Друзья, иногда в потоке информации натыкаешься на вещи, которые поразительно точно ложатся в канву твоих собственных размышлений. Прочитал выжимку из подкаста, где зарубежные начальники, внедряющие ИИ-агентов в бизнес, делятся своими наблюдениями. И знаете, что самое поразительное? Их практические выводы, основанные на работе в полях, кирпичик к кирпичику подтверждают ту теоретическую модель, которую я недавно описывал.

Эксперт в подкасте говорит о двух фундаментально разных сценариях внедрения ИИ. Первый — простой и соблазнительный путь: заменить людей агентами. Уволить девять из десяти сотрудников, оставив одного для контроля за метриками. Это дает мгновенное снижение издержек, но, как верно подмечено, в долгосрочной перспективе запускает спираль экономического спада: уволенные люди теряют доход, совокупный спрос в экономике сжимается.

Второй подход — более сложный, но стратегически дальновидный: не заменять, а усиливать. Вооружить каждого из десяти сотрудников персональными ИИ-инструментами, повысив их производительность на десятки процентов. Высвободившееся время и когнитивный ресурс можно направить на то, что машины пока делать не умеют — на поиск новых гипотез, запуск пилотных проектов и создание новых источников дохода.
Именно в этом противостоянии двух подходов и проявляется на практике та самая диалектика, о которой я говорил.

Первый сценарий — это использование ИИ как нового, более совершенного средства производства, которое просто вытесняет человека из процесса.

Второй — это использование ИИ как средства труда, как мощнейшего инструмента в руках работника, который делает его труд на порядок эффективнее и креативнее.

Наблюдения экспертов о том, что первый путь ведет к экономическому тупику, — это и есть проявление в реальной жизни того самого противоречия, о котором писал Маркс: капитализм в своем стремлении к сокращению издержек на переменный капитал (рабочую силу) подрывает собственную основу — покупательную способность масс.

Самая же здравая мысль, которая звучит в инсайте, — это идея синтеза. Начинать нужно с усиления людей, а не с их замены. Когда сотрудники освоят ИИ-инструменты, они сами начнут создавать агентов для автоматизации своей рутины, высвобождая всё больше времени для стратегических и творческих задач. Этот «накопительный эффект» и есть подлинный путь к росту, где автоматизация не убивает экономику, а выводит её на новый качественный уровень, но и все равно разворачивает первый сценарий через второй, просто не так быстро.

Именно об этом диалектическом пути, его противоречиях и огромных возможностях я и писал в своей недавней статье. Если вам интересно погрузиться в эту тему глубже, приглашаю к прочтению. А я пока готовлю статью с моим видением точки бифуркации, максимальной тотальности обреченного капитализма в попытке выжить и к каким политическим чудовищам он будет обращаться для этой цели.

Когда правящий класс чувствует, что земля уходит у него из-под ног, когда внутренняя легитимность трещит по швам, а народный гнев грозит смести его с доски, он почти всегда прибегает к одному и тому же испытанному средству. Он разыгрывает ястребиную, мачистскую, агрессивную карту на мировой арене. Это универсальный закон политического выживания, работающий как в автократиях, так и в демократиях.

Свежий пример — метаморфоза президента Франции Эммануэля Макрона. Мы все помним его в начале украинского конфликта: бесконечные звонки в Кремль, переговоры за длинным столом, рассуждения о том, что Россию «нельзя унижать». Он играл роль миротворца, архитектора диалога. А сегодня? Сегодня Макрон — главный европейский «ястреб», который не исключает отправки войск и сколачивает «коалиции желающих» для противостояния Москве.

