Новостная повестка забита футболом и не могу не вспомнить великий скетч Монти Пайтона (поразительно, что за 50 с лишним лет никто не превзошел их в уровне юмора [на мой вкус Фрай и Лори были близки и Актинсон с Черной гадюкой])

Если развивать мысль этого скетча то победителями чемпионата по философскому футболу были бы не немцы и не греки, а отечественная сборная где трио нападения Ленин, Бакунин, Сталин показали бы резкий переход от теории к практике и сформировали бы команду нового типа

Два дня с коллегами будем обсуждать широкий круг вопросов, программа очень интересная

Коллега Ольга прислала из музея янтарного комбината портрет Ленина из янтарных бус

Получил экземпляр книги Усов А.Д., Лях Н.И. «Комсомольский МИД в лицах, судьбах и событиях».

Книга собрана из рассказов и воспоминаний сотрудников международников ЦК ВЛКСМ или их биографий. И надо сказать, что тема комсомола и тем более на международной арене очень слабо изучена и каждая книга важна. Пожалуй главный минус книги это ее тираж в 100 экземпляров и ее сложно найти в продаже.

Хочу сказать больше спасибо Николаю Ивановичу, что подарили экземпляр!

По итогам двух дней конференции хочу поделиться своими мыслями

1) Надо искать новый язык
Для меня очевидно, чоо явно назрел вопрос о пересмотре подхода к периоду 1950-х и 1960-х годов. Если для «застоя» нашли более-менее рабочую альтернативу в виде «длинных 1970-х», то «оттепель» по-прежнему активно используется. Хотя сам термин, как и «десталинизация» в качестве рамки для всего периода, скорее запутывает, чем помогает описывать исторические процессы.
Надо искать новый аналитический язык и отходить от жесткой периодизации по правителям: будто с 1953 по 1964 год существовало какое-то особое время, кардинально отличавшееся и от 1952-го, и от 1965-го. Самое простое решение: постепенно перестать в академических работах, лекциях, РПД и других текстах писать слово «оттепель» и советовать студентам, магистрантам, аспирантам по возможности его избегать. Через некоторое время от этого термина можно будет отойти, параллельно вырабатывая более точный и общий язык описания.

2) Много красивых деревьев, но нет леса
На конференции было много хороших и интересных докладов; о некоторых сюжетах я услышал впервые. Но при этом почти все докладчики работают в довольно герметичной исследовательской логике: не вписывают свои темы в более широкий контекст и тем более не предлагают новые аналитические подходы ни к своим фактам, ни к общей рамке.
Как отдельные кейсы многие сюжеты выглядят интересными. Они хороши для любопытства, расширения кругозора, профессионального накопления материала. Но в них часто не возникает крючков, которые позволили бы легко соединить эти сюжеты с другими темами и исследовательскими полями.
Думаю, это отчасти связано с тем, что у многих коллег есть внутренний блок, а иногда и прямое отторжение теоретизации. Архивные находки и документы воспринимаются как надежная почва, а абстрактные идеи - от лукавого. Но без аналитической рамки даже очень хороший документ остается только хорошим документом. Он может удивить, уточнить, дополнить картину, но ему трудно изменить сам способ разговора о прошлом.

Если вы не читали эту книгу обязательно прочтите и хорошо, что ее переиздали в бумажном варианте

Завтра в магазине «Пиотровский» в Москве поговорим о повести Натальи Баранской «Неделя как неделя», которая щас вышла отдельной книжкой в издательстве Носорог. История сотрудницы советского НИИ, которая успевает все на свете и все же стоит на месте, заставляет задуматься о том, как мы живём сегодня: много ли изменилось: чего мы лишились и куда бежим дальше сквозь уже XXI век. Вход по регистрации, в 18.00

Историю американской выставки в Сокольниках знают многие. Долгое время ее вспоминали прежде всего через «кухонные дебаты» Никсона и Хрущева: холодильники, образцы американского быта, спор о преимуществах двух систем, телевидение как сцена холодной войны.

Позже исследователи стали внимательнее смотреть на художественную часть американской выставки. Для советских посетителей это была встреча с американской живописью, в том числе с абстракционизмом. Для художников, особенно для тех, кто уже искал выход из официального языка, такие контакты имели прямое значение. Репродукции, слухи, редкие журналы давали один опыт; живые работы в выставочном пространстве давали совсем другой.

