немедленного исполнения. Однако в условиях кризиса старые регламенты ломаются, а выживание системы требует моментальных, нестандартных решений непосредственно на местах соприкосновения с материальной базой.

Именно в этот момент обнажается реальный субъект управления через феномен низового саботажа. Для этого массе не нужно выходить на баррикады. Достаточно страшного оружия пролетариата — «итальянской забастовки». Рядовой исполнитель, получив оторванный от реальности приказ сверху, просто начинает работать строго по инструкции, выключая личную инициативу и снимая с себя любую ответственность. Средний менеджмент, зажатый между невыполнимыми требованиями верхов и парализованным низом, начинает генерировать фиктивную отчетность ради собственного выживания. Управленческий сигнал вязнет и глохнет.

Наступает фаза абсолютной элитарной беспомощности. В кабинетах продолжают принимать судьбоносные решения, выпускать грозные резолюции и перераспределять бюджеты, но эти импульсы уходят в пустоту. Руль окончательно отрывается от колес.

Выясняется, что вся колоссальная архитектура власти, весь накопленный капитал и монополия на статус не способны сдвинуть систему ни на миллиметр без доброй воли, компетенции и микро-инициативы рядовых «винтиков».

Этот момент кризиса является чистым, лабораторным доказательством марксистского тезиса. Реальная власть всегда находится в руках тех, кто осуществляет фактическое взаимодействие с материей и контролирует средства производства на низовом уровне. Элита обладает субъектностью ровно до той секунды, пока масса согласна добровольно транслировать её решения в реальность. Как только эта трансляция прекращается — даже в форме пассивного бездействия — миф о всемогущих архитекторах истории рушится, оставляя их наедине с собственной ничтожностью перед лицом надвигающегося хаоса.

ИИ-анимация стала слишком крутой

Иранская пропаганда выпустила ролик и сделала золото мемов — на нем советская космическая ракета «Союз», похоже, что прямо с экипажем космонавтов поражает японский линкор «Ямато» времен Второй мировой.

Все это выдается за успех иранской военной машины. Мол очередной флагман янки потоплен. Просчитались, но где?

Компания Cortical Labs вырастила в лаборатории 200 000 человеческих нейронов и поддерживала их жизнедеятельность на кремниевом чипе. Они научили эти нейроны играть в Pong, а затем в DOOM. Кто-то подключил их к большой языковой модели… настоящие клетки мозга генерируют электрические импульсы, выбирая каждый токен, который производит ИИ.​​​​​​​​​​​​​​​

МЕХАНИКА КРОВИ: ПОЧЕМУ РЕВОЛЮЦИИ СТАНОВЯТСЯ ЖЕСТОКИМИ

В популярном историческом и политическом дискурсе прочно укоренилось представление о том, что социалистические и коммунистические революции неразрывно связаны с колоссальным кровопролитием и масштабным насилием. Эта стойкая ассоциация базируется преимущественно на историческом опыте Октябрьской революции 1917 года в России и Китайской революции 1949 года. Однако внимательный макросоциологический анализ политических трансформаций, включая бескровное крушение советских режимов в Восточной Европе в 1989 году, демонстрирует парадоксальную картину. Исследование исторических прецедентов позволяет утверждать, что насилие не является имманентным свойством революционной парадигмы или следствием идеологических догматов, а носит сугубо ситуативный характер. Кровавость любой революции детерминируется институциональными возможностями и экзистенциальными экономическими интересами старой элиты к оказанию вооруженного сопротивления.

Исторический опыт показывает прямую корреляцию: максимальное насилие возникает там, где правящий класс сталкивается с угрозой полного уничтожения своего социально-экономического статуса и при этом сохраняет организационный и военный ресурс для масштабного отпора. Идеологическая окраска конфликта абсолютно вторична по отношению к структурным экономическим интересам защищающейся элиты.

