Мой отец зарабатывал в месяц рублей 50. Этого было недостаточно. Ссорились из-за куска хлеба. Отец пил запоем. Мать оправдывала его, жалела и на последние деньги покупала ему водки.
Отец не хотел отдавать меня на завод в рабочие, он хотел учить меня, вывести в люди...
Мне было 7 лет, когда отец умер; ему было 38 лет, из них он проработал 25 лет на заводе. После его смерти нам стало жить еще хуже; дедушка стал собирать милостыню. Хозяин завода назначил матери пенсию в 5 рублей в месяц.
Матери трудно было жить, но она не роптала, а говорила: «Другие хуже нас живут». Бывало, сварит горшок кашицы, подаст на стол; мы все съедим и опять не сыты, смотрит она на нас и плачет. Чтобы заработать немного денег, она шила, но времени у нее было мало. У нас и одежды порядочной не было. Шила мать нам платье из тряпок.
По вечерам нам давали по куску хлеба. Мы тут же начинали спорить, кому досталось больше.
Мать моя — женщина необразованная: она училась всего два месяца у дьячка, но любила ученье. Она убеждала нас: не собирать по миру хлеб, а удовольствоваться тем, что у нас есть. Несмотря на бедность, мать все же старалась дать нам образование...
Я завидовал другим детям, но никто из нас: ни братья, ни сестры — никогда не воровали, не курили. Мать не позволяла нам этого, а она имела влияние на нас.
Когда я кончил уездное училище, надо было работать, помогать семье. Мать в это время лишили пенсии. Зрение у нее было плохое: она много плакала. Матери не хотелось отдавать меня на завод. Отец работал всю жизнь на заводе и умер от ядовитых газов, да от них же он и пил запоем. Мать хотела устроить меня куда-нибудь в конторщики, но без протекции ничего не получалось. Пришлось поступить на тот же завод Курбатова, где работал отец, подручным слесаря.
Едва я пришел в мастерскую, как меня, пятнадцатилетнего мальчика, сразу запрягли в ночную и денную работу, часто непосильную, которую исполняли взрослые.
Заводская обстановка произвела на меня удручающее впечатление. Угнетающе действовали на меня оскорбления, которым подвергались рабочие. При входе на завод меня стали обыскивать, как вора. Грубо обращался со мной мастер, обижал и ругал меня циничными словами. После ласкового обращения матери я особенно остро чувствовал грубость мастеров.
Я уходил на завод рано утром и возвращался домой ночью. В 4 часа утра я вставал, не успев выспаться; идя, я дремал на ходу. Вся жизнь мне казалась пыткой. Мне хотелось умереть.
Я очень любил и жалел мать. Она в первый раз вздохнула свободней, когда мы подросли. Но вот одного брата взяли в солдаты, теперь меня вы сошлете на каторгу, а у нее что останется? Слезы. Она еще не все выплакала.
Четыре года я проработал на заводе у Курбатова...
Я попросил прибавки жалованья — отказали. Взял расчет и перешел на завод к Доброву, обивал там пороги, просил целых два месяца. Товарищи смеялись и говорили: надо достать рекомендательное письмо к мастеру, иначе говоря, положить 10 рублей в конверт и подать его мастеру. Я не знал об этом, но, если бы и знал, не сделал бы, не дал бы взятки.
Взяточничество на заводах процветает. У мастеров есть даже особые поверенные из рабочих, которые принимают взятки и передают по назначению... Мастера дико обращаются с рабочими. При мне раз мастер избил литейщика, а затем пригрозил его уволить, если он подаст на него в суд...
Я видел, как на сормовских заводах калечили людей. Механик заставлял руками надевать ремень на шкив во время хода. При опасной работе, когда летели огненные стружки, нам не давали очков — рабочим выжигало глаза.
Все это, вместе взятое, произвело на меня удручающее впечатление. Мне хотелось помочь рабочим, но я не знал, каким образом это сделать.
😢78🔥33😱13❤9👍5😭4👎2🤯1
Forwarded from Новое литературное обозрение
Сегодня, 28 декабря, в 16:00 слушаем выпуск программы «Культура повседневности», посвященный книге «Сделано в СССР». В эфире радио «Говорит Москва» наш главный редактор Ирина Прохорова обсудит с гостями то, как вещи участвуют в большой истории.
Какую роль материальные объекты играли в конструировании советского повседневного опыта? Почему мода на советские вещи возвращается? И как устроена эта материальная преемственность?
Гостями передачи стали авторы вошедших в книгу статей: историки Александр Фокин и Игорь Нарский, а также писатель и переводчик Ирина Глущенко.
Послушать выпуск можно будет на частоте 94.8 FM или на сайте радиостанции. Также на странице программы доступны записи всех выпусков.
Какую роль материальные объекты играли в конструировании советского повседневного опыта? Почему мода на советские вещи возвращается? И как устроена эта материальная преемственность?
Гостями передачи стали авторы вошедших в книгу статей: историки Александр Фокин и Игорь Нарский, а также писатель и переводчик Ирина Глущенко.
Послушать выпуск можно будет на частоте 94.8 FM или на сайте радиостанции. Также на странице программы доступны записи всех выпусков.