На этом фоне французская выставка 1961 года оказалась менее заметной. И есть статья Анны Флорковской, где она рассматривает как в Москве показывали французское искусство.

Французская национальная выставка открылась в Сокольниках 15 августа и работала до 15 сентября. Масштаб был серьезный: четыре павильона, из них два остались после американской выставки 1959 года, еще два построили специально. Всего было девять секторов: наука и техника, издательское дело, промышленность, культура и другие разделы. За месяц выставку посетили около 1,8 миллиона человек.

Культурный павильон выглядел особенно насыщенным. Там разместили науку, медицину, театр, музыку, литературу и изобразительное искусство. Получался не набор отдельных витрин, а цельный образ Франции: страна лабораторий, сцены, книги, музея, современной картины. Художественный раздел занимал особое место. Французы собирались показать около ста произведений из национальных музеев и частных коллекций: примерно семьдесят пять живописных работ, двадцать рисунков и пять скульптур. В экспозиции были Матисс, Руо, Дюфи, Вийон, Брак, Дерен, Леже, Пиньон, Громер. Завершали ее Роден и поздний Моне, фигуры уже признанные, музейные, как будто безопасные.

Но рядом с этими именами появлялись вещи, к которым советский зритель был подготовлен куда слабее. В статье Флорковской хорошо видно, что организаторы хотели показать разные линии французского искусства XX века: геометрические поиски, новую работу с пейзажем, живопись знаков и символов. Картина уже не обязана была сразу объясняться через сюжет. Цвет мог вести себя самостоятельно. Композиция не докладывала о пользе, труде и правильном мировоззрении.

В книге отзывов один зритель писал: «Предпочитаем Левитана». Другой формулировал еще жестче: «Абстрактное искусство, это хулиганство в мировом масштабе». Однако реакция не сводилась к отторжению. Были записи другого тона: непривычно, трудно, сначала непонятно, потом начинаешь всматриваться. Некоторые посетители признавали, что подобные выставки нужны чаще, потому что без прямой встречи с новым искусством невозможно научиться его видеть. Это очень важный момент: зритель не сразу принимает картину, зато начинает менять сам способ смотрения.

Для советских художников французская выставка стала частью более широкой цепочки встреч с западным искусством. Выставочное пространство давало редкий опыт прямого контакта с работами, которые прежде существовали для многих только в разговорах, репродукциях и полулегальных источниках.

Французская выставка 1961 года интересна именно своей двойственностью. Снаружи это культурная дипломатия, аккуратно согласованная и встроенная в логику холодной войны. Внутри, встреча зрителя с искусством, которое не укладывалось в привычны

Сегодня немного уйду в сторону от советской истории. Давно думаю о том, как устроена популяризация исторического знания, и решил сформулировать несколько мыслей. В первую очередь буду говорить про историю, потому что здесь я чувствую себя увереннее, хотя похожие проблемы есть и в других областях.

За последние несколько лет, даже с учетом всех ограничений, замедлений и странностей платформ, вокруг рассказов о прошлом хорошо видны три группы.

Первая группа самая понятная: академические историки. Люди, которые работают в институтах и университетах, читают курсы, пишут статьи, монографии, ездят в архивы, выступают на конференциях. У них есть профессиональная оптика, источники, навыки критики материала. Но есть и проблема: многие из них плохо разговаривают с широкой аудиторией. Не потому что им нечего сказать. Скорее потому, что академический язык часто плохо переводится в нормальную человеческую речь.

Вторая группа, условно говоря, конспирологические историки. Те, кто снимает ролики и пишет посты про откопанный Петербург, древних русов, скрытые цивилизации, тайные карты и прочих рептилоидов. Они активные, громкие, у них есть свои сторонники. Но в большом публичном поле они все же остаются скорее маргиналами. Их смотрят, пересылают, над ними спорят, но далеко не всегда воспринимают как нормальный источник знания.

Третья группа кажется мне самой интересной. Это профессиональные популяризаторы истории, исторические блогеры, авторы больших каналов и подкастов. В нынешних условиях именно они часто оказываются в центре внимания. Их ролики смотрят миллионы людей. Для многих зрителей именно они становятся главным источником представлений о прошлом.

