Наткнулся на странную историю, причем неприятную именно для историка.
Речь о книге «Жаклин Кеннеди. Жизнь, рассказанная ею самой», выпущенной издательством «Яуза» в 2014 году . В одном из постов я цитировал оттуда фрагмент о том, как Жаклин Ли Бувье Кеннеди Онассис якобы воспринимала Нину Петровну Хрущеву. Сюжет выглядел замечательно: американская икона стиля смотрит на супругу Никиты Сергеевича Хрущева без привычного высокомерия, замечая в ней вкус, достоинство и спокойную элегантность.
Когда мне понадобилась точная ссылка, я стал искать английский оригинал и обнаружил главное: книги Жаклин Ли Бувье Кеннеди Онассис с таким названием либо с близкой композицией в англоязычном корпусе, судя по доступным библиографическим данным, нет. Весной и летом 1964 года, спустя несколько месяцев после убийства Джона Фицджеральда Кеннеди, она дала семь устных интервью Артуру Мейеру Шлезингеру-младшему. Эти записи готовились для проекта устной истории, затем по ее воле оставались закрытыми сорок семь лет и были опубликованы в 2011 году под названием Jacqueline Kennedy: Historic Conversations on Life with John F. Kennedy. Перед нами записанные интервью, подготовленные к публикации спустя десятилетия. Они не являются автобиографией, написанной Жаклин Ли Бувье Кеннеди Онассис от первого лица.
При этом было бы неточно утверждать, будто она вообще никогда не выпускала книг под своим именем. Вместе с сестрой Кэролайн Ли Бувье, позднее известной как Ли Радзивилл, она подготовила One Special Summer: иллюстрированный дневник европейского путешествия 1951 года, первоначально созданный сестрами как семейный альбом для матери. Но эта книга относится к иной сфере памяти. Она связана с молодостью, путешествием и семейным письмом, не затрагивая политическую биографию Белого дома.
Что же тогда происходит с русским изданием? Похоже, неизвестный автор взял биографию Жаклин Ли Бувье Кеннеди Онассис, фрагменты ее интервью и популярные представления о ней, собрав из этого повествование от первого лица. Сам по себе жанр беллетризованной биографии может существовать, если читателю сразу объяснили правила игры. Здесь возникает другая проблема: на обложке автором указана сама Жаклин Кеннеди, и это создает впечатление подлинного свидетельства.
С фрагментом о Нине Петровне Хрущевой ситуация выглядит еще хуже. В опубликованных интервью Жаклин Ли Бувье Кеннеди Онассис я не нашел близкого пассажа. Возможно, перед нами авторская фантазия. Возможно, странная компиляция из вторичных текстов. В любом случае использовать этот фрагмент как исторический источник нельзя.
Если бы такая книга появилась в 2024 году, объяснение лежало бы совсем рядом: нейросеть собрала биографию, сгладила стиль и уверенно заговорила от имени Жаклин Ли Бувье Кеннеди Онассис. Но русское издание вышло в 2014 году, задолго до нынешней паники вокруг искусственного интеллекта. Значит, книжный рынок умел производить такие подмены вручную: аккуратно, литературно, с правильной интонацией и с очень сомнительным отношением к источнику. Самое ироничное, что итог этой имитации получился почти благородным. Русскому читателю предлагали взглянуть на Нину Петровну Хрущеву внимательнее и теплее.
Речь о книге «Жаклин Кеннеди. Жизнь, рассказанная ею самой», выпущенной издательством «Яуза» в 2014 году . В одном из постов я цитировал оттуда фрагмент о том, как Жаклин Ли Бувье Кеннеди Онассис якобы воспринимала Нину Петровну Хрущеву. Сюжет выглядел замечательно: американская икона стиля смотрит на супругу Никиты Сергеевича Хрущева без привычного высокомерия, замечая в ней вкус, достоинство и спокойную элегантность.