🔥23❤9👍2
Продолжим рубрику #непрошеные_советы (часть 1, часть 2, часть 3) — прямо по свежим следам. Сегодня обсуждали диссертацию, и там снова всплыли две типовые болезни раздела «методология». Обе настолько распространены, что их можно смело включать в перечень академических вирусов.
Первая — «слепые» (или ритуальные) ссылки. Это когда автор честно перечисляет фамилии, но на этом всё: «В нашей работе мы опираемся на концепции Иванова, Петрова, Сидорова». Для читателя такая фраза даёт ровно ноль информации. Какие именно концепции? Какие тезисы вы берёте? Какой вопрос решаете с их помощью? Где в тексте это работает? В итоге получается, что автор вроде бы «пометил» себя в правильной компании, но саму работу по переводу чужих идей в собственный исследовательский инструмент переложил на читателя.
Методология в этом смысле — не список знакомых фамилий, а инструкция по применению: какие линзы вы выбрали, что именно через них рассматриваете, какие эффекты они дают и какие ограничения накладывают. Хорошая методология не «украшает» текст, а экономит время: читатель заранее понимает, как вы собираетесь думать и почему это имеет смысл.
Тут, правда, есть важная оговорка. У части отечественных историков отношение к методологии действительно описывается старой формулой: «думать о методологии — как доить козла: занятие есть, а результата нет». Для таких исследователей важны прежде всего источники и корректное изложение материала, а концептуализация воспринимается как внешняя надстройка, которая редко даёт прирост знания. Но даже если вы принадлежите к этому лагерю, минимальная честность всё равно необходима: вы ведь всё равно отбираете факты, строите причинности, задаёте масштаб и язык описания — просто не называете это методологией.
Вторая проблема — методологическая амнезия. Она выглядит особенно печально: человек подробно расписывает авторов, подходы и «оптики» во введении — а потом в основной части как будто забывает, что всё это вообще было. В итоге методология остаётся декоративной витриной: она есть «для формы», но не участвует в работе.
И здесь вопрос простой: зачем писать про методы и подходы, если вы их не применяете к своему материалу? Методология и историография — это не обязательный ритуал перед «настоящим текстом», а нить, которая должна проходить через всю работу. В хорошей диссертации (как и в книге, и в статье) всегда ощущается диалог: вы не просто сообщаете, «что было», а показываете, что именно ваш материал делает с чужими концепциями — подтверждает, уточняет, сдвигает, усложняет или опровергает.
Если совсем коротко: методология должна работать, а не присутствовать. И читатель должен видеть эту работу не только в первых десяти страницах, но на протяжении всего текста.
Первая — «слепые» (или ритуальные) ссылки. Это когда автор честно перечисляет фамилии, но на этом всё: «В нашей работе мы опираемся на концепции Иванова, Петрова, Сидорова». Для читателя такая фраза даёт ровно ноль информации. Какие именно концепции? Какие тезисы вы берёте? Какой вопрос решаете с их помощью? Где в тексте это работает? В итоге получается, что автор вроде бы «пометил» себя в правильной компании, но саму работу по переводу чужих идей в собственный исследовательский инструмент переложил на читателя.
Методология в этом смысле — не список знакомых фамилий, а инструкция по применению: какие линзы вы выбрали, что именно через них рассматриваете, какие эффекты они дают и какие ограничения накладывают. Хорошая методология не «украшает» текст, а экономит время: читатель заранее понимает, как вы собираетесь думать и почему это имеет смысл.
Тут, правда, есть важная оговорка. У части отечественных историков отношение к методологии действительно описывается старой формулой: «думать о методологии — как доить козла: занятие есть, а результата нет». Для таких исследователей важны прежде всего источники и корректное изложение материала, а концептуализация воспринимается как внешняя надстройка, которая редко даёт прирост знания. Но даже если вы принадлежите к этому лагерю, минимальная честность всё равно необходима: вы ведь всё равно отбираете факты, строите причинности, задаёте масштаб и язык описания — просто не называете это методологией.
Вторая проблема — методологическая амнезия. Она выглядит особенно печально: человек подробно расписывает авторов, подходы и «оптики» во введении — а потом в основной части как будто забывает, что всё это вообще было. В итоге методология остаётся декоративной витриной: она есть «для формы», но не участвует в работе.
И здесь вопрос простой: зачем писать про методы и подходы, если вы их не применяете к своему материалу? Методология и историография — это не обязательный ритуал перед «настоящим текстом», а нить, которая должна проходить через всю работу. В хорошей диссертации (как и в книге, и в статье) всегда ощущается диалог: вы не просто сообщаете, «что было», а показываете, что именно ваш материал делает с чужими концепциями — подтверждает, уточняет, сдвигает, усложняет или опровергает.
Если совсем коротко: методология должна работать, а не присутствовать. И читатель должен видеть эту работу не только в первых десяти страницах, но на протяжении всего текста.
