А вы требуете запретить здесь клоунов...

Хотяб честно

Танец с реальностью: диалектика как двигатель бытия

В прошлый раз мы остановились на пороге, заглянув во внутреннюю вселенную субъекта. Мы пришли к пониманию его как сложнейшей, детерминированной, но непредсказуемой системы, чья динамика напоминает движение по «странному аттрактору». Мы переопределили сознание как навигационный интерфейс этой системы, а то, что ощущается нами как «решение» или «волевой акт», — как феноменологический маркер фазового перехода всей нейронной сети из состояния борьбы мотивов в состояние действия.

Но эта сложная внутренняя вселенная не существует в изоляции. Она брошена в мир, который обладает своей собственной структурой, инерцией и сопротивлением. Настало время сделать следующий шаг и рассмотреть их встречу. Эта встреча — не просто механическое столкновение. Это глубокий, напряженный и бесконечно продуктивный диалектический танец.

Когда мы говорим о диалектике, не стоит представлять упрощенную советскую схему. Речь идет о фундаментальном законе движения через противоречие. В нашем случае, основное противоречие разворачивается между Субъектом с его внутренней логикой и потребностями, и конкретным Объектом — тем фрагментом реальности, с которым он взаимодействует. Они находятся в неразрывном единстве, но и в вечной борьбе. Это напряжение — не сбой системы, а ее нормальный рабочий режим, источник всякого изменения.

Любое действие рождается из этого напряжения. Оно редко бывает мгновенным. Сначала идет долгий, скрытый процесс накопления количественных изменений. Субъект совершает малые пробы, получает обратную связь от мира, накапливает опыт, его мозг формирует и перестраивает нейронные связи. И в какой-то момент это постепенное накопление достигает критической точки и происходит качественный скачок. Это и есть тот самый «волевой акт», который мы определили ранее — детерминированный переход всей системы в новое, устойчивое состояние действия.

Этот акт является тем, что в философии называется «снятием» (Aufhebung). Он одновременно отрицает прошлую ситуацию нерешительности, сохраняет в себе истину как намерений субъекта, так и объективных свойств мира, и возвышает всю систему «субъект-мир» на новый уровень. Мир необратимо меняется нашим поступком, но меняемся и мы сами, обогащенные опытом.

Эта диалектическая модель универсальна. Она описывает не только творческий порыв художника, который активно преобразует пассивный материал. Она с той же силой описывает и процесс социализации, где могущественный Объект — общество — сам формирует и «лепит» податливого субъекта-ребенка. Она описывает и отчаянную борьбу за жизнь перед лицом стихии, где жестокий и неумолимый Объект — огонь или вода — навязывает субъекту предельно простое и жесткое противоречие, разрешение которого определяет само его существование.

Так к чему же мы приходим в итоге? Начав с детерминизма, мы не остались в мире бездушных механизмов. Мы приходим к новому, более строгому и фундаментальному пониманию свободы.

Свобода в этой картине мира — это не привилегия человека и не мистическая способность нарушать законы причинности. Это мера сложности и динамического потенциала самой системы. Это ее способность вступать в богатый, многоуровневый диалектический диалог с реальностью, порождая через разрешение противоречий все новые и новые формы. Простой объект, как камень, обладает крайне ограниченной диалектикой. Сложная система — будь то развивающаяся экосистема или человеческий мозг — становится ареной для невероятно интенсивного процесса.

Любая такая сложная система — это не винтик в предначертанном механизме и не бог, творящий из ничего. Это точка, в которой материя, через механизм детерминированного хаоса и диалектического противоречия, преодолевает саму себя, достигает нового уровня организации и обретает новую определенность. Существование такой системы — это не движение по заранее проложенному маршруту, а сама прокладка этой уникальной траектории, которая в ретроспективе и выглядит как неповторимый узор ее бытия.

Fox News опубликовал видео с Трампом, где он комментирует ситуацию вокруг Ирана и Израиля»

«Иран и Израиль сражаются так долго и жестоко, что они нах*й не знают, что делают».

Платформа X (ru)|Платформa Х (eng)|BlueSky|WhatsApp

Анатомия разрушения: новое понимание преступления и наказания

В прошлый раз мы остановились на том, что любое наше действие — это диалектический «снятие», сложный акт, в котором субъект и мир взаимно творят друг друга, поднимая всю систему на новый уровень бытия. Мы описали этот танец созидания, социализации и выживания. Но этот взгляд был бы неполным и опасно наивным, если бы мы не задали себе следующий, куда более мрачный вопрос: а что, если «снятие» не созидает, а разрушает? Что, если действие одного элемента системы ведет не к усложнению, а к деградации и распаду целого?