Сразу скажу: я не отношусь к этому высокомерно. Наоборот, я считаю, что нужны разные формы разговора о прошлом. Кому-то подходит академическая монография, кому-то лекция, кому-то подкаст, кому-то короткое видео. Нельзя требовать от всех читать журнальные статьи с аппаратом ссылок и длинными историографическими спорами. Если человек через ролик впервые заинтересовался историей, уже хорошо.

Но есть проблема, о которой хочется сказать отдельно. Многие исторические блогеры почти никогда не показывают, откуда берут информацию. В большинстве случаев они опираются на уже проведенные исследования: книги, статьи, архивные публикации, работы конкретных историков. Зритель об этом не узнает. Перед ним появляется готовая история, рассказанная уверенным голосом, и может сложиться впечатление, что автор сам все нашел, проверил, сопоставил и впервые объяснил.
А это совсем не так. На мой взгляд, такая практика уже близка к плагиату: ты используешь чужой интеллектуальный труд без указания авторства. Не думаю, что сложно поставить в ролике подпись: информация взята из такой-то книги. Или в конце сказать: хотите разобраться глубже, вот пять работ, которые мы использовали при подготовке. Это элементарная профессиональная честность.

Вторая проблема связана с уверенностью тона. Видео требует ясности: вот причина, вот герой, вот конфликт, вот вывод. Но история часто устроена сложнее. Там бывают спорные источники, разные версии, неясные мотивы, пробелы в документах. Академический текст обычно вынужден показывать эту сложность. Популярный формат часто ее сглаживает, потому что зритель ждет понятного рассказа, а не осторожного перечня оговорок.
Получается неприятный парадокс. Зрители таких роликов думают, что начинают разбираться в истории, а на деле часто попадают в ловушку упрощения и схематичности. Им дают не сложный материал, а гладкую историю без швов.

Третья проблема: формирование культа личности вокруг блогера. Уверенная подача, хороший монтаж, харизма и постоянное ощущение всезнания создают у зрителя впечатление, что любимый автор понимает вообще все. Такое всеведущее существо, которое без тени сомнения регулярно произносит истину. В итоге критическое мышление отключается. Если мой блогер так сказал, значит, сомневаться не надо. Он же прав.

Четвертая проблема возникает там, где блогер выходит за пределы своей компетенции. Например, человек прекрасно разбирается в средневековом оружии и действительно может много и хорошо рассказать про мечи, доспехи, каролингов или русские дружины. Но в других роликах он вдруг начинает так же уверенно комментировать буддизм, вред ЕГЭ или конфликт на Ближнем Востоке. Конечно, у каждого человека может быть частное мнение. Но частное мнение не равно экспертизе. Исторические блогеры часто легко перепрыгивают с темы на тему и за лишнюю минуту просмотра готовы обсуждать что угодно.

Аудитория при этом нередко доверяет не аргументу, а лицу. Получается, что большой социальный капитал легко заменяет профессиональную компетенцию. Но уверенность тона еще не означает правоту суждения.

Появилась, кажется, первая академическая рецензия на книгу «Сделано в СССР: Материализация нового мира». Написала ее Молли Арбатнот, а вышла рецензия в The Russian Review, одном из ведущих журналов по русской и советской истории.

Для меня это важный момент. Когда книга только выходит, ты примерно понимаешь ее замысел, но первая внешняя рецензия всегда показывает, что в тексте считывают, где видят главный вклад, какие слабости замечают.

Главное достоинство книги Арбатнот видит в том, что материальная история позволяет заново посмотреть на сюжеты, которые вроде бы давно описаны. Электрификация деревни здесь читается не как ленинский лозунг из учебника, а как конкретная инфраструктура: генераторы, подстанции, линии передачи, технические проекты, люди, которые все это должны были обслуживать. Советская фотография рассматривается не только как визуальная культура, а как явление, зависящее от производства камер, оптики, технической базы, доступности оборудования.

Отдельно в рецензии положительно выделены главы о самодельных сатирических настольных играх, капсулах времени, филателистах и советских выборах. Мне это кажется особенно точным: материальная культура хороша тем, что она умеет сдвигать привычную оптику. Вещь не иллюстрирует эпоху, она заставляет иначе собрать саму историческую ситуацию.