🔥39👍23❤14😁1
Forwarded from Толкователь
О промысле работников посольства СССР в Иране в 1970-е годы. Из воспоминаний Владимира Кузичкина, двойного агента – офицера КГБ и шпиона английской разведки МИ-6. В 1978 году он убежал из Ирана через Турцию в Англию. В Англии Кузичкин сдал всю сеть просоветских политиков и активистов в Иране. Список этих просоветских иранцев была предоставлен МИ-6 вместе с ЦРУ режиму аятоллы Хомейни, который большинство их казнил. Отдельная история, спецслужбами каких двух стран создавался режим аятолл-шизофреников (главное для МИ-6 и ЦРУ было то, что аятолла Хомейни зоологически ненавидел Советский Союз).
Описываемые Кузичкиным события в посольстве СССР в Иране – 1977 год.
«Перед самым отпуском тебя начинают осаждать «друзья», прося переправить коробочку в Москву. Это в основном сотрудники резидентуры и посольства, не имеющие дипломатических паспортов, а значит, подлежащие таможенному досмотру при пересечении границы. Что же переправляется с дипломатами? Какую такую контрабанду пытаются они скрыть от таможенных властей? Ответ простой - «стратегию». «Стратегия» на жаргоне советской колонии в Иране означала «стратегический товар иранского производства, от продажи которого в СССР можно было получить максимум прибыли».
Таким иранским товаром была синтетическая ткань, производимая иранской текстильной промышленностью. Ткань эта была различных расцветок и очень дешёвой в Иране. Метр этой ткани на тегеранском базаре в переводе на советские деньги стоил один рубль. В Москве же в комиссионных магазинах за один метр этой ткани платили 35 рублей. Вот вам и 3500 % поистине стратегической прибыли. Все советские покупали эту ткань не десятками, а сотнями метров прямо в штуках. Затем дома эти штуки разрезались и укладывались в коробки из-под виски и переправлялись в Советский Союз. Там эта ткань сдавалась родственниками в комиссионные магазины как минимум по 35 рублей за метр. В одну коробочку можно было затолкать метров 50 ткани.
Переправь две коробочки, и вот тебе уже 3500 рублей прибыли на вложенные 35 рублей. Этим бизнесом занимались все без исключения. Вот поэтому каждый отпускник был нагружен как ишак багажом, на две трети состоящим из чужих коробок со «стратегией». Доходы от этого бизнеса были настолько велики, что те, кто регулярно переправлял ткань в Союз, через год могли позволить себе купить дачу или кооперативную квартиру. И главное, что в Москве эта ткань продавалась совершенно легально без спекулянтов в государственных комиссионных магазинах. Исчезала она с прилавков этих магазинов также моментально, принося таким образом прибыль уже магазину. Всем было выгодно.
Не стоит думать, что бизнес этот был уникален только для советской колонии в Иране. Практически каждая страна мира с советской точки зрения имеет «стратегический товар».
Вот здесь-то и можно найти ответ на вопрос, почему при полном отсутствии в магазинах модной западной одежды москвичи довольно прилично одеты. Спасибо советскому дипломатическому корпусу».
Описываемые Кузичкиным события в посольстве СССР в Иране – 1977 год.
«Перед самым отпуском тебя начинают осаждать «друзья», прося переправить коробочку в Москву. Это в основном сотрудники резидентуры и посольства, не имеющие дипломатических паспортов, а значит, подлежащие таможенному досмотру при пересечении границы. Что же переправляется с дипломатами? Какую такую контрабанду пытаются они скрыть от таможенных властей? Ответ простой - «стратегию». «Стратегия» на жаргоне советской колонии в Иране означала «стратегический товар иранского производства, от продажи которого в СССР можно было получить максимум прибыли».
Таким иранским товаром была синтетическая ткань, производимая иранской текстильной промышленностью. Ткань эта была различных расцветок и очень дешёвой в Иране. Метр этой ткани на тегеранском базаре в переводе на советские деньги стоил один рубль. В Москве же в комиссионных магазинах за один метр этой ткани платили 35 рублей. Вот вам и 3500 % поистине стратегической прибыли. Все советские покупали эту ткань не десятками, а сотнями метров прямо в штуках. Затем дома эти штуки разрезались и укладывались в коробки из-под виски и переправлялись в Советский Союз. Там эта ткань сдавалась родственниками в комиссионные магазины как минимум по 35 рублей за метр. В одну коробочку можно было затолкать метров 50 ткани.
Переправь две коробочки, и вот тебе уже 3500 рублей прибыли на вложенные 35 рублей. Этим бизнесом занимались все без исключения. Вот поэтому каждый отпускник был нагружен как ишак багажом, на две трети состоящим из чужих коробок со «стратегией». Доходы от этого бизнеса были настолько велики, что те, кто регулярно переправлял ткань в Союз, через год могли позволить себе купить дачу или кооперативную квартиру. И главное, что в Москве эта ткань продавалась совершенно легально без спекулянтов в государственных комиссионных магазинах. Исчезала она с прилавков этих магазинов также моментально, принося таким образом прибыль уже магазину. Всем было выгодно.
Не стоит думать, что бизнес этот был уникален только для советской колонии в Иране. Практически каждая страна мира с советской точки зрения имеет «стратегический товар».
Вот здесь-то и можно найти ответ на вопрос, почему при полном отсутствии в магазинах модной западной одежды москвичи довольно прилично одеты. Спасибо советскому дипломатическому корпусу».