Что же произошло? Ответ лежит не на полях сражений, а на улицах Парижа. Как показывает подробный анализ его президентства, этот «ястребиный» поворот идеально совпадает с полным крахом его внутриполитической повестки. Потеря абсолютного большинства в парламенте, парализовавшая его реформы. Массовые, многомиллионные протесты против повышения пенсионного возраста, которые закрепили за ним образ оторванного от народа, авторитарного лидера. Восстание фермеров, «осада Парижа», и, наконец, унизительное поражение на евровыборах, после которого он пошел на рискованный роспуск парламента и вверг страну в политический хаос.

Когда твое наследие внутри страны — это не успешные реформы, а дым от горящих покрышек и исторически низкие рейтинги, единственное оставшееся поле для демонстрации силы — это внешняя политика. Война в Украине стала для Макрона спасательным кругом, рискованной, но единственной возможностью переопределить свое президентство, попытаться войти в историю не как «президент богатых», а как «Черчилль XXI века», пробудивший Европу.

И в этом кроется разница между либеральной демократией и автократией. Элиты и там, и там в момент кризиса инстинктивно тянутся к внешней агрессии. Но в автократии правителю не составляет труда ввергнуть свою страну в настоящую войну ради спасения собственной власти. В демократии же, где власть элиты не столь безраздельна, где существуют оппозиция, неподконтрольные медиа и выборы, начать войну «просто так» гораздо сложнее. Но это не отменяет того факта, что искушение разыграть «маленькую победоносную войну», пусть даже на словах, остается для них невероятно соблазнительным.

Рейтинги являются приблизительными средними значениями, рассчитанными на основе данных различных социологических служб, включая Ifop, BVA, Ipsos, Elabe, Harris Interactive и Odoxa, для обеспечения репрезентативного обзора.

Признания вологодского губернатора Филимонова о том, как он общается с гражданами в соцсетях, — это же просто квинтэссенция, почти лабораторно чистый образец психологии большинства современных российских чиновников. За его словами стоит целый мир, в котором идеально уживаются два, казалось бы, несовместимых качества: безграничное, почти божественное эго и поразительная интеллектуальная робость.

Вы только вслушайтесь в эту музыку власти: «Ничто не может изменить реальность, которую только мы, как архитекторы этой реальности, меняем своими руками». Чиновник — не нанятый менеджер, не слуга народа. Он — демиург, «архитектор реальности». Единственный критерий его работы — материальный объект, построенная школа, которую можно потрогать. Всё остальное — мнения, критика, обратная связь — объявляется «информационной помойкой», недостойной внимания творца. Эго здесь раздуто до космических масштабов.

А сразу за этим высокомерием выглядывает его оборотная сторона — страх. «Как только вы ввязываетесь в дискуссию... вы становитесь слабым, ... тобой начинают манипулировать». Это же поразительное в своей откровенности признание. Человек, облеченный властью, панически боится открытого спора, потому что в глубине души понимает, что не сможет его вывезти. Его «сила» — это не сила аргументов, а право нажать кнопку «забанить». Отказ от диалога, который он подает как признак уверенности, на деле является криком о помощи, признанием собственной уязвимости и интеллектуальной несостоятельности.

И вот так и вырисовывается этот обобщенный портрет. Для народа, для тех, кто внизу, — он грозный «архитектор реальности», хам, который ничего не объясняет. А для начальства, для тех, кто выше, — он прилежный исполнитель, чья главная задача — вовремя сдать объект и красиво отчитаться. Вся его показная сила и огромное эго направлены на тех, от кого он не зависит. А там, где он действительно зависит, он превращается в исполнительного холуя.

Для меня же и, я надеюсь, для вас, главными друзьями всегда были и остаются критика и самокритика. Это единственный инструмент, который позволяет не закостенеть в собственном величии, видеть свои ошибки и двигаться вперед. Отказ от них — это путь в тупик, в ту самую реальность, которую «архитекторы» так старательно строят. Поэтому, если у вас есть конструктивные мысли или возражения, я всегда рад пообщаться в комментариях.