Когда мне понадобилась точная ссылка, я стал искать английский оригинал и обнаружил главное: книги Жаклин Ли Бувье Кеннеди Онассис с таким названием либо с близкой композицией в англоязычном корпусе, судя по доступным библиографическим данным, нет. Весной и летом 1964 года, спустя несколько месяцев после убийства Джона Фицджеральда Кеннеди, она дала семь устных интервью Артуру Мейеру Шлезингеру-младшему. Эти записи готовились для проекта устной истории, затем по ее воле оставались закрытыми сорок семь лет и были опубликованы в 2011 году под названием Jacqueline Kennedy: Historic Conversations on Life with John F. Kennedy. Перед нами записанные интервью, подготовленные к публикации спустя десятилетия. Они не являются автобиографией, написанной Жаклин Ли Бувье Кеннеди Онассис от первого лица.
При этом было бы неточно утверждать, будто она вообще никогда не выпускала книг под своим именем. Вместе с сестрой Кэролайн Ли Бувье, позднее известной как Ли Радзивилл, она подготовила One Special Summer: иллюстрированный дневник европейского путешествия 1951 года, первоначально созданный сестрами как семейный альбом для матери. Но эта книга относится к иной сфере памяти. Она связана с молодостью, путешествием и семейным письмом, не затрагивая политическую биографию Белого дома.
Что же тогда происходит с русским изданием? Похоже, неизвестный автор взял биографию Жаклин Ли Бувье Кеннеди Онассис, фрагменты ее интервью и популярные представления о ней, собрав из этого повествование от первого лица. Сам по себе жанр беллетризованной биографии может существовать, если читателю сразу объяснили правила игры. Здесь возникает другая проблема: на обложке автором указана сама Жаклин Кеннеди, и это создает впечатление подлинного свидетельства.
С фрагментом о Нине Петровне Хрущевой ситуация выглядит еще хуже. В опубликованных интервью Жаклин Ли Бувье Кеннеди Онассис я не нашел близкого пассажа. Возможно, перед нами авторская фантазия. Возможно, странная компиляция из вторичных текстов. В любом случае использовать этот фрагмент как исторический источник нельзя.
Если бы такая книга появилась в 2024 году, объяснение лежало бы совсем рядом: нейросеть собрала биографию, сгладила стиль и уверенно заговорила от имени Жаклин Ли Бувье Кеннеди Онассис. Но русское издание вышло в 2014 году, задолго до нынешней паники вокруг искусственного интеллекта. Значит, книжный рынок умел производить такие подмены вручную: аккуратно, литературно, с правильной интонацией и с очень сомнительным отношением к источнику. Самое ироничное, что итог этой имитации получился почти благородным. Русскому читателю предлагали взглянуть на Нину Петровну Хрущеву внимательнее и теплее.
😁66🤯59🔥21😱14❤11👍8
Не хотел продолжать эту тему, однако информационные волны продолжают раскачивать лодку, заставляя снова вернуться к вопросу, который лично меня раздражает сильнее многих фактических ошибок. Я плохо переношу сектантство в его худшем варианте, когда вокруг публичной фигуры возникает круг верных, заранее готовых защищать своего кумира от любой критики, воспринимая сомнение в его правоте как покушение на собственную идентичность.
Достаточно вспомнить случай Маэстро, где странным образом соединились наполеоновский пафос, попытки выйти в пространство оперного пения и медленные прогулки на природе. При всей эксцентричности этого набора вокруг него возникла армия непримиримых сторонников, защищавших фигуру наставника с такой страстью, будто речь шла не о публичном человеке, а о священном центре собственной картины мира.
Похожий механизм давно заметен у сторонников Анатолия Фоменко и Глеба Носовского, которые выступали под лозунгом борьбы за «историческую правду», одновременно выстраивая вокруг «Новой хронологии» закрытую систему доверия, где академическая критика заранее объявлялась частью заговора.