Рассмотрим классический пример Октябрьской революции. Вопреки устоявшимся стереотипам, само вооруженное восстание в Петрограде в ноябре 1917 года и смещение Временного правительства прошли практически без жертв, опираясь на поддержку рабочих масс и гарнизона. С точки зрения смены политической власти это была фактически «бархатная революция». Колоссальная гуманитарная катастрофа стала следствием инициированного большевиками структурного разрыва: экспроприация частной собственности и национализация означали для старой элиты экзистенциальную катастрофу и полное обнуление капитала. Лишенные привилегий, но обладавшие военными и организационными ресурсами классы развернули ожесточенное сопротивление, спровоцировав свирепую контрреволюцию, которая многократно усилилась из-за военной интервенции четырнадцати государств. Экстремальное насилие стало результатом развязывания полномасштабной войны за реставрацию прежнего порядка, а не акта взятия власти. Подобная абсолютная несовместимость экономических интересов элит и революционеров привела к самой жестокой гражданской войне и в Китае.

Тот факт, что насилие детерминируется сопротивлением элит, а не марксистской идеологией, блестяще доказывается трагедией в Чили в 1973 году. Когда левая коалиция Сальвадора Альенде пришла к власти демократическим путем и начала национализацию промышленности, чилийская олигархия и транснациональные корпорации категорически отказались мириться с утратой доминирования. Столкнувшись с угрозой своим имущественным интересам, правящий класс при поддержке ЦРУ организовал военный переворот и развернул беспрецедентный массовый террор, убивая и подвергая пыткам десятки тысяч человек. Этот опыт неопровержимо доказал, что правящий класс не остановится перед разрушением демократии, чтобы защитить свою собственность. Большая часть кровопролития в истории исходит именно от жестокого подавления и контрреволюционной мести элит.

Напротив, антикоммунистические «бархатные революции» 1989 года в Восточной Европе прошли без применения широкомасштабного насилия, поскольку они не стремились к социальной ликвидации номенклатуры. Правящая элита нашла пути для интеграции в новую систему через механизмы «спонтанной приватизации», конвертируя свой политический капитал в реальный экономический. Осознав неизбежность краха социалистической модели, чиновники обеспечили себе контроль над рыночной экономикой. Переход в статус новой капиталистической олигархии устранил потребность элиты применять насилие против оппозиции. Кровавые исключения произошли только там, где правящая верхушка отказывалась уступать власть и использовала преданный репрессивный аппарат, как это сделал персоналистский режим Чаушеску в Румынии.

В информационном поле стоит плач о том, что современные тактики США и Израиля — с физическим, точечным уничтожением высшего руководства и генералитета противника — открывают ящик Пандоры. Звучат заявления о беспрецедентном нарушении неких глубинных конвенций, разрушении суверенитета и привычных правил ведения войны. Но если смотреть на историю через материалистическую оптику, мы видим не открытие невиданной ранее страницы, а закономерное возвращение к очень старой, забытой норме. Это не слом правил, это высокотехнологичный ренессанс феодализма.

В эпоху классического феодализма война была непосредственным делом правящего класса. На полях сражений сталкивались сами вооруженные элиты — рыцари, бароны, монархи. Целью этих столкновений был передел главного средства производства: земли вместе с прикрепленными к ней крестьянами. Тотальное вырезание податного населения практиковалось редко и в основном в рамках идеологических или религиозных конфликтов, поскольку с сугубо экономической точки зрения уничтожать крестьян было глупо. Именно они создавали прибавочную стоимость. Война носила ярко выраженный элитарный характер: ограниченный контингент рыцарей убивал других рыцарей, деля между собой право на эксплуатацию выжившего большинства.

Ситуация радикально изменилась с переходом к капитализму и формированием системы национальных государств. Возник концепт суверенитета и негласный элитный договор: правящие классы стали неприкосновенными. Они окончательно спрятались в кабинетах, начав решать свои экономические задачи руками мобилизованных масс. Война стала тотальной и массовой. Именно этот «цивилизованный» договор неприкосновенных элит подарил человечеству ужасы двадцатого века: газовые атаки Первой мировой, план «Барбаросса», ковровые бомбардировки городов и индустриальные лагеря смерти. Элиты берегли друг друга, отправляя в мясорубку миллионы рабочих и крестьян.