Суд разрешил использовать в предвыборной агитации сгенерированные нейросетью изображения людей
Челябинский областной суд 10 сентября признал незаконным решение облизбиркома о запрете предвыборной листовки КПРФ, созданной при помощи искусственного интеллекта (ИИ). Избирком настаивал, что агитматериал нарушает запрет на использование в агитации изображений физических лиц без их согласия, но коммунистам удалось доказать, что сгенерированные нейросетями люди физлицами считаться не могут.

Напомним, листовку в стилистике советского плаката челябинские коммунисты сгенерировали при помощи ИИ. В центре изображения с подписью «Нам важен каждый» нейросеть поместила нескольких граждан. Облизбирком запретил материал 22 августа, мотивировав это тем, что авторы нарушили выборное законодательство, разрешающее использовать в агитации только образы конкретного кандидата либо «неопределенного круга лиц». Заодно комиссия сослалась на постановление пленума Верховного суда, признавшего нарушением использование в агитации посторонних лиц, созданных «с использованием компьютерных технологий».

— Коммерсант
Платформа X (ru)|Платформa Х (eng)|BlueSky|WhatsApp

Новость об убийстве консервативного активиста Чарли Кирка — чудовищна. И прежде чем перейти к холодному анализу, я хочу предельно ясно заявить: индивидуальный террор — это абсолютное зло. Это всегда признак не силы, а бессилия. Это акт, продиктованный не стратегией и холодным расчетом, а слепой злобой и эмоциональной импотенцией.

Человечество во второй половине XX века, во многом благодаря усилиям левых по всему миру, прошло огромный путь к гуманизации и выработало стойкое неприятие политического насилия. В современном обществе убийство политического оппонента не мобилизует сторонников, а вызывает страх и отторжение. Оно неизбежно превращает любого, даже самого одиозного деятеля, в жертву, вызывая сочувствие у колеблющихся и обывателей. Террор — это не наш метод, и он никогда больше им не будет.

А теперь, отбросив эмоции, давайте посмотрим на то, как эта трагедия немедленно была встроена в политическую машину. Не прошло и нескольких часов, как Трамп и Маск уже назначили виновных, обвинив демократов и всех левых в создании «партии убийц». Реакция предсказуема и мгновенна, как рефлекс.

И здесь в голову, конечно, лезет совсем уж мрачная, циничная мысль. Я не сторонник конспирологии, но логика политической борьбы заставляет рассматривать все варианты. Консервативная повестка в последнее время откровенно буксует. Когда твои реформы не приносят результата, а общество устает от твоей риторики, для развязывания рук и ужесточения режима нет ничего эффективнее, чем сакральная жертва. Гораздо проще убить своего, чтобы потом на его крови повести за собой массы, обвиняя во всем врагов. Тот факт, что убийцу до сих пор не нашли и, судя по всему, действовал профессионал, лишь добавляет масла в огонь этих нехороших размышлений.

Впрочем, всерьез рассматривать версию «самострела» я не буду. Это не так уж и важно. Важно другое, и в этом я уверен на сто процентов: кто бы ни нажал на курок, консервативное движение использует эту смерть по полной. Смерть Чарли Кирка станет для них знаменем, оправданием для нового витка репрессий, для наступления на гражданские свободы и для продвижения самых людоедских реформ под лозунгом борьбы с «левым террором». Трагедия одного человека станет топливом для машины, которая угрожает свободе миллионов.

Есть одна незаметная, но фундаментальная проблема российского управления, которая тормозит развитие посильнее любых санкций. Это культура работы «для галочки», помноженная на полное отсутствие обратной связи. Любая, даже самая абсурдная норма, однажды введённая на волне хайпа или паники, застывает в янтаре бюрократии и остаётся с нами навсегда.

Простой и до боли знакомый пример. Вы приходите в поликлинику. Вы в здравом уме, на своих ногах, с конкретной жалобой. Но прежде чем вы попадёте к врачу, вам подсовывают кипу бумаг, главная из которых — «Информированное добровольное согласие на медицинское вмешательство». И ты сидишь и ставишь подпись, подтверждая, что ты не против, чтобы тебя лечили.