Сейчас, как мне кажется, сходные группы начинают формироваться уже вокруг популяризаторов. Возникают интеллектуальные ультрас, для которых главный аргумент сводится к простой формуле: мы слушали своего человека, продолжаем слушать и менять отношение не собираемся. Проверка источников здесь отступает перед эмоциональной лояльностью, а разговор о качестве работы мгновенно превращается в разговор о верности.
Парадокс особенно заметен потому, что подобные сообщества складываются вокруг людей, занятых просвещением. По идее, именно они должны показывать сложность мира, объяснять цену ошибки, приучать аудиторию к осторожности и учить подозревать слишком удобные ответы. Однако вместо критического взгляда довольно часто появляется конфликт остроконечников с тупоконечниками. В результате просвещение начинает воспроизводить формы, против которых оно вроде бы должно работать.
Раздражает режим непогрешимости, возникающий вокруг публичного интеллектуала, когда любая критика воспринимается как моральное преступление против сообщества. В этот момент разговор о знании заканчивается, уступая место борьбе за кумира, а критическое мышление, ради которого вроде бы все начиналось, превращается в декоративную вывеску.
Достаточно вспомнить случай Маэстро, где странным образом соединились наполеоновский пафос, попытки выйти в пространство оперного пения и медленные прогулки на природе. При всей эксцентричности этого набора вокруг него возникла армия непримиримых сторонников, защищавших фигуру наставника с такой страстью, будто речь шла не о публичном человеке, а о священном центре собственной картины мира.
Похожий механизм давно заметен у сторонников Анатолия Фоменко и Глеба Носовского, которые выступали под лозунгом борьбы за «историческую правду», одновременно выстраивая вокруг «Новой хронологии» закрытую систему доверия, где академическая критика заранее объявлялась частью заговора.
Сейчас, как мне кажется, сходные группы начинают формироваться уже вокруг популяризаторов. Возникают интеллектуальные ультрас, для которых главный аргумент сводится к простой формуле: мы слушали своего человека, продолжаем слушать и менять отношение не собираемся. Проверка источников здесь отступает перед эмоциональной лояльностью, а разговор о качестве работы мгновенно превращается в разговор о верности.
Парадокс особенно заметен потому, что подобные сообщества складываются вокруг людей, занятых просвещением. По идее, именно они должны показывать сложность мира, объяснять цену ошибки, приучать аудиторию к осторожности и учить подозревать слишком удобные ответы. Однако вместо критического взгляда довольно часто появляется конфликт остроконечников с тупоконечниками. В результате просвещение начинает воспроизводить формы, против которых оно вроде бы должно работать.
Раздражает режим непогрешимости, возникающий вокруг публичного интеллектуала, когда любая критика воспринимается как моральное преступление против сообщества. В этот момент разговор о знании заканчивается, уступая место борьбе за кумира, а критическое мышление, ради которого вроде бы все начиналось, превращается в декоративную вывеску.
👍126❤54🔥15😁6😢3😭1
У нас довольно устойчиво закрепилось представление о позднем сталинизме как о времени максимально плотном и душном, когда после войны пространство возможного снова начало стремительно сжиматься. Возвращается жесткий идеологический контроль, сворачиваются многие послабления военного времени, усиливается давление на частную инициативу. Все это справедливо. Но чем больше читаешь источники, тем сильнее видно, что даже внутри такой системы возникали ситуации, которые неожиданно подталкивали людей к активности, заставляли публично формулировать собственные интересы и постепенно развивали то, что сегодня мы назвали бы субъектностью. Очень хороший пример дает статья Наталии Лаас о покупательских конференциях в послевоенной Москве.
С марта 1947 года московские власти начали проводить в магазинах специальные собрания покупателей. Формально задача была вполне хозяйственной: директор отчитывался о работе, затем присутствующие обсуждали ассортимент, качество товаров и работу персонала. За первые три месяца такие конференции прошли в шестнадцати продовольственных магазинах двенадцати районов Москвы, собрав более 1900 человек. Позднее практика стала массовой.