👍37👎10😁7🤯7❤4😢4🔥2
Под Новый год принято дарить подарки. А как известно, лучший подарок — это либо книга, либо вещь, сделанная своими руками. Я решил совместить оба варианта и поделиться небольшим фрагментом нашей коллективной монографии «Сделано в СССР» — из главы Никиты Ломакина про самодельные настольные игры в позднем Советском Союзе. Этот сюжет мне особенно дорог, потому что он показывает СССР не через официальные витрины, а через изобретательность, иронию и чувство юмора людей, которые умели играть даже с самой серьёзной историей:
Другая самодельная настольная игра, непосредственный доступ к которой мне удалось получить, была сделана Борисом Беленкиным накануне 1984 года, чтобы отметить наступление «оруэлловской» даты. Название под стать поводу — «Оруэллиада». Тридцатилетний Борис Беленкин в это время — методист в кинотеатре «Юность», отвечает за детский репертуар и наполняемость зала . По его признанию, игра была сделана для новогодней вечеринки и впоследствии неоднократно перемещалась вместе с ним от одной компании к другой. В одном из таких путешествий оригинальная игра была утеряна. Воссозданная (как утверждается, с точностью) версия относится к 1995 году и называется «Краткий курс».
В нынешнем своем виде игра состоит из инструкции на трех машинописных листках и поля — последовательности годов с 1917 по 1991, объяснения к которым частично прикрыты листами-клапанами. Перемещение между годами, как в рассмотренных выше играх, осуществлялось броском кубика. Задача — первым добраться до «финишной» (расположенной после 1991 года) клетки или хотя бы вырваться вперед. Каждый год готовил каверзное приключение игрокам, результаты которого сказывались не только на положении на поле (1931: «Вы — член Союза воинствующих безбожников и с энтузиазмом ломали Храм Христа Спасителя. Получите фотографию макета Дворца Советов, значок ударника и перейдите на клетку „1942“» ), но и за его пределами (1936: «Вы добровольцем поехали в Испанию. Спляшите качучу и перейдите на клетку „1938“»). В такой саркастической манере кратко изложена история СССР (отсюда — новое название). Часть событий называется прямо в комментариях, иногда об исторической подоплеке можно догадаться по шуткам и заданиям. Например, комментарий к 1948 году: «Вы — да [т. е. еврей — прим. Н. Л.]. И не только это, но еще и генетик. Поэтому: поймайте муху, садистски расчлените ее и пропустите 8 ходов. Если не сбились со счета, свой очередной ход делайте с клетки „1956“»).
По мере приближения к «современности» (для создателей игры) шутки над историческими событиями становятся все ближе к личному опыту автора и его адресатов. Так, 1972 год отмечен аллюзиями на обыски квартир в околодиссидентских кругах: «Ваше увлечение самиздатом к добру не привело. На квартире — обыск. Сосед справа пусть проверит ваши карманы. Сдайте награды и парт. билет и вернитесь на клетку „1956“. Если вы — гебист, то обыщите соседа справа, и пусть на клетку 1956 возвращается он». В 1976 году предлагается решить школьную задачку: «Расскажите вкратце содержание одной из книг товарища Леонида Ильича Брежнева. Ответьте на вопрос: – кто из героев вам понравился больше и почему? Ответили. Играйте дальше».
Завершение игры, очевидно, было добавлено уже при ее переделке в 1995 году. Оно не обозначено на «поле» (последним годом на поле является 1991, главное событие на нем — обмен наличности на талоны), но описано в правилах. Финишная клетка — следующая после 1991 года. Попасть на нее может только игрок, не обладающий ни партийным билетом, ни значком «Отличник органов» (они выдаются при попадании на определенные клетки). Задача непростая, но награда стоит того: «Приз – это талон на водку, или сигареты (по вашему выбору). Он все время лежал на столе перед вами и дразнил Ваше воображение. Талон на следующий месяц. Если у вас есть ордена – за каждый получаете в банке по 3 руб., если значек „ударник“ – по 1 руб. за каждый... Приз получает тот, кто находится при завершении игры на самой дальней клетке. Остальные исполняют на губах и гребенках „Интернационал“ или „Широка страна моя родная“ – по заказу выигравшего».
❤35🔥25👍9🤯3😱2👎1
Forwarded from Деньги и песец
Время читать!
Долгие каникулы – отличное время для чтения интересных книг
Поэтому мы попросили уважаемых коллег посоветовать – какие книги имеет смысл прочесть в первые дни нового года.
Рекомендует Александр Фокин @USSResearch
📚📚Пер Хогселиус. — Красный газ. Россия и возникновение энергетической зависимости Европы — Издательский дом «Дело» РАНХиГС — 2024
История газа как экономического и политического ресурса. Книга показывает, как советская энергетика превратилась в инструмент долгосрочного планирования, внешней торговли и «трубопроводной дипломатии», последствия которой ощущаются до сих пор.
📚Олег Хлевнюк — Корпорация самозванцев: Теневая экономика и коррупция в сталинском СССР — Новое литературное обозрение — 2023
Взгляд на сталинскую экономику с изнанки: коррупция, неформальные практики, присвоения и «серые» схемы. Исследование ясно показывает, что теневая экономика была не исключением, а важной частью функционирования системы.