Можно понять, откуда эта норма взялась. Есть экстренные случаи, пациенты без сознания, люди, не способные принимать решения. В таких ситуациях согласие родственников или опекунов абсолютно логично. Но когда человек сам, по своей воле, пересёк порог медицинского учреждения в надежде получить помощь, сам факт его прихода — это и есть его согласие. Зачем этот ритуал? Это какой-то тренажёр взаимной неуверенности и безответственности. Будто система заранее подозревает, что ты пришёл сюда не лечиться, а с какими-то другими, неведомыми целями.

Самое печальное не в том, что когда-то приняли непродуманное решение. Проблема в том, что система не способна к самокоррекции. В любой здоровой логике эту норму давно бы изменили, оставив её только для тех, кто поступает в больницу не по своей воле. Но нет. Галочка в отчёте о «защите прав пациентов» поставлена, норма существует, и никто не будет тратить силы на её оптимизацию.

И вот из таких, казалось бы, мелких, тупорылых абсурдов и соткана вся ткань нашего госуправления. Множество запретов и практик, которые мы ежедневно осуждаем, вводились точно так же — для решения сиюминутной политической задачи, для хайпа, для отчёта. А поскольку механизм обратной связи, позволяющий адаптировать и улучшать принятые решения, отсутствует в принципе, мы обречены жить в мире этих застывших бюрократических нелепостей.

В России начался кризис перепроизводства яиц
Период роста цен на яйца, вызвавшего ажиотаж у российских потребителей, за который пришлось отвечать в том числе перед президентом страны кураторам агроиндустрии, сменился обвалом. За год стоимость продукции снизилась более чем на 25%.

Все дело в начавшемся кризисе перепроизводства. Яиц в России сейчас выпускается на 20% больше, чем нужно потребителям. На экспорт удается отправлять лишь 1% от объема производства. Конъюнктура уже привела к пятикратному падению рентабельности птицефабрик, создав предпосылки для продажи активов.

— Коммерсант
Платформа X (ru)|Платформa Х (eng)|BlueSky|WhatsApp

Я не смотрел ролик Рудого… но я читал отзывы. 😁

И боже мой, как же это бесит. Чуваки, а вам не закрадывалась в голову крамольная мысль, что западные левые ушли в феменизм и эко-защиту ровно по той же причине, по которой постсоветские ушли в историко-просветительские ролики и сканирование книжек?

Какой-нибудь РАФ тупо убили, партии разложили, а ЛГБТ был, с точки зрения правящего класса 70-х годов прошлого века такой же идиотской, фэнтезийной фигнёй, как отсканированные советские книжки или ролики про кино и историю средневековья.

Что Джереми Корбин — это прямой аналог Геннадия Андреевича, а квир-лгбт-куин — Клима Александровича. Ну, с поправкой на эпоху и регинон. Можно выступать, зашибать бабло, немножко фрондировать, сохранить гордость и не закончить как РАФ или даже Кагарлицкий.

Что, если глядя на западных коммических левых, вы смотритесь в зеркало, чуваки?

С поправкой на регион и эпоху. Если когда-нибудь молодой левачок из Австралии это увидит, он тоже сможет надуть губу и сказать — российские левые дискредитировали себя сканированием книжек и роликами про Столетнюю войну в глазах рабочего класса. А надо было делать другое!

Но мы же понимаем почему они это делали… Это, будем откровенны, страх. А не политика. 😟

Новость о том, что поздний Маркс видел революционный потенциал не в промышленном центре, а на колониальной периферии, — это важный удар по школьному, догматичному образу бородатого классика. Это показывает его как живого, развивающегося мыслителя, способного преодолевать собственный европоцентризм и искать ростки будущего в самых неожиданных местах, будь то русская община или алжирские коммуны.