Особенно активно этим пространством пользовались женщины. Именно они чаще ходили по магазинам, знали продавцов, понимали, где недовешивают, где исчезает мука, а где после очередного снижения цен невозможно купить дешевые макароны. Повседневный опыт, который обычно остается невидимым и воспринимается как часть домашней рутины, внезапно превращался в публично признанное знание.
В 1952 году, например, на конференции в Сокольниках женщины обсуждали обвинения против продавщицы Масловой, которую подозревали в обвесе покупателей. Одна участница рассказывала, что Маслова якобы прятала на весах пятидесятиграммовый кусок сыра, когда взвешивала масло. Другая пыталась ее защитить. После этого третья женщина фактически провела проверку легитимности свидетельницы, заявив, что та вообще не живет в районе, редко ходит в этот магазин и связана родственными отношениями с продавцами. Для присутствующих право говорить определялось уже не формальной должностью, а знанием локального сообщества.
И здесь магазин начинает работать как странный аналог районного общественного форума.
Женщины говорили о пьянстве и незаконной продаже водки. Обсуждали, как продавцы обращаются с детьми, стариками и людьми с инвалидностью. Защищали работниц магазина от грубого начальства. В одном случае участники конференции добились увольнения директора, который публично унижал сотрудников и однажды ударил продавщицу. В другом женщины требовали прекратить торговлю алкоголем возле школы, потому что дети постоянно сталкивались с пьяными покупателями и слышали ругань.
При этом сами участницы вполне отчетливо осознавали ценность возникшего пространства. Одна женщина в 1951 году говорила, что впервые пришла на подобное собрание и была растрогана тем, что мнение покупателей вообще учитывают. Две другие участницы называли конференции «ростками подлинно социалистического быта», поскольку здесь покупатели и работники магазина могли разговаривать почти как равные.
Для меня здесь особенно интересна сама механика появления субъектности. Государство создавало институт ради контроля над торговлей и получения информации о спросе. Женщины, войдя в этот институт, постепенно расширяли его повестку и превращали бытовую компетентность в право говорить от имени семьи, дома или района. Человек, который вчера оставался просто покупателем в очереди, сегодня уже публично объяснял чиновнику, почему магазин работает плохо и что именно требуется изменить.
Кроме того, локальная солидарность часто имела неприятную оборотную сторону. Постоянные покупатели противопоставляли себя приезжим из Подмосковья, которых обвиняли в том, что они скупают дешевые товары. Иногда участники даже требовали продавать дефицит вечером, чтобы приезжие не успевали его купить днем. Субъектность здесь рождалась вместе с попыткой провести границу между «своими» и «чужими».
С марта 1947 года московские власти начали проводить в магазинах специальные собрания покупателей. Формально задача была вполне хозяйственной: директор отчитывался о работе, затем присутствующие обсуждали ассортимент, качество товаров и работу персонала. За первые три месяца такие конференции прошли в шестнадцати продовольственных магазинах двенадцати районов Москвы, собрав более 1900 человек. Позднее практика стала массовой.
Особенно активно этим пространством пользовались женщины. Именно они чаще ходили по магазинам, знали продавцов, понимали, где недовешивают, где исчезает мука, а где после очередного снижения цен невозможно купить дешевые макароны. Повседневный опыт, который обычно остается невидимым и воспринимается как часть домашней рутины, внезапно превращался в публично признанное знание.
В 1952 году, например, на конференции в Сокольниках женщины обсуждали обвинения против продавщицы Масловой, которую подозревали в обвесе покупателей. Одна участница рассказывала, что Маслова якобы прятала на весах пятидесятиграммовый кусок сыра, когда взвешивала масло. Другая пыталась ее защитить. После этого третья женщина фактически провела проверку легитимности свидетельницы, заявив, что та вообще не живет в районе, редко ходит в этот магазин и связана родственными отношениями с продавцами. Для присутствующих право говорить определялось уже не формальной должностью, а знанием локального сообщества.
И здесь магазин начинает работать как странный аналог районного общественного форума.
