🌟: чтож, парни. Я пожалуй размещусь здесь, если вы не против. =)

#лор ㅤㅤㅤ🤩апись_1
³¹∙⁰³ㅤПривет, пап. Я помню о тебе, ха.. Как о таком человеке вообще можно забыть. И я, не поверишь, рядом с Фанди. Он пока не знает, что я тут, но я присматриваю за ним. Тут.. Классно, но мне не хватает тебя, знаешь, как раньше.
ㅤТы наверное спросишь, не скучно ли мне? Ха, совсем нет. Дрим стал мне хорошим собеседником, хотя его почерневшие руки меня беспокоят, эта болезнь называется "Мори", заразна ли она? Он, наверное, уже устал от моей болтовни, но по крайней мере, ведет он при мне себя спокойно, почти не нервничает. Я хотел предложить ему чай из трав, что выростил сам, но в горле будто застрял ком и... Я, возможно, застеснялся? Ха.. Странно, видимо я теряю хватку.
ㅤАх, даже не смотря на то, что все говорят о какой-то "симуляции", мне здесь нравится. Кстати, видел, что кто-то ищет себе адвоката, может стоит попробовать, не зря ведь я поступал на юридический в 19**?¿

#лор 🥰
Ха- Это очень мило с твоей стороны Дрим. Мне понравился твой подарок и я рад, что ты заглянул ко мне в гости, пусть меня дома и не было. Если нужно будет - заходи когда угодно. (Хоть живи тут, места много)
Для тебя у меня всегда будет "лишняя" кружечка чая. =)

#лорㅤㅤㅤ🤩апись_2
⁰⁷∙⁰⁴ㅤАх... Что я делаю не так?¿

Может я и в правду чекнутый.

Зачем я согласился стать адвокатом Томми? Почему я встал против Фанди. Могу ли я в последний момент сдаться? Сынок, прости.. Я действительно плохой отец и плохой человек.

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤФилза был прав.
ㅤㅤㅤㅤㅤ Ф🤩лза был прав.
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤ🤩🤩🤩🤩 прав.

Ха, самое смешное, что я действительно послушал его. Кто он? Еще один бл*дский дрим?¿)) Рх, как я устал. Устал от этого зелёного ублюдка, устал от его маски добросердечного парня и постоянного нытья. Я устал носить маску сам. Может использовать 🤩 🤩?.. Похоже они были правы, я действительно такой.

Сколько бы я не пытался исправляться, заглаживать свои грехи, но тот добрый Уилбур остался при *** взрыве.

Мне не нравится в этой симуляции, мне не нравится ни в каком из предоставленных миров. Интересно, если я заражусь этой "Мори", как быстро я умру? И умру ли я в реальной жизни?

Ха.. Чтож, на сегодня раздумий хватит, спокойной ночи Forgotten Hill

Зайдя в комнату вы найдёте разбросанные листы бумаги, немного помятые, некоторые закреплены на стене булавками.
ㅤㅤㅤㅤ. .🔤🔤🔤🔤🔤