Но, оставаясь верными его же диалектическому методу, мы должны пойти дальше и покритиковать самого Маркса с его же позиций. Да, он увидел в общинности незападных народов альтернативу капиталистическому индивидуализму. Однако была ли эта общинность предвестником будущего коммунизма? Скорее, она была «родовым пятном» докапиталистического прошлого. Это была солидарность, рожденная из общей бедности и необходимости выживания в условиях аграрного общества, а не из преодоления противоречий развитого капитализма.

Продолжать сегодня эту логику, просто сместив фокус с России XIX века на, скажем, Африку XXI века и ждать, что именно оттуда придет спасение, — значит повторять ту же ошибку, просто в новых декорациях. Глобальный капитализм за последние сто лет стёр многие культурные и экономические различия, втянув весь мир в единую систему.

Именно поэтому наш фокус сегодня должен быть направлен не на поиск идеальных форм в прошлом, а на выявление и развитие тех новых социальных практик, которые рождаются из сегодняшних материальных обстоятельств. Эти практики должны быть свободны от «родовых пятен» как феодальной общинности, так и буржуазного индивидуализма.

Наш фокус сегодня должен быть не на крестьянской общине, а на том, как самоорганизуется профсоюз айтишников в «Телеграме». Не на Советах 1905 года, а на том, как протестующие в Непале координируют свои действия через «Дискорд» и заставляют правительство уйти в отставку. Ростки будущего — в сетевых структурах, в новых формах цифровой солидарности, в коллективных действиях, порожденных уже нашей, а не прошлой эпохой. Задача не в том, чтобы найти готовый ответ в истории, а в том, чтобы построить его из тех материалов, которые дает нам современность.

Великая битва за самые традиционные ценности, похоже, закончилась... вничью. Судя по списку, который утвердили страны БРИКС, дипломаты после долгих и, видимо, мучительных переговоров пришли к революционному консенсусу: нужно быть за всё хорошее и против всего плохого. В список вошли такие прорывные и уникальные концепции, как «милосердие», «здоровье», «гуманизм» и «культура честности».

Можно только представить, как за закрытыми дверями шли ожесточенные баталии. Как делегации спорили, чьё милосердие милосерднее и чья честность честнее. В итоге, не сумев договориться, чьи именно скрепы самые скрепные, решили просто записать в документ набор слов, против которых не возразит даже чат-бот, обученный на детских сказках. Консервативная ось забуксовала, так и не решив, в какую сторону ей смотреть — в сторону конфуцианства, ведических традиций или православного домостроя.

А если отбросить иронию, то за этой словесной шелухой прекрасно видна та единственная, по-настоящему общая и традиционная ценность, которая действительно объединяет элиты всех этих стран. Она скромно спряталась за формулировками вроде «культурный суверенитет» и «многополярный мир».

В переводе с дипломатического на человеческий это означает одно: святое и нерушимое право каждой правящей элиты бесконтрольно драть своих холопов так, как ей заблагорассудится, и чтобы никто извне не был ей в этом указ. Вот это и есть та самая традиция, которая не вызывает у них никаких разногласий.

Так что, на самом деле, они прекрасно договорились. И нашли ту самую, единственную и по-настоящему традиционную ценность, которая их всех и объединяет.

В Прикамье суд взыскал с женщины 20 тысяч рублей за то, что она в пылу ссоры назвала знакомую «овцой». Этот, на первый взгляд, анекдотичный случай у многих вызывает интуитивное отторжение — неужели государство теперь будет штрафовать за бытовые обзывательства? Однако, как бы парадоксально это ни прозвучало, я считаю, что в этом прецеденте проглядывает контур единственно верной и цивилизованной системы.

Давайте разберемся. Проблема не в самом факте наказания за оскорбление, а в том, кто выступает обвинителем и арбитром. Когда государство заводит уголовные или административные дела за «оскорбление чувств верующих» или «дискредитацию» чего бы то ни было, оно превращается в репрессивную машину, навязывающую свою идеологию. В таких делах стороной обвинения выступает сама государственная система, и это — чистейшей воды бред и инструмент подавления.