Это подводит нас к необходимости переосмыслить само понятие «преступления», отбросив устаревшие категории морали и греха. Чтобы дать строгий, материалистический ответ, мы должны обратиться к самому фундаментальному закону природы — закону энтропии. Вселенная в целом стремится к хаосу и распаду. Любая сложная система, от клетки до цивилизации, — это хрупкий островок порядка, который существует лишь до тех пор, пока активно сопротивляется этой тенденции.

С этой точки зрения, преступление — это не проявление «злой воли». Преступление — это действие, которое в своих системных последствиях повышает энтропию внутри социального организма. Это «деструктивное снятие», которое, возможно, и решает сиюминутную проблему для одного индивида, но делает это ценой упрощения, дестабилизации и деградации всей системы.

На самом базовом уровне энтропия растет, когда разрушается сама «аппаратная часть» общества — его люди. Убийство или насилие — это самый прямой способ уничтожить сложнейшую упорядоченную систему и тем самым внести в мир порцию хаоса.

На более тонком уровне энтропия растет, когда разрушаются связи, составляющие ткань общества. Главная из этих связей — доверие, этот низкоэнтропийный клей, позволяющий нам сложно и эффективно взаимодействовать. Кража, мошенничество, коррупция — все это акты, разрушающие доверие. Они заставляют систему тратить огромные ресурсы на защиту и контроль, они упрощают наши отношения до примитивного недоверия и в конечном счете ведут к социальной деградации.

И, наконец, на высшем уровне энтропия растет, когда повреждается информационная система общества, его коллективная модель реальности. Дезинформация и ложь подрывают нашу способность адекватно реагировать на вызовы, толкая социум к неверным решениям и возможному коллапсу.

Такое понимание преступления полностью меняет наш взгляд на то, как на него реагировать. Идея возмездия, кары за грех, становится бессмысленной и варварской. Мы не наказываем лесной пожар за то, что он сжигает деревья — мы его тушим и создаем противопожарные полосы. Наш ответ на преступление должен быть не эмоциональной местью, а рациональной системной терапией, нацеленной на снижение энтропии в будущем.

Эта терапия включает в себя три необходимых компонента. Неотложный — изоляция опасного элемента для обеспечения безопасности системы, подобно медицинскому карантину. Основной — реабилитация, то есть целенаправленная работа по изменению внутренней «программы» индивида, чтобы сделать деструктивные реакции менее вероятными. И самый главный, стратегический — профилактика: изменение самой социальной среды для устранения тех невыносимых противоречий, которые толкают людей на энтропийные, разрушительные действия.

В конечном счете, это переход от правосудия, основанного на суевериях прошлого, к обществу, которое сознательно проектирует свое будущее, научившись управлять своей собственной сложностью.

Тестирование GigaChat от Сбера показало — России нечего ловить в конкуренции ИИ США и Китая.
Если GigaChat отражает состояние всей российской экосистемы LLM, то Россия не только не сможет конкурировать на переднем крае, но и даже столкнётся с трудностями в нише небольших открытых моделей.
Вышесказанное – парафраз вердикта Джека Кларка (сооснователя и Head of Policy компании Anthropic, а до того Policy Director OpenAI) на опубликованные результаты тестов сравнительной производительности GigaChat (разработанное Сбером семействе моделей с открытыми и закрытыми весами, созданных специально для работы с русским языком).

Пикантность этого тестирования (опубликованного не врагами, а самой командой GigaChat) в том, что разработчики GigaChat сами проверила свои модели на бенчмарке MERA – набор сравнительных тестов для современных текстовых русскоязычных моделей, разработанный российским Альянсом в сфере ИИ.

И оказалось, что русские модели семейства GigaChat, заточенные на русский язык, показали на тестах, специфичных для русского языка, результаты хуже, чем результаты учувствовавших в испытаниях американских (Claude 3.7 Sonnet, Gemini 2.0 Flach и Gemini 1.5 Pro) и китайских (DeepSeek-V3 и DeepSeek-V3-0324) моделей.

Почему это важно? — спрашивает Джек Кларк.

И отвечает так — поле битвы за лидерство в ИИ остаётся за США и Китаем (т.е. по мнению Джека Кларка, для России здесь нет места).