Женщины говорили о пьянстве и незаконной продаже водки. Обсуждали, как продавцы обращаются с детьми, стариками и людьми с инвалидностью. Защищали работниц магазина от грубого начальства. В одном случае участники конференции добились увольнения директора, который публично унижал сотрудников и однажды ударил продавщицу. В другом женщины требовали прекратить торговлю алкоголем возле школы, потому что дети постоянно сталкивались с пьяными покупателями и слышали ругань.
При этом сами участницы вполне отчетливо осознавали ценность возникшего пространства. Одна женщина в 1951 году говорила, что впервые пришла на подобное собрание и была растрогана тем, что мнение покупателей вообще учитывают. Две другие участницы называли конференции «ростками подлинно социалистического быта», поскольку здесь покупатели и работники магазина могли разговаривать почти как равные.
Для меня здесь особенно интересна сама механика появления субъектности. Государство создавало институт ради контроля над торговлей и получения информации о спросе. Женщины, войдя в этот институт, постепенно расширяли его повестку и превращали бытовую компетентность в право говорить от имени семьи, дома или района. Человек, который вчера оставался просто покупателем в очереди, сегодня уже публично объяснял чиновнику, почему магазин работает плохо и что именно требуется изменить.
Кроме того, локальная солидарность часто имела неприятную оборотную сторону. Постоянные покупатели противопоставляли себя приезжим из Подмосковья, которых обвиняли в том, что они скупают дешевые товары. Иногда участники даже требовали продавать дефицит вечером, чтобы приезжие не успевали его купить днем. Субъектность здесь рождалась вместе с попыткой провести границу между «своими» и «чужими».
🔥94❤41👍33😁3😢1
Выступление Надежды Крупской 1919 год
Мы привыкли думать о Надежде Крупской как о спутнице Ленина или организаторе советской педагогики.
Но вот в 1919 году по Волге отправился агитпороход "Красная звезда". Политическим комиссаром на пароходе был Вячеслав Молотов, представителем Народного комиссариата просвещения была Надежда Крупская. Также в состав агитгруппы входили хорошо подготовленные инструкторы, к примеру, два певца, три драматических артиста и трое музыкантов. Всего агиткоманда состояла из 120 человек.
Из воспоминаний о встрече парахода
Мы привыкли думать о Надежде Крупской как о спутнице Ленина или организаторе советской педагогики.
Но вот в 1919 году по Волге отправился агитпороход "Красная звезда". Политическим комиссаром на пароходе был Вячеслав Молотов, представителем Народного комиссариата просвещения была Надежда Крупская. Также в состав агитгруппы входили хорошо подготовленные инструкторы, к примеру, два певца, три драматических артиста и трое музыкантов. Всего агиткоманда состояла из 120 человек.
Из воспоминаний о встрече парахода
«Пусть ваша «Красна Звезда» светит нам ярче, чем волхвам Вифлеемская». <…> Особенно трогательны были манифестации детей из детских домов, школ и приютов: <…> дети несли в руках разноцветные флажки и маленькие плакаты, на которых красовались придуманные ими надписи, вроде: “Советская власть – наша мама”».
❤46🤬18🔥16👍8👎7😢6
Начал смотреть новую экранизацию "Трудно быть богом" и на первых минутах у меня сразу возник вопрос. В кадре форма с российским триколором. То есть в XXII веке сохраниться и разделение по странам и политическая система?
При этом базово у Стругацких мир Полудня всепланитарная коммунистическая система. Но теперь, видимо даже в фантастике никакого коммунизма не предвидится
При этом базово у Стругацких мир Полудня всепланитарная коммунистическая система. Но теперь, видимо даже в фантастике никакого коммунизма не предвидится
😢107😁74👍11🤬7😱5🔥3
Культурное воскресенье
Сходил на открытие выставки «Хлеб» в Центре «Зотов». Решение кажется настолько прямым, что именно поэтому работает: делать выставку о хлебе в здании бывшего хлебозавода значит сразу дать теме материальную опору.