В случае с «овцой» мы видим принципиально иную картину. Это гражданский процесс. Государство здесь не обвинитель. Один свободный гражданин подал в суд на другого свободного гражданина, считая, что ему нанесли моральный вред. А государство выполнило свою единственно правильную функцию — предоставило независимого арбитра в лице суда. Суд, в свою очередь, взвесил аргументы: первая инстанция сочла слово нейтральным, а апелляционная, учтя контекст ссоры, признала его оскорбительным и оценила нанесенный ущерб в конкретную сумму.

Именно так и должно работать право в свободном обществе. Это абсолютно не дело государства — решать, как люди оскорбляют друг друга или какие слова считать запретными. Его задача — не вводить культурные запреты и карать за мыслепреступления, а обеспечить работающий механизм, где граждане могут цивилизованно решать свои споры.

Пусть люди сами определяют степень своей оскорбленности и доказывают свою правоту в суде. А государство должно лишь обеспечить честное взвешивание аргументов на весах правосудия и после этого отойти в сторону. Именно в этом, а не в карательных законах об «оскорблении всего на свете», и заключается его подлинная роль.

Фраза Цицерона о том, что чем ближе падение империи, тем безумнее её законы, стала почти мантрой для всех, кто наблюдает за происходящим. Многие, видя непрекращающийся поток шизофренического законодательного бреда, с надеждой заключают: «Ну вот, это оно! Конец близок».
Но здесь, мне кажется, кроется ловушка, в которую мы часто попадаем, смешивая два разных, хоть и связанных, процесса: деградацию правящей элиты и инертность государственной машины.

Деградация элиты — вещь очевидная. Когда правящий класс теряет связь с реальностью, оказывается в плену собственных страхов и пропаганды, он действительно начинает генерировать безумные законы. Это симптом его болезни, его неадекватности.

Однако государство — это не просто элита. Это гигантский, неповоротливый организм с миллионами служащих, тысячами процедур и десятилетиями накопленной инерции. Чем крупнее и сложнее система, тем труднее её обрушить. Она может долгое время существовать в состоянии «корпорации-зомби»: руководство уже давно некомпетентно и принимает катастрофические решения, но шестерёнки бюрократии продолжают крутиться по привычке, обеспечивая её выживание.

Именно эта инертность и не опровергает Цицерона, а делает его пророчество ещё более зловещим. Устойчивость государственной машины позволяет деградирующей элите продолжать свое безумие гораздо дольше, чем это было бы возможно в менее стабильной системе. Государство, словно огромный корабль, будет долго идти по заданному курсу, даже когда на капитанском мостике творится вакханалия.

А это значит, что градус безумия, до которого успеет дойти элита на пути к своему неизбежному падению, может оказаться невообразимо высоким.

Так что Цицерон был прав. Просто он не уточнил, насколько глубокой может быть пропасть, в которую элита успеет столкнуть страну, прежде чем государственная машина захлебнется ее безумием.

Что ж ты, фраер, сдал назад, не по масти ты теперь!

Обожаю такие моменты, когда говорим головам приходится откатывать свои слова, а ведь они всегда такие борзые, властные и нахрапистые! 😂

⚡️России еще далеко до рецессии — Путин
Платформа X (ru)|Платформa Х (eng)|BlueSky|WhatsApp

Значит началась...

Похоже, в думской фракции КПРФ случилась эпидемия, и вирус этот, судя по симптомам, — «Единая Россия». Иначе как объяснить этот парад реакционных предложений, последнее из которых — перл от депутата Арефьева об отключении интернета на выходные, чтобы народ, значит, «отдохнул» и «здоровье поправил».