Впрочем, уверен, - будут и иные трактовки.
И в том числе, в духе бородатого анекдота про то, как Президент США Джимми Картер и Генсек КПСС Л. И. Брежнев соревновались в беге.
— Картер добежал первым.
— Через полчаса до финиша с большим трудом доковылял Брежнев.
На следующее утро сообщение ТАСС:
По результатам забега президент США Джимми Картер занял предпоследнее
место. Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев занял почетное
второе место.

#ИИГонка #Россия #США #Китай

❗️Трамп заявил, что ситуация между Израилем и Ираном разрешена, он не ожидает возобновления боевых действий

Трамп допустил, что Иран и Израиль могут возобновить военные действия: "возможно, это случится уже скоро".
При этом в самом начале той же пресс-конференции он говорил, что не ожидает возобновления боевых действий на Ближнем Востоке.
Платформа X (ru)|Платформa Х (eng)|BlueSky|WhatsApp

Трамп Шрёдингера или неопределенность бесконечного лвл🤷

В канал не то время ушло, но на Еж разница между новостями - 10 минут😁

Маркс устарел? Или история о том как его враги построили мир точь-в-точь по «Капиталу»

«Маркс — это про XIX век». Этот аргумент мы слышим постоянно. Нам говорят, что его анализ дикого капитализма давно потерял актуальность в мире социальных государств, профсоюзов и сложных финансовых инструментов. Но что, если это главное заблуждение нашего времени? Что, если парадокс в том, что современный капитализм гораздо ближе к теоретической модели Маркса, чем тот, что окружал его при жизни?

Чтобы понять, как это произошло, нужно взглянуть на его главных идеологических противников — неолибералов. Маркс в «Капитале» стремился к созданию «химически чистой» модели капитализма, а не к описанию капитализма вокруг себя как это принято считать в левацких кругах, освобождённой от исторических наслоений вроде остатков феодализма или национальных традиций. Он описывал систему в её предельной, идеальной логике. В XIX веке эта логика была ещё скована множеством ограничений.

А затем, в конце XX века, пришли неолибералы, которые восприняли эту теоретическую модель как практическое руководство к действию. Их проект, начатый Тэтчер и Рейганом, был по сути масштабной работой по «очистке» капитализма от всех «примесей» — от регуляций, социальных гарантий и границ, которые мешали ему стать самим собой.

Их работа началась с разрушения стен. Капитал, который во времена Маркса ещё был в значительной степени национальным, был выпущен на глобальную арену. Возник мировой рынок, о котором Маркс писал как о неизбежной, но далёкой тенденции. Неолибералы превратили эту тенденцию в догму, создав мир, где капитал движется свободно, почти мгновенно, в поисках максимальной прибыли.
Этот освобождённый глобальный капитал не мог стоять на месте. Он требовал постоянной перестройки мира под свои нужды, того процесса, который Маркс называл «непрерывным потрясением всех общественных отношений». Неолибералы дали этому явлению более благозвучное имя — «творческое разрушение» — и превратили его из болезненной патологии в почитаемую добродетель. Старые отрасли, профессии и целые экономики теперь приносятся в жертву на алтарь эффективности с лёгкостью, которая и не снилась промышленникам прошлого.

Но логика рынка, став глобальной и гипердинамичной, не могла остановиться на заводах и биржах. Она начала просачиваться во все поры человеческой жизни, стремясь превратить в товар то, что всегда было за его пределами. Образование, здравоохранение, наука, искусство — всё это стало рассматриваться как рынок услуг, подчиняющийся законам спроса и предложения.
Процесс коммодификации, который Маркс считал источником глубочайшего отчуждения, был принят как самый эффективный способ организации общества.

И каков же финальный, ироничный результат этой глобальной войны всех против всех, начатой под флагом «свободной конкуренции»? Ровно тот, который предсказывала диалектика Маркса. Конкуренция, доведённая до предела, пожирает саму себя и порождает свою противоположность — монополию. На пепелище разорившихся конкурентов выросли транснациональные корпорации, чья власть и влияние превышают возможности большинства государств.

Таким образом, неолибералы, конечно, не являются марксистами по своим целям. Они — его абсолютные антиподы, стремившиеся не преодолеть капитализм, а довести его до логического совершенства. Но именно в этом стремлении они и стали его самыми прилежными, хоть и невольными, исполнителями. Они построили тот самый мир, который, по большей части во времена Маркса существовал лишь на страницах «Капитала».