Основной материал выставки связан с XX веком, прежде всего с 1920-ми и 1930-ми годами. Это вполне понятно: у Центра «Зотов» есть собственный фокус на авангарде, производственной культуре и советском модернистском воображении. Да и если уходить в XV-XVII века, разговор о хлебе пришлось бы вести уже через археологию, хозяйственные документы и редкие визуальные источники, что для такой выставки было бы гораздо более сложной задачей.
У любой тематической выставки есть своя сильная сторона и своя ловушка. Сильная сторона в том, что одна тема позволяет соединить разные сюжеты и показать хлеб через экономику, художественный язык, быт и политическую символику. Ловушка возникает тогда, когда эта широта начинает распадаться на набор красивых фрагментов, а зрителю не хватает маршрута. Здесь таким маршрутом стала идея путешествия хлеба, почти его одиссеи. Причем у этой одиссеи есть главный герой, Колобок.
При этом у меня к выставке возникло несколько вопросов. Главной фигурой умолчания, как мне показалось, стали коллективизация, репрессии и война. Понять это решение можно: выставка явно выбирает мягкий разговор о хлебе.
Мне местами не хватило более плотного социального и экономического контекста.
В описаниях экспонатов этот контекст присутствует, однако многим посетителям, думаю, помогла бы более широкая историческая рамка. Хлеб в советском XX веке был не просто повседневным продуктом.
Еще один вопрос связан с общей логикой выставки. В ней, как мне показалось, читается идея растущей роли хлеба в российском обществе XX века. Но здесь я бы поспорил. Чем ближе к концу века, тем меньше хлеб, на мой взгляд, определял структуру питания и повседневного потребления. Он сохранял символическое значение, оставался знаком дома и труда, но постепенно терял прежнюю центральность в рационе.
В любом случае сама выставка получилась содержательной и удачно встроенной в пространство «Зотова».
Сходил на открытие выставки «Хлеб» в Центре «Зотов». Решение кажется настолько прямым, что именно поэтому работает: делать выставку о хлебе в здании бывшего хлебозавода значит сразу дать теме материальную опору.
Основной материал выставки связан с XX веком, прежде всего с 1920-ми и 1930-ми годами. Это вполне понятно: у Центра «Зотов» есть собственный фокус на авангарде, производственной культуре и советском модернистском воображении. Да и если уходить в XV-XVII века, разговор о хлебе пришлось бы вести уже через археологию, хозяйственные документы и редкие визуальные источники, что для такой выставки было бы гораздо более сложной задачей.
У любой тематической выставки есть своя сильная сторона и своя ловушка. Сильная сторона в том, что одна тема позволяет соединить разные сюжеты и показать хлеб через экономику, художественный язык, быт и политическую символику. Ловушка возникает тогда, когда эта широта начинает распадаться на набор красивых фрагментов, а зрителю не хватает маршрута. Здесь таким маршрутом стала идея путешествия хлеба, почти его одиссеи. Причем у этой одиссеи есть главный герой, Колобок.
При этом у меня к выставке возникло несколько вопросов. Главной фигурой умолчания, как мне показалось, стали коллективизация, репрессии и война. Понять это решение можно: выставка явно выбирает мягкий разговор о хлебе.
Мне местами не хватило более плотного социального и экономического контекста.
В описаниях экспонатов этот контекст присутствует, однако многим посетителям, думаю, помогла бы более широкая историческая рамка. Хлеб в советском XX веке был не просто повседневным продуктом.
Еще один вопрос связан с общей логикой выставки. В ней, как мне показалось, читается идея растущей роли хлеба в российском обществе XX века. Но здесь я бы поспорил. Чем ближе к концу века, тем меньше хлеб, на мой взгляд, определял структуру питания и повседневного потребления. Он сохранял символическое значение, оставался знаком дома и труда, но постепенно терял прежнюю центральность в рационе.
В любом случае сама выставка получилась содержательной и удачно встроенной в пространство «Зотова».