📚Лариса Борисова — «Бунт нэпа против пролетарской диктатуры». Борьба со взяточничеством и экономическими преступлениями в 1920-е годы — Институт российской истории РАН; Центр гуманитарных инициатив — 2024
Книга о НЭПе как пространстве постоянного конфликта между идеологией и хозяйственной реальностью. Где заканчивалась «нормальная» экономическая практика и начиналось преступление — и почему государство всё время пересматривало эту границу.
📚Наталия Лебина — Хрущевка: советское и несоветское в пространстве повседневности — Новое литературное обозрение — 2024
Экономика через повседневность и жильё. Распределение, дефицит, нормы быта и стратегии приспособления превращают эту книгу в рассказ о том, как большие экономические решения ощущались в квадратных метрах, очередях и соседских отношениях.
📚Алексей Сафронов — Большая советская экономика. 1917–1991 — Individuum — 2025
Панорамная история советской экономической системы от революции до распада СССР. О планировании и реформах, успехах и тупиках, институциональных ловушках и причинах устойчивого дефицита — без ностальгии и без карикатуры.
@USSResearch
И наша собственная дополнительная рекомендация к этому списку
📚Сделано в СССР: материализация нового мира / Под ред. А. Фокина. — М.: Новое литературное обозрение, 2026. – погружение в «советскую идеологию» через рассказ о его материальной составляющей советского быта и историю его трансформации
#времячитать
(03)
Долгие каникулы – отличное время для чтения интересных книг
Поэтому мы попросили уважаемых коллег посоветовать – какие книги имеет смысл прочесть в первые дни нового года.
Рекомендует Александр Фокин @USSResearch
📚📚Пер Хогселиус. — Красный газ. Россия и возникновение энергетической зависимости Европы — Издательский дом «Дело» РАНХиГС — 2024
История газа как экономического и политического ресурса. Книга показывает, как советская энергетика превратилась в инструмент долгосрочного планирования, внешней торговли и «трубопроводной дипломатии», последствия которой ощущаются до сих пор.
📚Олег Хлевнюк — Корпорация самозванцев: Теневая экономика и коррупция в сталинском СССР — Новое литературное обозрение — 2023
Взгляд на сталинскую экономику с изнанки: коррупция, неформальные практики, присвоения и «серые» схемы. Исследование ясно показывает, что теневая экономика была не исключением, а важной частью функционирования системы.
📚Лариса Борисова — «Бунт нэпа против пролетарской диктатуры». Борьба со взяточничеством и экономическими преступлениями в 1920-е годы — Институт российской истории РАН; Центр гуманитарных инициатив — 2024
Книга о НЭПе как пространстве постоянного конфликта между идеологией и хозяйственной реальностью. Где заканчивалась «нормальная» экономическая практика и начиналось преступление — и почему государство всё время пересматривало эту границу.
📚Наталия Лебина — Хрущевка: советское и несоветское в пространстве повседневности — Новое литературное обозрение — 2024
Экономика через повседневность и жильё. Распределение, дефицит, нормы быта и стратегии приспособления превращают эту книгу в рассказ о том, как большие экономические решения ощущались в квадратных метрах, очередях и соседских отношениях.
📚Алексей Сафронов — Большая советская экономика. 1917–1991 — Individuum — 2025
Панорамная история советской экономической системы от революции до распада СССР. О планировании и реформах, успехах и тупиках, институциональных ловушках и причинах устойчивого дефицита — без ностальгии и без карикатуры.
Эти книги хорошо читать именно в праздники: они помогают увидеть советскую экономику не как набор мифов и штампов, а как сложную историческую конструкцию — со своей логикой, ресурсами и пределами
@USSResearch
И наша собственная дополнительная рекомендация к этому списку
📚Сделано в СССР: материализация нового мира / Под ред. А. Фокина. — М.: Новое литературное обозрение, 2026. – погружение в «советскую идеологию» через рассказ о его материальной составляющей советского быта и историю его трансформации
#времячитать
(03)
👍32🔥17❤8🤬3😱1
Наиболее известная книга Збигнева Бжезинского — The Grand Chessboard: American Primacy and Its Geostrategic Imperatives (1997). В ней он закрепляет (и во многом популяризирует для широкой аудитории) метафору внешней политики как «большой шахматной доски», где государства — фигуры, а ключевой приз — контроль над пространством и правилами игры.
И вот на этом фоне особенно интересно смотреть на один эпизод из 1945 года. Американская шахматная команда дарит Сталину трубку — по сути «шахматный сувенир» на тему союзничества: Сталин на нём играет партию с Рузвельтом. В этой логике шахматы — не язык геостратегического противоборства, а форма символического жеста: дружеское соревнование, общая культурная рамка, аккуратная дипломатическая улыбка.
То есть получается интересный сдвиг смысла одной и той же вещи.
В 1945-м шахматы могут работать как знак «мы в одной команде и играем по одним правилам» (пусть и временно).
В 1997-м — как язык уже постхолодновоенного мира, где «доска» одна, а игрок претендует быть главным.