Фанди. Я пишу это тебе уже в пятый или шестой раз. Я сбился со счёта. Каждый цикл симуляции я умираю, а потом открываю глаза в той же самой комнате — и не помню ничего. Я не помню твоего лица. Я не помню, как ты смеялся. Я не помню твоего имени. А потом я нахожу под кроватью старые письма. Своим почерком. Своими словами. И я читаю их и плачу, потому что не помню человека, которого так сильно любил. Я каждый раз плачу. Я сижу на полу, сжимаю эти грязные листы чёрными от скалка пальцами, и слёзы капают на строчки, и я шепчу: «Кто ты? Почему мне так больно?». А потом ко мне приходит память — не вся, не сразу, а кусочками. Я вспоминаю твои уши — слишком большие для твоей головы. Я вспоминаю, как ты спал у меня на груди, и твой хвост обматывал мою руку. Я вспоминаю, как ты говорил «пап» — с таким доверием, будто я мог защитить тебя от всего на свете. И в тот же миг я вспоминаю, что не защитил. Что ты вырос. Что тебе всё равно. Что ты смеёшься надо мной за спиной с Дримом и говоришь: «Старый дурак». И я не злюсь. Я никогда не злился. Ты же мой сын. Ты имеешь право. Ты имеешь право забыть меня, пока я каждый раз умираю и заново учусь тебя помнить. Ты не заходишь. Ты даже не знаешь, что я пишу эти письма. Ты живёшь свою жизнь. У тебя есть Дрим. У тебя есть друзья. У тебя есть молодость. А у меня есть эта комната, эта кровать, эта чёрная жижа, которой меня тошнит, и стопка писем, которые я каждый раз перечитываю в слезах, потому что мой больной скалком мозг не способен удержать тебя. Я забываю тебя каждую смерть. А потом воскресаю и нахожу эти листы. И плачу. И вспоминаю. И люблю. И снова забываю. Это бесконечный круг. И я в нём — твой отец, который не может умереть окончательно, но и не может помнить собственного сына. Фанди, лисёнок мой. Я пишу это письмо, зная, что когда умру в этот раз — я прочитаю его снова. Через месяц. Через год. Через перезагрузку симуляции. И снова буду плакать над ним, как последний дурак. Но я всё равно пишу. Потому что каждый цикл — это ещё одна возможность сказать тебе: я люблю тебя. Я люблю тебя маленького. Я люблю тебя взрослого. Я люблю тебя даже того, кто надо мной смеётся. Ты просто есть — и этого достаточно. Ты не должен меня навещать. Ты не должен меня помнить. Я буду помнить за нас двоих. Пока мой череп не превратится в гнездо скалка. Пока мои пальцы не перестанут держать ручку. Пока эта симуляция не рухнет окончательно. А когда она рухнет — я не знаю, что будет. Может быть, я наконец умру по-настоящему. Может быть, я наконец перестану плакать над этими письмами. Или, может быть, я просто растворюсь в чёрной жиже и стану частью скалка — и тогда я буду петь. И в моём пении ты услышишь одно слово: «Фанди». Потому что даже став грибом, даже потеряв рассудок, даже через сотню перезагрузок — я буду помнить. Не умом. Не памятью. Чем-то глубже. Чем-то, что скалк не может сожрать. Тем местом, где ты спал у меня на груди, маленький лисёнок с огромными ушами. Ты просто есть. Ты всегда был. Я тебя люблю. Прощай. Увидимся в следующем цикле, когда я снова забуду, как тебя зовут, и снова заплачу над этим письмом. Твой отец. Уилбур Сут. Тот, кто помнит тебя ровно настолько, чтобы успеть написать это. И забывает ровно настолько, чтобы плакать каждый раз заново.

#лор

Пройдя чуть вглубь комнаты, вы можете увидеть блокнот, чуть спрятанный под кровать.
ㅤㅤㅤㅤㅤ. .🔤🔤🔤🔤