❤33👍24🔥6🤬1😢1
В лекции Валерия Шубинского встретил интересное наблюдение: создание стиха Олега Григорьева предвещает появление знаменитых садистских стишков, которые, думаю, вы все слышали. А стих у Григорьева, который был известен как детский поэт, действительно оригинальный.
Я спросил электрика Петрова:
— Для чего ты намотал на шею провод?
Петров мне ничего не отвечает,
висит и только ботами качает.
😁23😱20❤3🤬1
Forwarded from кооператив 1931
Вышла книга Виталия Стадникова о спасении фабрики-кухни завода им. А. А. Масленникова в Самаре. Виталий — один из тех, кто совершил это чудо, сделав так, что разрушающаяся заброшка стала федеральным памятником, одним из символов советского авангарда, а потом и филиалом Третьяковки. А ещё не будет преувеличением сказать, что поздняя слава её создательницы Екатерины Максимовой вернула женщин в нашу картину архитектурного процесса 1920–30-х.
Книга, вышедшая всего через пару месяцев после смерти Виталия, и сама становится памятником. На наш взгляд, помимо почти сказочных историй с бандитами и героями-градозащитниками, она о том, что 2010-е были временем, когда множество людей объединялись ради своей мечты и того, что им дорого. Россияне и иностранцы, градозащитники и чиновники, архитекторы и журналисты, москвичи и местные — все эти герои не противостоят друг другу, а создают бурлящую жизнь настоящего общества. Стадников всегда упоминал, что фабрика-кухня не была бы сохранена без участия Александра Хинштейна, депутата Госдумы от Самарской области («Единая Россия»). Нам повезло немного помочь Виталию чем-то вроде научного редактирования. Финальный текст мы увидели только сейчас, и несмотря на то, что далеко не все наши комментарии были учтены, мы не разочарованы. Этот текст навсегда останется свободным, горячим, наивным и проникновенным. По иронии, похожим на советский конструктивизм, фабрику-кухню и её проект реставрации, которым в книге достаётся от автора за то, что они не полностью и не очень качественно осуществлены.
Более чем достаточно причин, чтобы эта книга была слишком большим вызовом для рецензии. Тем не менее, попробуем в этот формат, раз уж. Книга состоит из двух частей: в первой автор рассуждает о конструктивизме вообще и месте в нём фабрики-кухни, а также о фигуре Максимовой. Это краткое и пристрастное резюме, запечатлевшее либеральный канон описания авангарда 2010-х: романтическое восхищение, акцент на интернациональности и связях с Западом, лишающая всех субъектности советская власть и т. п. Любопытный миф сформировался вокруг Екатерины Максимовой, вероятно, в ходе градозащитной кампании, совпавшей по времени с изучением её биографии. Она описывается (по нашему мнению, без достаточных биографических оснований) как личность, соединявшая в себе православие, наследие традиционной России и революционные модернистские идеи. Фабрики же кухни интерпретируются как панацея от голода (здесь, уж если и увязывать, логичнее, напротив, вписать их в программу коллективизации и уничтожения мелких производителей).
Главное достоинство книги — вторая часть, рассказ обо всех перипетиях возрождения фабрики-кухни. Стадников пишет, что его мотивация — «изложить всё без прикрас..., от первого лица», рассказав о самом интересном — «разрыве между результатами и ожиданиями, заложенными смыслами и тем, что считывает нынешний посетитель здания». Похоже, что настоящий жанр книги — автобиография современного архитектора и одновременно — градозащитного движения. Авторский текст сопровождается огромным архивом личных фотографий, проектной графики, плакатов, которые рассказывают параллельную невероятно красочную историю борьбы за памятник. Странная картинка на обложке — скульптура самого Стадникова «Сварочные работы. Монтаж радиаторов отопления. Блок Б. Второй этаж». Многие изображения, правда, даны в очень плохом качестве.
Любой, кто много общался с архитекторами, знает, как они любят красивые байки и самомифологизацию. С разницей лишь в том, что тут у нас настоящий, без оговорок, герой и 15-летняя эпопея со счастливым и одновременно трагическим концом. Что сообщает этому простому тексту невероятное эмоциональное напряжение, когда самые случайные слова начинают звенеть, дыхание сбивается и наворачиваются слёзы.