Именно поэтому труд Маркса сегодня — не пыльный исторический документ, а пугающе точный путеводитель по нашей реальности. Реальности, скрупулёзно построенной его главными врагами.

В свете этих размышлений фраза Тэтчер "No alternative!" выглядит очень двояко😁

Как неолиберальный рай закономерно стал адом новых империй

Вчера мы говорили о парадоксе: неолибералы, главные враги Маркса, на деле стали самыми усердными исполнителями его анализа, построив «химически чистый» глобальный капитализм. Но что происходит, когда такой проект успешно завершён? Наступает «конец истории» и вечный мир под эгидой свободного рынка?
Как показала реальность — наступает его полная противоположность. И это не отклонение от нормы, а её прямое следствие.

Неолибералы выпустили джинна глобального капитала из бутылки национальных государств, но обнаружили, что управлять им в глобальном масштабе некому. Они создали единое экономическое пространство без единой политической власти, породив фундаментальное противоречие. В этом новом дивном мире, работающем по закону неравномерного развития, система сама, по своим внутренним правилам, породила новые центры силы. В первую очередь — Китай и, с оговорками Россию (про РФ стоит завести отдельный разговор потому что с одной стороны это вполне себе империалист, а с другой - «не по Сеньке шапка шита»), которые оказались слишком велики, самобытны и амбициозны, чтобы стать послушными винтиками в чужом механизме.

Их подъём — не «ошибка» или «недосмотр» Запада. Это такой же закономерный продукт глобализации, как и сверхприбыли транснациональных корпораций.
В тот момент, когда на доске появилось несколько сопоставимых по силе игроков, правила игры необратимо изменились. Эпоха, когда все играли в «свободный рынок» на поле гегемона и по его правилам, закончилась. Началась борьба за то, чьими, собственно, будут поле и правила. Мирная экономическая конкуренция внутри системы стала перерастать в конфликт между блоками за доминирование в мире. Глобализация сменилась фрагментацией.

Для этой новой эры борьбы потребовалась и новая идеологическая униформа. Космополитизм и «открытое общество» были отправлены в архив за ненадобностью. Со склада достали проверенные временем инструменты: национализм, протекционизм, риторику «осаждённой крепости» и поиск внутреннего врага. Ультраправый поворот, который мы наблюдаем по всему миру (в разных формах, но с единой логикой), — это не регресс в варварство. Это политическая надстройка, идеально соответствующая новому этапу борьбы за передел мира.

Поэтому то, что мы видим сегодня — рост напряжённости, торговые войны, бряцание оружием и яростная пропаганда — это не «сбой в матрице» и не «откат в тёмные века».

Это и есть новая норма капитализма, который закономерно перешёл в свою следующую фазу. Фазу острой межимпериалистической борьбы. Неолибералы не ошиблись в своих расчётах; они просто довели систему до её следующей, предсказанной ещё классиками, стадии.

От «чистого» капитализма — к «классическому» империализму. Занавес.

Мы уже согласились с тем, что наше «Я» — это не суверенный правитель, а сложный интерфейс, отражающий работу всей нашей системы. Из этого следует неудобный, но честный вывод: наиболее естественная стратегия для этой системы — найти готовую внешнюю «прошивку» — идеологию, религию, социальный нарратив — и работать в соответствии с ней. Это путь наименьшего сопротивления, режим работы по умолчанию.

Отказ от такой «прошивки» — это не акт героической воли. Это редкий, предельно энергозатратный режим работы системы, в который она не «выбирает» перейти, а, скорее, выталкивается силой обстоятельств. Этот фазовый переход случается тогда, когда заложенный сценарий даёт катастрофический сбой, сталкиваясь с реальностью, и система вынуждена искать новое, более сложное решение, чтобы сохранить свою целостность.

И здесь возникает опасная иллюзия нового, наукообразного элитизма: мол, есть те, чьи системы «способны» на такой переход, и большинство, которое «не способно». Но это в корне неверная трактовка. Если возможность такого перехода детерминирована всей предыдущей историей системы — её генетикой и опытом — то в этом нет никакой личной заслуги. Нет повода для гордости, как нет повода гордиться цветом глаз. Это не делит людей на «избранных» и «массу», а лишь констатирует, что вероятность этого события распределена неравномерно.

Настоящий вывод из нашей модели прямо противоположен элитизму. Он заключается в том, чтобы полностью сменить оптику. Перестать задавать вопрос «почему этот человек не мыслит критически?» и задать другой: «какие условия делают критическое мышление системно невыгодным и маловероятным?».