Дрим. Я не помню, когда твои руки стали чёрными. Может быть, они были такими всегда. Может быть, в каком-то из первых циклов, который я забыл навсегда, ты стоял под дубом с чистыми ладонями, и солнце отражалось от них. Я не помню. Память — первое, что сжирает скалк. А моя память сожрана уже столько раз, что от неё осталось только то, что повторяется каждый цикл: твои зелёные глаза, твои волосы цвета пшеницы, твои чёрные руки. Я не знаю, когда они стали такими. Я просто просыпаюсь после перезагрузки, выхожу на улицу — и вижу тебя. Ты стоишь у старого дуба или сидишь на скамейке, или просто идёшь по тропинке. Твои зелёные глаза смотрят сквозь меня. Твои волосы цвета пшеницы падают на лоб. А твои руки — они чёрные. Как корни сгоревшего дерева. Как угли. Как моя болезнь, которая ещё не успела прорасти из моих костей, но уже живёт где-то внутри, ждёт своего часа. Я не помню, когда я впервые их заметил. Может быть, в самом первом моём возрождении — том, которое я не могу вспомнить даже с помощью писем. Может быть, я тогда испугался. Сейчас уже не испугаюсь. Я смотрю на твои чёрные руки и не вижу в них ничего страшного. Это просто твои руки. Они держали мою дверь, когда ты приходил — давно, в каком-то цикле, когда я ещё мог открывать. Они, наверное, обнимали кого-то. Они гладили Фанди по голове — я видел однажды, когда выглянул в окно, Фанди сидел рядом с тобой, а ты проводил пальцами по его ушам, и твои чёрные пальцы были такими осторожными, будто боялись сломать. Я запомнил это. Я запомнил, как ты улыбнулся — краешком губ, той улыбкой, которая не для всех. Я смотрел из окна, и меня вырвало чёрным, но я всё равно смотрел. Потому что ты был счастлив. И твои чёрные руки не мешали этому счастью. Каждый цикл, когда я нахожу в себе силы выйти из дома — это бывает не всегда, иногда скалк просыпается слишком рано, сковывает ноги, и я не могу даже до двери добраться, — я выхожу и ищу тебя. Я не помню, зачем. Я не помню, что я чувствую в тот момент, когда вижу тебя впервые после возрождения. Я просто знаю, что должен тебя увидеть. Моё сердце начинает биться быстрее. Мои ладони потеют. Мои колени становятся ватными — но это от болезни, наверное, а может, и от тебя. Я стою в десяти шагах и смотрю. Ты иногда замечаешь меня. Киваешь — вот так, чуть наклоняя голову. Твои зелёные глаза на секунду задерживаются на мне. И в этот момент я чувствую то, что не могу описать. Не потому, что я поэт и подбираю слова — а потому, что скалк сожрал все прилагательные, кроме одного. «Любовь». Это единственное слово, которое осталось. Я не помню, когда я полюбил тебя в первый раз. Может быть, это случилось в том цикле, когда ты первый раз кивнул мне. Может быть, в том, когда ты первый раз улыбнулся. Может быть, в том, когда я увидел твои чёрные руки и понял, что они не пугают меня. Я не помню. Но я люблю тебя в каждом цикле. Я люблю тебя каждое утро, когда выхожу из дома. Я люблю тебя даже тогда, когда уже не могу выйти — когда лежу в кровати, блюю чёрным, срастаюсь со скалком, — я люблю тебя. Я закрываю глаза и вижу твои зелёные глаза. Твои волосы цвета пшеницы. Твои чёрные пальцы, которые когда-то гладили Фанди по ушам. Ты не знаешь этого. Ты никогда не узнаешь. Ты думаешь, что я просто странный больной сосед, который иногда выходит на улицу, смотрит на тебя стеклянными глазами, а потом исчезает на несколько недель. Ты не знаешь, что я умираю. Что я умираю каждый цикл. Что я каждую смерть представляю себе твоё лицо — тем, что осталось от моего рассудка. И что я воскресаю только для того, чтобы снова увидеть тебя. Я не помню, когда твои руки стали чёрными. Но я помню, что люблю их. Я люблю каждую твою чёрную линию на ладони. Каждый твой обугленный палец. Каждую трещинку на коже. Потому что это — ты. А ты — это единственное, что делает циклы выносимыми.