При этом рецензия не выглядит дежурно восторженной. Арбатнот указывает на два заметных недостатка. Первый: сборнику, по ее мнению, не хватает более сильной тематической или теоретической связности. Из-за широты материала книга местами может читаться как «антология вещей» или воображаемый музей советской всячины.
Второе замечание еще существеннее. «Советский мир» в книге фактически оказывается русским. В сборнике нет глав о союзных республиках и нерусских группах, а значит, из поля зрения выпадают региональные, этнические и культурные различия советской материальной культуры. Для книги о СССР это действительно серьезный вызов.

Но общий тон рецензии скорее благожелательный. Арбатнот признает слабые места, однако видит в сборнике значимый вклад в изучение советской материальной культуры. Для меня это, пожалуй, самая ценная оценка. Я всегда на презентациях говорил, что книга не закрывает тему, а показывает, насколько много можно увидеть, если смотреть на советскую историю через вещи.

Прочитал роман Эдуарда Лимонова «Москва майская», и это хорошая книга. Если кто не знает, долгое время этот текст считался утраченным, но недавно его нашли и издали. И при всей неоднозначности политической позиции Лимонова надо признать его литературный талант.

Сам роман написан в эмиграции и рассказывает о небольшом периоде юности Лимонова, когда он переезжает из Харькова в Москву и пытается влиться в московскую художественную тусовку. В книге есть и точные бытовые зарисовки, и целая галерея известных деятелей искусства той эпохи.

Но больше всего меня в романе зацепили некоторые размышления автора об истории и о ситуации в стране. Если честно, у меня даже возникло подозрение, нет ли здесь какой-то мистификации, потому что ряд этих мыслей скорее созвучен более поздней позиции Лимонова и даже немного странно звучит в тексте эмигранта 1980-х годов. Тем более что они слишком легко перекидываются и на сегодняшние реалии.

Вот один отрывок из текста:

Даже сильнейшие умы часто не умеют понять свое время, что же ожидать от все еще просыпающегося к жизни юноши. Странное брожение умов интеллигентов того времени объяснилось через два десятка лет, и куда проще, чем, казалось, может объясниться. И второстепенный персонаж истории Володька, и первостепенный — Солженицын переносили свой личный опыт с советским обществом на всех представителей этого общества, и это было заразительной, увлекательной, но ошибкой. На каждого побывавшего в лагере насчитывались сотни не сидевших, у которых был совсем другой опыт с советским обществом, с жизнью. Положительный? Не обязательно. Но каждый индивидуум (скажем, Володькиного сорокалетнего возраста) хранил в недрах комода или в книжном шкафу альбом с семейными фотографиями. На фотографиях юноши улыбались, сидя на телеграфных столбах, или стоя на стогу сена, или высадившись всем курсантским училищем (в несколько рядов, передние сидя в траве) так же, как в свое время другие — дореволюционные — юноши: юнкера и инженерные студенты. Суровые девушки в беретах мистически фосфоресцировали глазами с фотографий. Деревенские парни со связками книг, перетянутых ремешками, шли, утопая в грязи, в школы. В сапогах и даже в лаптях, веселые. Потные, полуголые рабочие скалили зубы с пыльных лиц. Вновь рожденные дети лежали в белых тряпочках голые, ножки-сосиски прижаты к брюшкам…
Фотографии страны опровергали Солженицына, Володьку, Якира и их друзей, метавшихся по москвам и харьковам, доказывая, что только их вариант жизни страны с 1917 года подлинен и правдив. Их плохого качества фотографии лагерных вышек, солдат с автоматами и параши крупным планом. Упрощенные объяснения истории привлекательны. Мстительные речи бывают очень убедительны не аргументами, но страстью своей. Вот и нашего поэта клинобородый ловец человеков Владимир пытается заставить поверить в свою версию. Однако поэту двадцать шесть, и у него свой опыт, и очень разнообразный, пусть он и не сидел в лагере.

Увидел у Михаила Эдельштейна

Когда-то Роман Арбитман сочинил байку на два абзаца о том, как Сталин на Потсдамской конференции предложил Трумену поделить между державами-победительницами Луну. А несколько лет спустя обнаружил, что по этим двум абзацам снято уже три "документальных" фильма, не считая множества книг и статей.

Лет 25 назад петербургский филолог Валерий Сажин придумал, будто в 1927 году Набоков и Хармс сыграли две партии в шахматы, завершившиеся победой Набокова, и даже опубликовал записи этих партий, якобы сделанные Леонидом Липавским и сохранившиеся в его архиве. Публикация сопровождалась довольно известным рисунком, изображающим Капабланку и Алехина в матче за звание чемпиона мира, с припиской, что игроков "нетрудно идентифицировать".

