В предыдущих размышлениях мы прошли путь от признания нашей глубокой биологической обусловленности до осмысления ее последствий через призму теории хаоса. Мы установили, что человек — это сложнейшая детерминированная система. Наше поведение — это не результат работы некоего независимого «Я», а итог непрерывного взаимодействия генов, гормонов, нейронных сетей и внешних факторов. Затем мы увидели, что поведение такой системы, будучи полностью определенным ее внутренними правилами, тем не менее является принципиально непредсказуемым, подчиняясь логике детерминированного хаоса. Сознание в этой картине мира предстало не как капитан корабля, а как сложнейший навигационный прибор — высшая форма обратной связи системы с самой собой.

Именно в этом контексте размышления Марины Бурик о «принципиальной незавершенности материи» оказались невероятно созвучны. Ее формула — «мир равен и не равен сам себе» — это блестящая философская интуиция, которая находит прямое подтверждение в нашей модели.

Давайте раскроем это подробнее:

🟰В чем мир «равен себе»? Он равен себе на уровне фундаментальных правил игры. Это и есть наш детерминизм. Это законы физики, химии, базовая архитектура нашей нервной системы, генетические предрасположенности — все то, что составляет неизменную «аппаратную часть» нашей сущности. Эти правила постоянны.

🟰В чем мир «не равен себе»? Он не равен себе в каждом конкретном своем проявлении. На неизменные правила накладывается бесконечная сложность текущего состояния: уникальный в каждую секунду гормональный коктейль, триллионы взаимодействий в микробиоме, постоянно меняющийся под влиянием опыта коннектом мозга. Умножьте это на чрезвычайную чувствительность к начальным условиям («эффект бабочки»), и вы получите систему, которая, следуя строгим правилам, никогда не повторяет своих состояний в точности. Это и есть ее движение по уникальной траектории внутри своего «странного аттрактора».

До этого момента наши выводы и интуиция Бурик идут рука об руку. Но далее, в трактовке того, как эта незавершенность связана с человеком, наши пути расходятся. В ее концепции эта незавершенность становится полем, на котором человек как субъект действует, «разрешая в свою пользу» фундаментальные противоречия мира.

Здесь, на мой взгляд, возникает риск тонкой, но важной мистификации самой субъектности. Этот подход невольно наделяет человека статусом особого, почти героического агента, который стоит как бы над материальными процессами и вступает с ними в борьбу. Субъект предстает как нечто, что использует незавершенность мира, а не как то, что является ее проявлением.

Наш подход, вытекающий из всей предыдущей логики, предлагает иную картину. Субъектность — это не героический ответ на незавершенность мира. Субъектность — это и есть локальное, высокоорганизованное проявление этой незавершенности.

Когда мы переживаем «муки выбора», мы не «разрешаем фундаментальное противоречие бытия». Мы являемся этим противоречием в действии. Это в нас и через нас происходит борьба нейронных контуров: дофаминовая система требует немедленного вознаграждения, а префронтальная кора, опираясь на прошлый опыт и цели, тормозит этот импульс. То, что мы ощущаем как «принятие решения», есть не что иное, как момент, когда одна из этих внутренних коалиций временно побеждает, и система переходит в новое состояние.

Таким образом, мы полностью принимаем феномен «незавершенности», но «демистифицируем» его, заземляя в физике сложных систем. А субъектность из статуса загадочного героя переходит в статус объяснимого — и оттого не менее удивительного — свойства нашей природы. Это свойство системы, достигшей такого уровня сложности, что в ней самой, как результат ее работы, эмерджентно возникают постоянно обновляемые модели мира и себя. Наше «Я» — это не художник, рисующий картину реальности, а самое целостное и интегрированное состояние этой картины, возникающее из мириад безличных мазков нейронной активности.