📖 Стадников В. От сарая к шедевру. История создания, спасения и реставрации Фабрики-кухни в форме серпа и молота. Екатеринбург: TATLIN, 2026. 180 с. Заказать здесь, стоит 1800 р.
Книга, вышедшая всего через пару месяцев после смерти Виталия, и сама становится памятником. На наш взгляд, помимо почти сказочных историй с бандитами и героями-градозащитниками, она о том, что 2010-е были временем, когда множество людей объединялись ради своей мечты и того, что им дорого. Россияне и иностранцы, градозащитники и чиновники, архитекторы и журналисты, москвичи и местные — все эти герои не противостоят друг другу, а создают бурлящую жизнь настоящего общества. Стадников всегда упоминал, что фабрика-кухня не была бы сохранена без участия Александра Хинштейна, депутата Госдумы от Самарской области («Единая Россия»). Нам повезло немного помочь Виталию чем-то вроде научного редактирования. Финальный текст мы увидели только сейчас, и несмотря на то, что далеко не все наши комментарии были учтены, мы не разочарованы. Этот текст навсегда останется свободным, горячим, наивным и проникновенным. По иронии, похожим на советский конструктивизм, фабрику-кухню и её проект реставрации, которым в книге достаётся от автора за то, что они не полностью и не очень качественно осуществлены.
Более чем достаточно причин, чтобы эта книга была слишком большим вызовом для рецензии. Тем не менее, попробуем в этот формат, раз уж. Книга состоит из двух частей: в первой автор рассуждает о конструктивизме вообще и месте в нём фабрики-кухни, а также о фигуре Максимовой. Это краткое и пристрастное резюме, запечатлевшее либеральный канон описания авангарда 2010-х: романтическое восхищение, акцент на интернациональности и связях с Западом, лишающая всех субъектности советская власть и т. п. Любопытный миф сформировался вокруг Екатерины Максимовой, вероятно, в ходе градозащитной кампании, совпавшей по времени с изучением её биографии. Она описывается (по нашему мнению, без достаточных биографических оснований) как личность, соединявшая в себе православие, наследие традиционной России и революционные модернистские идеи. Фабрики же кухни интерпретируются как панацея от голода (здесь, уж если и увязывать, логичнее, напротив, вписать их в программу коллективизации и уничтожения мелких производителей).
Главное достоинство книги — вторая часть, рассказ обо всех перипетиях возрождения фабрики-кухни. Стадников пишет, что его мотивация — «изложить всё без прикрас..., от первого лица», рассказав о самом интересном — «разрыве между результатами и ожиданиями, заложенными смыслами и тем, что считывает нынешний посетитель здания». Похоже, что настоящий жанр книги — автобиография современного архитектора и одновременно — градозащитного движения. Авторский текст сопровождается огромным архивом личных фотографий, проектной графики, плакатов, которые рассказывают параллельную невероятно красочную историю борьбы за памятник. Странная картинка на обложке — скульптура самого Стадникова «Сварочные работы. Монтаж радиаторов отопления. Блок Б. Второй этаж». Многие изображения, правда, даны в очень плохом качестве.
Любой, кто много общался с архитекторами, знает, как они любят красивые байки и самомифологизацию. С разницей лишь в том, что тут у нас настоящий, без оговорок, герой и 15-летняя эпопея со счастливым и одновременно трагическим концом. Что сообщает этому простому тексту невероятное эмоциональное напряжение, когда самые случайные слова начинают звенеть, дыхание сбивается и наворачиваются слёзы.
📖 Стадников В. От сарая к шедевру. История создания, спасения и реставрации Фабрики-кухни в форме серпа и молота. Екатеринбург: TATLIN, 2026. 180 с. Заказать здесь, стоит 1800 р.
🔥19👍10🤬2❤1😁1