Экранизировал ли кто-то уже эту байку - неизвестно, но несколько филологов на нее купились. Елена Пенская признала "вроде бы случайные "шахматные пересечения" Набокова и Хармса" "богатой темой". Донецкий культуролог Иван Ревяков, творчески развивая Сажина (с инициалами почему-то А.В. вместо В.Н.), пришел к выводу, что "эти шахматные партии неким магическим образом "запрограммировали" творческую волю игроков, предопределив их дальнейшую судьбу" (это мне особенно приятно - Ревяков успел отметиться глупостями и по одной из "моих" тем, так что в книге, которую я сейчас дописываю, мне приходиться разбираться с его "версиями").

И вот наконец поединок Хармса с Набоковым увековечен ЖЗЛьским биографом Хармса нижегородским филологом Валерией Белоноговой. Виктор Симаков обнаружил в ее свежевышедшей книге пересказ этой замечательной истории. Отдельно интересно, откуда взялся в качестве места встречи писательский клуб на Шпалерной, у Сажина вроде бы не упоминаемый. Я уж не спрашиваю, как туда забрел в 1927 "писатель-эмигрант".

Забытые технологии предков

Читая одну книгу обнаружил интересный эпизод празднование 70-летия Сталина в 1949 году. Над Красной площадью, на специальных шарах в небо поднимался портрет юбиляра. Потом прожекторами он подсвечивался, шары и тросы не были видны и получалось, что образ Сталина парил в небе над людьми.
Еще увидел описание такой технологии и в праздновании Победы в 1945 году.

Можно даже посмотреть фрагмент из кинохроники где это сняли

Прочитал новую книгу Шейлы Фицпатрик «Смерть Сталина». Название, кстати, не случайно совпадает с фильмом, потому что Фицпатрик постоянно к нему обращается и явно ведет с ним отдельный разговор. У меня даже возникло ощущение, что эту книгу вполне можно было бы издавать под одной обложкой с ее же «Краткой историей Советского Союза». Понятно, что она ориентирована прежде всего на западного читателя, поэтому многие вещи там объясняются довольно просто. Но и для нас книга может быть полезной, особенно если школьный курс истории уже слегка выветрился из памяти и хочется заново собрать контекст.

Главное достоинство книги, как мне кажется, в другом. Фицпатрик очень интересно показывает реакцию западных стран на смерть Сталина. По ее версии, при том что СССР вел активную агентурную работу и в США, и в Великобритании, сами западные страны имели катастрофически мало реальных данных о происходившем внутри советского руководства. Незадолго до смерти Сталина американские советологи вообще обсуждали совсем не то, что потом оказалось важным. Поскольку западные страны имели очень мало актуальной и адекватной информации из СССР они принимали решения почти наугад.

Не менее интересно и то, что в конце сталинского периода, а затем сразу после его завершения советское руководство довольно настойчиво посылало Западу сигналы о желании разрядки. Логика тут была вполне понятной: после колоссальных потерь в Великой Отечественной войне влезать в новый большой конфликт выглядело не просто опасно, а бессмысленно. Но западные лидеры склонны были видеть в этих сигналах скорее тактическую уловку, чем реальную попытку снизить напряжение. Разговоры о мирном сосуществовании они часто интерпретировали как очередной маневр Москвы, а не как признак того, что и по ту сторону железного занавеса прекрасно понимали цену новой войны. В этом смысле фигура Джона Фостера Даллеса тоже показательна. Его жесткий антикоммунизм, как кажется по книге, заметно мешал любым попыткам реального сближения двух стран. На этом фоне особенно выразительно выглядит эпизод с Черчиллем, который пытался продвинуть идею трехсторонних переговоров, но его, по сути, не услышали. Тут вообще хорошо видно, насколько большую роль играли не только структуры и идеологии, но и конкретные люди со своими убеждениями.

В воскресенье стараюсь выкладывать скорее развлекательный чем познавательный контент. Вот недавно записал юмористический ролик и людям понравился, надеюсь и вас повеселит.

Но любопытно, что даже под этим роликом разгорелась перепалка со взаимными оскорблениям между сторонниками и противниками большевиков.

Небольшое развлечение из Зотова вам на вечер