И это, кажется, хороший пример того, как предметы и практики живут долгой жизнью, меняя политический подтекст: одна и та же шахматная партия может быть то ритуалом союзнической вежливости, то метафорой борьбы за порядок мира.
И вот на этом фоне особенно интересно смотреть на один эпизод из 1945 года. Американская шахматная команда дарит Сталину трубку — по сути «шахматный сувенир» на тему союзничества: Сталин на нём играет партию с Рузвельтом. В этой логике шахматы — не язык геостратегического противоборства, а форма символического жеста: дружеское соревнование, общая культурная рамка, аккуратная дипломатическая улыбка.
То есть получается интересный сдвиг смысла одной и той же вещи.
В 1945-м шахматы могут работать как знак «мы в одной команде и играем по одним правилам» (пусть и временно).
В 1997-м — как язык уже постхолодновоенного мира, где «доска» одна, а игрок претендует быть главным.
И это, кажется, хороший пример того, как предметы и практики живут долгой жизнью, меняя политический подтекст: одна и та же шахматная партия может быть то ритуалом союзнической вежливости, то метафорой борьбы за порядок мира.
👍45❤18
Вы наверняка не смотрели новый фильм «Невероятные приключения Шурика» (и правильно сделали). В целом это была бы очередная попытка ТНТ взять советскую комедийную классику и «обновить» её — добавить побольше актуальных актёров, камео и песен. Сама идея осовременивания первоисточника не преступна: в конце концов, даже «Иван Васильевич меняет профессию» — это модернизация булгаковского сюжета, где действие переносится в узнаваемую советскую современность, а комедия строится на столкновении эпох уже внутри позднесоветского быта.
Но в этом году ТНТ сделал шаг, который стоит отдельного упоминания — как новый уровень постсоветской «афазии», о которой писал Сергей Ушакин:
Раньше эта культурная афазия работала в пределах одного «словаря» — советского. Узнаваемые контуры переклеивали между собой: чуть-чуть Гайдая, немного Рязанова, щепотка позднесоветского быта, и всё это собиралось в новую конструкцию, которая держалась на ностальгии и на общей памяти. Теперь же, похоже, коллективное бессознательное стало глобальным: оно смешивает советское и американское так, будто это один общий набор клише, к которому можно свободно тянуться.
Поэтому Шурик вдруг повторяет сцены из «Форреста Гампа» — сидит на скамейке и рассказывает истории случайным прохожим. В советском вузе появляются чирлидерши и спортивные парни с идеально уложенными коксами (правда, играют они не в бейсбол, а в городки — для сохранения «местного колорита»). В результате частью постсоветского культурного канона одновременно становятся и «Джентльмены удачи», и Back to the Future, и «Операция “Ы”», и «11 друзей Оушена» — без ощущения, что между ними вообще есть граница или разные режимы памяти.
Это уже не просто «перекомбинация советского», а монтаж из глобальных узнаваемостей: советское прошлое превращается в универсальный декоративный фон, который можно без стеснения склеивать с Голливудом — лишь бы зритель успевал узнавать силуэты.
В общем, всё смешалось в доме Канделаки — и, что важнее, в голове массового зрителя.
Но в этом году ТНТ сделал шаг, который стоит отдельного упоминания — как новый уровень постсоветской «афазии», о которой писал Сергей Ушакин:
«Оживляя старые формы, участвуя в актах трансформирующей мимикрии, наполняя опустевшие контуры новым содержанием, акторы и авторы разнообразных реинкарнаций прошлого преследуют одну и ту же цель — стать составной “частью” символического пространства, которое, может, уже и лишилось изначального смысла, но все еще не утратило узнаваемости очертаний».
Раньше эта культурная афазия работала в пределах одного «словаря» — советского. Узнаваемые контуры переклеивали между собой: чуть-чуть Гайдая, немного Рязанова, щепотка позднесоветского быта, и всё это собиралось в новую конструкцию, которая держалась на ностальгии и на общей памяти. Теперь же, похоже, коллективное бессознательное стало глобальным: оно смешивает советское и американское так, будто это один общий набор клише, к которому можно свободно тянуться.
Поэтому Шурик вдруг повторяет сцены из «Форреста Гампа» — сидит на скамейке и рассказывает истории случайным прохожим. В советском вузе появляются чирлидерши и спортивные парни с идеально уложенными коксами (правда, играют они не в бейсбол, а в городки — для сохранения «местного колорита»). В результате частью постсоветского культурного канона одновременно становятся и «Джентльмены удачи», и Back to the Future, и «Операция “Ы”», и «11 друзей Оушена» — без ощущения, что между ними вообще есть граница или разные режимы памяти.
Это уже не просто «перекомбинация советского», а монтаж из глобальных узнаваемостей: советское прошлое превращается в универсальный декоративный фон, который можно без стеснения склеивать с Голливудом — лишь бы зритель успевал узнавать силуэты.
В общем, всё смешалось в доме Канделаки — и, что важнее, в голове массового зрителя.
😭65😁34👍16❤11🤬7😢6😱4🔥1
Продолжу рассказ про каналы, которые поддержали репостами новость о выходе коллективной монографии «Сделано в СССР». Сегодня — подборка, связанная с городскими и полевыми исследованиями.