Последняя записка прикрепленная на тыльной стороне двери, еле держится
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤ. . 🔤🔤🔤🔤🔤

Томми, я пишу это, лёжа в темноте. Ты сейчас не здесь — ушёл к себе, потому что уже поздно, но перед уходом ты оставил еду, как всегда. Ты приносишь её из своего дома каждый день. Тарелку супа, кусок хлеба, иногда яблоко или печенье, если тебе удаётся что-то приготовить. Ты ставишь её перед дверью моей , но не заходишь — я просил не заходить, ведь боялся заразить тебя сильнее, хотя какой смысл, ты уже заражён, я просто не могу смотреть на твоё лицо, когда ты видишь меня таким, ставишь еду, говоришь: «Уилбур, я принёс», — и уходишь быстрыми шагами, чтобы я не услышал, как дрожит твой голос. А я не ем. Ты уже давно знаешь это, что почти вся еда остаётся нетронутой. Иногда я откусываю кусочек хлеба — просто чтобы ты видел, когда заберёшь тарелку, что я хотя бы попытался. Но суп остывает, покрывается плёнкой, и ты потом молча уносишь его, а на следующий день приносишь новый. Спасибо тебе, Томми. Правда. Спасибо за каждый остывший суп, за каждый чёрствый хлеб, за каждое яблоко, которое я не съел. Спасибо, что ты не перестаёшь приходить, даже когда я неделями не открываю дверь. Ты такой молодой, Томми. Мне жаль, что я не называю тебя другом. И мне стыдно. Мне так стыдно, что иногда я хочу, чтобы скалк сожрал меня целиком, до последней клетки, чтобы я перестал быть обманщиком. Потому что это я виноват. Помню, что это я позвал тебя, сказал: «Томми, пойдём со мной, я покажу тебе кое-что важное. Я познакомлю тебя с Отцом». «Отец» — тот, кто якобы создал скалк. Тот, кто поможет нам, даст нам ответы и силу, если мы будем достаточно страдать и достаточно верить. Я говорил о нём так убедительно, так горячо, потому что сам хотел верить. Мне нужно было за что-то держаться, Томми. Когда скалк начал прорастать из моих костей, когда я понял, что моё тело больше мне не принадлежит, мне нужен был кто-то, кто скажет: «Это не зря, всё это не зря». И я придумал его. «Отца». Я придумал того, кто стоит за этой мерзостью, кто наблюдает за нами, кто однажды спустится с небес и объяснит, зачем мы страдаем, зачем умираем, зачем воскресаем снова и снова. Я верил в него так сильно, что убедил тебя. Ты пошёл за мной, Томми. Потому что ты всегда верил мне. Потому что я был для тебя другом, а ты для меня братом — не по крови, а по тому, как ты смотрел на меня своими голубыми глазами. Ты думал: «Уилбур знает, что делает. Уилбур не поведёт меня в пропасть». А я повёл. И «Отца» нет, Томми. Его никогда не было. Я понял это три цикла назад, когда умер особенно тяжело. Я лежал в чёрной луже, меня выворачивало наизнанку, скалк пел в позвоночнике, и я звал его — того, кого придумал. Я кричал: «Отец, помоги мне, мне так больно! Отец, зачем ты меня мучаешь?». И никто не ответил. Тишина. Только моя собственная хриплая агония. И тогда я понял, нет никакого отца. Есть только болезнь. Есть только симуляция, которая перезапускает нашу жизнь, как сломанные куклы. Есть только жители симуляции и шлатт, который вертит нашими жизнями так, как нравится. А «отца» нет. Никогда не было. Я построил секту из пустоты, Томми. Я позвал тебя в храм, которого не существует, поклоняться богу, который никогда не слушал, прости меня. Я должен был сказать, что ты мой друг еще возле суда, но побоялся.

#лор

Записная книжка, лежавшая в кармане пальто, висящего возле входной двери заполнена неотправленными письмами
. . 🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤

Пап. Ты приходишь каждый вечер. Садишься на стул. Крылья чёрные, огромные и пушистые складываешь, чтобы не задеть стены.
Я знаю, что ты — галлюцинация. Знаю, что настоящий ты — не такой. Мне говорили, что ты жёсткий, холодный, что тебе плевать. Ты совсем не похож на того, про кого рассказывают другие.
Ты гладишь меня по голове. Говоришь: «Всё будет хорошо». Врёшь. Но мне всё равно. Спасибо, что приходишь, но больше не надо, я постараюсь отпустить тебя, Филза.

#лор