Настоящая задача — не в морализаторстве и не в поиске «пробужденных». Она в том, чтобы анализировать и изменять социальную среду. Как спроектировать экономические, культурные и образовательные условия так, чтобы понизить «энергию активации» для перехода в режим рефлексии? Как создать мир, в котором следование примитивным «прошивкам» будь то религия, идеология или исторические нарративы становится для системы невыгодным?

Обвинять человека в том, что его система работает в штатном, энергосберегающем режиме — это тупик. Интеллектуальный и политический.

Что, если мы — злодеи?

Вопрос от подписчика:

Смотря на любую жизнь как на локальный антиэнтропийный процесс и затем объясняя антисоциальные явления, как противоположные им, встает ряд вопросов: как быть с борьбой различных живых систем? за какую сторону стоять? человечество может оказаться глобально не самой прогрессивной системой, и тогда что?

Ответ:

В прошлый раз мы пришли, казалось бы, к завершенной и цельной картине. Мы выстроили систему правосудия, основанную не на архаичной идее возмездия, а на строгом и объективном критерии. Мы определили «добро» как то, что борется с энтропией — сохраняет и усложняет систему, а «зло» (преступление) — как то, что ей способствует, ведя к распаду, упрощению и хаосу. Казалось бы, система координат найдена. Мы можем измерять и действовать.

Но именно здесь, на пике этой рациональной уверенности, самый честный вопрос пробивает в нашей броне брешь. Этот вопрос звучит так: а что, если в мире борются две антиэнтропийные, сложные системы? Хищник и жертва, вирус и человек. Если наш критерий универсален, то на чьей мы стороне? И — самый страшный вопрос — что, если само человечество в его борьбе за порядок является для планеты глобальной энтропийной силой, раковой опухолью на теле биосферы?

Первый ответ, который дает наша теория, будучи до конца материалистической, заключается в признании собственной позиционности. Мы не можем смотреть на мир с безразличной «точки зрения Бога». Наш выбор стороны — это не открытие абсолютной истины, а акт экзистенциальной лояльности. Мы стоим за человечество, потому что мы и есть человечество. Наша этика, наши ценности — это продукт эволюции нашей конкретной системы. Мы болеем за нашу команду не потому, что она объективно «лучшая» во Вселенной, а потому, что это наша команда.

Но диалектика не позволяет нам остановиться на этом простом и удобном «трайбализме». Она заставляет нас искать критерий более высокого порядка. И он есть. Прогрессивность того или иного действия определяется его влиянием не на локальную подсистему, а на систему более высокого порядка, которая включает в себя обе борющиеся стороны. Классический пример — волк и олень. Их борьба локально деструктивна для оленя, но для всей экосистемы как системы более высокого уровня она является конструктивным, необходимым противоречием, которое поддерживает здоровье и сложность целого.

И этот уточненный критерий заставляет нас посмотреть на самих себя с холодной трезвостью. Он требует задать вопрос: а способствует ли деятельность нашей цивилизации сохранению и усложнению системы более высокого порядка — биосферы Земли? Или наша локальная, антиэнтропийная деятельность по построению городов и производству товаров глобально повышает энтропию, разрушая климат, уничтожая виды и упрощая сложнейшую экосистему планеты?

Наша теория должна честно признать: с точки зрения биосферы, большая часть нашей сегодняшней деятельности может быть оценена как объективно регрессивная и деструктивная.

Что же тогда? Опустить руки? Отказаться от человечества во имя планеты? Нет. Диалектика указывает на другой выход. Это означает, что главный конфликт, главное противоречие смещается. Теперь это не борьба «человека с природой». Это внутренняя борьба в самом человечестве.

Противоречие теперь пролегает между той частью нашей цивилизации, которая ведет к упрощению и коллапсу, и той ее частью, которая ищет пути к новому, более сложному синтезу — к коэволюции с биосферой, к созданию технологий и социальных структур, которые будут не разрушать, а усложнять и стабилизировать систему «человек-планета».

Наш гуманизм, пройдя через это испытание, должен повзрослеть. Он больше не может быть слепой поддержкой любого человеческого действия. Он становится проектом, задачей. Он превращается в сознательную борьбу за то, чтобы наша собственная система стала достойна своего существования. И это, возможно, самое сложное и самое важное «снятие», которое нам когда-либо предстояло совершить.