Город — одна из ключевых тем в разговоре о материальности. Архитектура здесь выступает как идеология, запечатлённая в камне: в планировке, типологии застройки, инфраструктуре и производственных ландшафтах читаются представления о власти, обществе и будущем. Именно поэтому историческая урбанистика и полевые исследования сегодня становятся важным инструментом анализа советского и постсоветского опыта.
Городские историки
Канал, который последовательно развивает историческую урбанистику как исследовательское направление. Важная роль здесь принадлежит Игорю Стасю, который не только работает с городом как историческим объектом, но и формирует вокруг себя профессиональное сообщество — через дискуссии, анонсы мероприятий, тексты и коллективные проекты. Это пример того, как академическое направление вырастает в устойчивую интеллектуальную среду.
Шпилька архитекторки
Канал ведёт профессиональный архитектор, для которого размышления об архитектуре не оторваны от практики. Здесь архитектура — это не только предмет критики и анализа, но и результат проектной работы. Такой ракурс позволяет увидеть, как исторический контекст, нормативные ограничения и современные запросы соединяются в реальных архитектурных решениях.
Уральский индустриозавр
Любите ли вы индустриализацию так, как любит её Константин Бугров? Этот канал показывает индустриализацию как глобальный феномен — от американских инжиниринговых фирм и транснациональных технологий до китайских предприятий и, конечно, могучих комбинатов Урала. Индустриальный ландшафт здесь рассматривается не как локальная экзотика, а как часть мировой истории модерности.
Города Урала
Канал о городах Урала в их историческом развитии и современном состоянии. История застройки, индустриальное наследие, трансформация городской среды и региональная специфика — всё это позволяет увидеть, как «большие» советские проекты проживаются и переосмысливаются на уровне конкретных городов.
Многая поля
Канал про полевые исследования как ключевой исследовательский метод. Экспедиции, наблюдения, работа с локальными сообществами и пространством памяти — здесь подробно показано, как знание о городе и территории производится «на земле», а не только в архивах и кабинетах.
Архитектура и контектст
Совсем ламповый канал на 1 подписчика. Проекты и тексты здесь встроены в разговор о времени, институтах и идеях, которые формируют облик городской среды.
Вместе эти каналы демонстрируют, как сегодня можно исследовать город — как материальный архив, пространство власти и повседневности и как активного участника исторических процессов.
Город — одна из ключевых тем в разговоре о материальности. Архитектура здесь выступает как идеология, запечатлённая в камне: в планировке, типологии застройки, инфраструктуре и производственных ландшафтах читаются представления о власти, обществе и будущем. Именно поэтому историческая урбанистика и полевые исследования сегодня становятся важным инструментом анализа советского и постсоветского опыта.
Городские историки
Канал, который последовательно развивает историческую урбанистику как исследовательское направление. Важная роль здесь принадлежит Игорю Стасю, который не только работает с городом как историческим объектом, но и формирует вокруг себя профессиональное сообщество — через дискуссии, анонсы мероприятий, тексты и коллективные проекты. Это пример того, как академическое направление вырастает в устойчивую интеллектуальную среду.
Шпилька архитекторки
Канал ведёт профессиональный архитектор, для которого размышления об архитектуре не оторваны от практики. Здесь архитектура — это не только предмет критики и анализа, но и результат проектной работы. Такой ракурс позволяет увидеть, как исторический контекст, нормативные ограничения и современные запросы соединяются в реальных архитектурных решениях.
Уральский индустриозавр
Любите ли вы индустриализацию так, как любит её Константин Бугров? Этот канал показывает индустриализацию как глобальный феномен — от американских инжиниринговых фирм и транснациональных технологий до китайских предприятий и, конечно, могучих комбинатов Урала. Индустриальный ландшафт здесь рассматривается не как локальная экзотика, а как часть мировой истории модерности.
Города Урала
Канал о городах Урала в их историческом развитии и современном состоянии. История застройки, индустриальное наследие, трансформация городской среды и региональная специфика — всё это позволяет увидеть, как «большие» советские проекты проживаются и переосмысливаются на уровне конкретных городов.
Многая поля
Канал про полевые исследования как ключевой исследовательский метод. Экспедиции, наблюдения, работа с локальными сообществами и пространством памяти — здесь подробно показано, как знание о городе и территории производится «на земле», а не только в архивах и кабинетах.
Архитектура и контектст
Совсем ламповый канал на 1 подписчика. Проекты и тексты здесь встроены в разговор о времени, институтах и идеях, которые формируют облик городской среды.
Вместе эти каналы демонстрируют, как сегодня можно исследовать город — как материальный архив, пространство власти и повседневности и как активного участника исторических процессов.
❤25👍4🔥3
Одна из моих любимых историй о парадоксах позднесоветской системы — из книги Анны Ивановой «Магазины „Берёзка“: парадоксы потребления в позднем СССР». Это редкий пример того, как через конкретные бытовые и экономические практики становится видна внутренняя логика режима — со всеми его противоречиями, сбоями и неожиданными побочными эффектами.