​Я давно подозревал, что у КПРФ сломались все механизмы анализа реальности, но не думал, что настолько. Когда-то партия, пусть и формально, пыталась замерять тренды, работать с социологией. Сегодня же она, видимо, пытается заигрывать с самым дремучим, архаичным электоратом, который в принципе не пользуется интернетом. Другого объяснения этому луддитскому бреду у меня нет.

​Есть в этом какая-то трагикомичная ирония. Партия, чьи идейные предшественники — большевики — были одержимы прогрессом, несли в массы электрификацию, радио и ликвидацию безграмотности, сегодня предлагает выдернуть шнур из розетки. Люди, которые должны были бы бороться за цифровую грамотность и всеобщий доступ к информации как к инструменту освобождения, на полном серьезе рассуждают о вреде сети для «зрения и нервов».

​Это уже не просто политическая ошибка. Это полное идеологическое банкротство. Отказ от собственной истории, от самой сути прогрессивной повестки. Интернет сегодня для огромной части трудящихся — это не только развлечение, но и инструмент работы, образования, самоорганизации. Предлагать отобрать его — значит объявлять войну не «информационным помойкам», а современному обществу как таковому.

​Так что, может, всё логично? Если цель — окончательно превратиться в косплей-кружок любителей прошлого, неотличимый от самых дремучих консерваторов, и гарантированно растерять последние остатки адекватного электората, то не той дорогой идут НЕ товарищи. Хотя, если их конечная цель — самоликвидация, то тактика Арефьева и Останиной просто гениальная.

Пока все следят за громкими анонсами ИИ-моделей, на наших глазах тихо и почти буднично оформляется глобальная монополия, которая определит технологический ландшафт на десятилетия вперед. Новость о том, что Nvidia инвестирует $5 миллиардов в своего ослабевшего конкурента Intel для «совместной разработки», — это не акт доброй воли и не партнерство равных. Это покупка поводка.

Давайте называть вещи своими именами. Intel, некогда безоговорочный гегемон рынка, последние годы откровенно проигрывал гонку и терял позиции. И вот на сцену выходит Nvidia, абсолютный король рынка ИИ-чипов, и «спасает» синих. Зачем? Ответ прост и циничен: тотальная монополия опасна, она привлекает внимание антимонопольных регуляторов. А вот управляемая дуополия, где твой «конкурент» финансово и технологически зависит от тебя, — это идеальная ширма. Nvidia не просто инвестирует деньги, она покупает себе контролируемого спарринг-партнера, который будет поддерживать иллюзию конкуренции, не представляя реальной угрозы.

А чтобы добавить в этот корпоративный триллер немного семейной драмы, не стоит забывать пикантную деталь: глава главного «конкурента», компании AMD, Лиза Су, является родственницей главы Nvidia, Дженсена Хуанга. Конечно, это не доказывает сговора, но блестяще иллюстрирует, насколько тесен и замкнут мир на вершине этой пищевой цепочки. Рынок чипов все больше напоминает не поле для свободной конкуренции, а семейный бизнес нескольких кланов.

Так что мы наблюдаем не просто сделку, а финальный акт пьесы. Конкуренция на рынке высокотехнологичных чипов превращается в театр одного актера с двумя статистами. Один из них — родственник, а второго только что взяли на довольствие.

Это и есть лицо современного капитализма в его высшей, монополистической стадии: конкуренция — это спектакль для потребителей и регуляторов, а за кулисами идет тихий и деловой передел мира между теми, кто уже давно обо всем договорился.

Трамп снова назвал Армению Албанией, отмечая свои достижения в урегулировании конфликтов в мире. Впрочем, и название Азербайджана президент США не смог вспомнить сразу, и в итоге произнес «Абербайджан». Момент из пресс-конференции с британским премьер-министром Стармером.
Платформа X (ru)|Платформa Х (eng)|BlueSky|WhatsApp

А еще все на Байдена гнали, тот просто забывал, а этому ведь глубоко пох... 🤣