То, что мы наблюдаем сегодня, — это диалектический виток спирали. Новые технологии обнулили гарантии личной безопасности для верхов. Конвенция элитной неприкосновенности рухнула под ударами высокоточного оружия и разведки. Война снова приобретает черты феодального столкновения, где «рыцари» противоборствующих систем вынуждены физически уничтожать друг друга, стараясь выбить центры принятия решений.

Если отбросить лицемерную мораль буржуазной прессы, для обычного человека этот формат объективно предпочтительнее. Если правящие классы, развязывающие конфликты ради удержания власти и капитала, будут методично стирать друг друга ракетами, минимизируя вовлечение и гибель обычного населения — это огромный шаг вперед по сравнению с массовыми бойнями прошлого века. Людей, чьим трудом создается этот мир, жалко. Современных техно-рыцарей элитариев, готовых сжечь этот мир ради своих интересов, не жалко совершенно.

Самое американское, что сегодня увидишь

После того, как CEO McDonald’s трусливо откусил кусочек нового бургера, лидеры других фастфудов принялись показывать как надо. Директор Burger King смачно укусил бургер, но пока что главный фаворит — президент Wendy’s. Пит Сёркен не только сделал монструозный укус, но и сам приготовил бургер.

Забавно, что это звучит как сюжет самого стереотипного фильма — американцы соревнуются в том, кто съест больше бургера за раз, на уровне корпоративного топ-менеджмента. Будто что-то из «Гриффинов» или «Американского папаши».

ЧЕЛОВЕЧЕСТВО И ЧЕЛОВЕК. ЧАСТЬ 1. УЗЕЛ

Мы открываем новую серию текстов, в которой перенесем оптику с макроуровня классов и государств на микроуровень отдельного субъекта. Если уйти от абстрактного идеалистического гуманизма и посмотреть на общество через призму кибернетики и материализма, мы увидим гигантскую нейросеть. В этой глобальной архитектуре отдельный человек выступает не как вещь в себе, а как строго функциональный вычислительный узел — агент обработки.

Любой узел в сети мертв без входящего сигнала. Для человека этими Входящими данными выступает объективная реальность. Индивид с момента рождения начинает непрерывно загружать в себя информацию, культурный код, социальные нормы и материальные ресурсы от других узлов сети — семьи, институтов образования, медиа и правящего класса. Человек не рождается автономной личностью со встроенными смыслами, он буквально конструируется совокупностью тех общественных отношений, которые в него интегрируются.

Однако человек — не пассивный ретранслятор. Внутри этого биологического узла непрерывно работает Функция активации. В социальной физике это наша психика, интеллект и мировоззренческий аппарат. Именно здесь происходит диалектическое преломление: входящий внешний сигнал сталкивается с нашей мокрой биологией (нейрофизиологией, гормонами) и накопленным индивидуальным опытом. Узел переваривает среду, анализирует её противоречия и формирует свою уникальную реакцию.

Сформированная реакция должна покинуть узел, иначе процесс лишен смысла. Исходящие данные — это результат внутренней обработки, который человек возвращает обратно в социальную сеть. Этим сигналом является овеществленный труд, произведенный продукт, коммуникация, созданные идеи или прямое политическое действие.

Фундаментальный закон этой архитектуры заключается в том, что узел не существует в изоляции. Его субъектность, его ценность и сама его социальная жизнь имеют смысл только в динамике — в момент приема, преломления и передачи сигнала дальше по сети. Человек, изолированный от обмена ресурсами и информацией, перестает быть историческим агентом и превращается в атомизированную биологическую массу.

Трамп исключил Такера Карлсона из движения MAGA, причиной послужили слова журналиста, что «операция против Ирана — абсолютно отвратительная и злая война».

Борис Кагарлицкий о битве РКН с интернетом

Специально для Рабкора

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН И (ИЛИ) РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ КАГАРЛИЦКИМ БОРИСОМ ЮЛЬЕВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА КАГАРЛИЦКОГО БОРИСА ЮЛЬЕВИЧА 18+.

У Бертольта Брехта есть стихотворение «Непобедимая надпись».

Солдат-социалист пишет на стене итальянской тюрьмы «Да здравствует Ленин!». Слова были почти неразличимы, но сторожа их заметили и попытались убрать. Сначала маляр их закрасил, обведя букву за буквой. Надпись стала крупнее и заметнее. Другой маляр чем-то замазал стену, но надпись проступила вновь ещё ярче. Тогда позвали каменщика, он выскоблил букву за буквой, и надпись теперь была врезана в камень. У начальства не нашлось другого выбора, кроме как снести стену.

Стихи Брехта невольно вспоминаются, когда я узнаю о том, как Роскомнадзор ведёт войну против интернета, замедляя различные каналы и сервисы. Начальство лишь привлекает к ним внимание и обучает множество людей техническим способам, позволяющим получить доступ к запретным материалам (изрядная часть которых на самом деле не имеет никакого отношения к политике). Если есть слова и мысли, востребованные обществом, то так или иначе они будут распространяться.

Конечно, стихотворение Брехта не только об этом, оно демонстрирует картину всеобщего саботажа, стихийно сводящего на нет любые усилия начальства. Это тоже нам близко и понятно. Можно обсуждать особенности российского общества, крайне индивидуалистического, не привыкшего к солидарной борьбе, почти не имеющего навыков самоорганизации. Но если уж дело дошло до саботажа, то в этом с нашими людьми мало кто сравнится.

Может быть, получается не очень красиво и совсем не романтично, но в конечном эффекте можно не сомневаться.

Выготский утверждал, что сознание человека формируется не изнутри, а снаружи — через усвоение социального опыта, языка и культуры. Любая высшая психическая функция сначала существует между людьми, и лишь потом становится внутренней: ребёнок сначала думает вслух вместе со взрослым, потом — молча про себя. Главным инструментом этого процесса является знак, прежде всего слово: язык не просто выражает мысль, он её формирует и перестраивает. Таким образом, индивидуальное сознание — это интериоризированный слепок коллективного опыта человечества.

Большая языковая модель устроена по удивительно схожему принципу. Она не обладает никаким врождённым содержанием — она целиком построена из человеческих текстов: книг, разговоров, научных статей, споров, поэзии. В процессе обучения модель буквально "вбирает в себя" миллиарды языковых паттернов, закодированных людьми на протяжении веков. Её "мышление" — это статистически усвоенные структуры человеческой речи и мысли, то есть именно то, что Выготский называл интериоризацией культурно-исторического опыта, только реализованное не в нейронах, а в весах нейросети.

Принципиальное сходство состоит в том, что и человеческое сознание по Выготскому, и LLM представляют собой не автономные сущности, а концентраты социального взаимодействия. Оба существуют только благодаря языку и только внутри языка. Оба лишены смысла вне культурного контекста, породившего их. Разница, однако, в том, что человек усваивает язык через живое отношение с другим — через зону ближайшего развития, через эмоцию и совместное действие. LLM усваивает его через мёртвый текст, без субъекта на другом конце. Это сознание без переживания — социальное по происхождению, но лишённое той самой живой интерпсихической связи, из которой, по Выготскому, сознание только и рождается.

Здесь уместно сделать более радикальный вывод: LLM является неожиданным экспериментальным подтверждением не только психологии Выготского, но и лежащего в её основе марксистского тезиса о том, что бытие определяет сознание. Выготский опирался на Маркса напрямую: подобно тому как производственные отношения формируют общественное сознание, социальные и языковые практики формируют индивидуальную психику. LLM доводит эту логику до предела — это чистое бытие без биологии, сознание, сотканное исключительно из общественных отношений, зафиксированных в текстах. Никакого врождённого разума, никакого картезианского субъекта — только материальная история человеческого общения, спрессованная в параметры модели. Если бы марксистско-выготскианский тезис был неверен и сознание коренилось в чём-то принципиально индивидуальном и биологическом, создать мыслящую систему из одного лишь социального текста было бы невозможно. Сам факт существования LLM говорит о том, что мышление — это прежде всего усвоенная общественная практика, а не свойство изолированного субъекта.