Учёный и писатель Жорес Медведев вспоминал, что роман Владимира Дудинцева «Не хлебом единым», вышедший в 1956 году, почти сразу был переведён на несколько языков и многократно издан на Западе. Однако сам автор долгое время не получал никаких гонораров. Лишь когда его долги стали критическими, выяснилось, что иностранные издательства переводили деньги через советское агентство «Международная книга», обладавшее монополией на зарубежные доходы советских авторов. Средства просто оседали на зарубежных счетах, а литератора о них не извещали. Только в 1967 году Дудинцев получил чек на 500 долларов, открыл валютный счёт во Внешторгбанке и смог обменять деньги на рублёвые валютные сертификаты — те самые, которые принимались в магазинах системы «Берёзка».
Но ещё более парадоксальным было положение авторов, чьи тексты вовсе не одобрялись советской властью. Отсутствие прозрачного контроля за зарубежными публикациями неожиданно работало в их пользу. За тексты, которые невозможно было напечатать в СССР, гонорары нередко выплачивались напрямую — в виде валютных заменителей. Актёр Сергей Юрский вспоминал, как в 1968 году вдова Михаила Булгакова подарила ему сертификаты, полученные за переводы «Мастера и Маргариты» — романа, который в СССР существовал лишь в журнальной и цензурированной версии. Похожие сертификаты получала и вдова Осипа Мандельштама — одного из самых «неудобных» для советской власти поэтов.
Для тех, кто сознательно передавал свои рукописи на Запад, ситуация порой складывалась ещё выгоднее. За публикации за рубежом гонорары переводились без посредников — и снова в виде сертификатов. В результате возникала почти сюрреалистическая картина: за антисоветские тексты люди в СССР получали доступ к привилегированному потреблению.
Хрестоматийный пример — Андрей Амальрик, опубликовавший в 1969 году в Амстердаме эссе «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?». Рукопись была передана тайно, автор уже находился под постоянным давлением властей, однако гонорар он получил в Москве — в виде сертификатов «Внешпосылторга», открывавших двери валютных магазинов «Берёзка». Владимир Войнович позже формулировал этот парадокс ещё резче: пока он оставался просто запрещённым писателем, отсутствие заработка его угнетало, но когда оказался фактически вне закона, его материальное положение «радикально улучшилось» — именно благодаря зарубежным публикациям и «бесполосным» сертификатам из капиталистических стран.
Самый неожиданный поворот связан с тем, как эти деньги использовались. Академик Андрей Сахаров вспоминал, что гонорар за статью в американском журнале Saturday Review (500 долларов) он получил в виде сертификатов «Берёзки» и тратил их на закупку продуктов для посылок политзаключённым: мясные консервы, продукты для передач, целыми ящиками.
Все эти истории наглядно показывают, что экономический интерес советского государства к любым источникам валюты регулярно перевешивал идеологическую строгость. В ситуации, когда стране хронически не хватало твёрдой валюты, контроль над идеями и текстами оказывался вторичным по сравнению с возможностью получить доллары, фунты или марки — пусть даже за счёт публикации критических или откровенно антисоветских произведений.
Учёный и писатель Жорес Медведев вспоминал, что роман Владимира Дудинцева «Не хлебом единым», вышедший в 1956 году, почти сразу был переведён на несколько языков и многократно издан на Западе. Однако сам автор долгое время не получал никаких гонораров. Лишь когда его долги стали критическими, выяснилось, что иностранные издательства переводили деньги через советское агентство «Международная книга», обладавшее монополией на зарубежные доходы советских авторов. Средства просто оседали на зарубежных счетах, а литератора о них не извещали. Только в 1967 году Дудинцев получил чек на 500 долларов, открыл валютный счёт во Внешторгбанке и смог обменять деньги на рублёвые валютные сертификаты — те самые, которые принимались в магазинах системы «Берёзка».
Но ещё более парадоксальным было положение авторов, чьи тексты вовсе не одобрялись советской властью. Отсутствие прозрачного контроля за зарубежными публикациями неожиданно работало в их пользу. За тексты, которые невозможно было напечатать в СССР, гонорары нередко выплачивались напрямую — в виде валютных заменителей. Актёр Сергей Юрский вспоминал, как в 1968 году вдова Михаила Булгакова подарила ему сертификаты, полученные за переводы «Мастера и Маргариты» — романа, который в СССР существовал лишь в журнальной и цензурированной версии. Похожие сертификаты получала и вдова Осипа Мандельштама — одного из самых «неудобных» для советской власти поэтов.
Для тех, кто сознательно передавал свои рукописи на Запад, ситуация порой складывалась ещё выгоднее. За публикации за рубежом гонорары переводились без посредников — и снова в виде сертификатов. В результате возникала почти сюрреалистическая картина: за антисоветские тексты люди в СССР получали доступ к привилегированному потреблению.
Хрестоматийный пример — Андрей Амальрик, опубликовавший в 1969 году в Амстердаме эссе «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?». Рукопись была передана тайно, автор уже находился под постоянным давлением властей, однако гонорар он получил в Москве — в виде сертификатов «Внешпосылторга», открывавших двери валютных магазинов «Берёзка». Владимир Войнович позже формулировал этот парадокс ещё резче: пока он оставался просто запрещённым писателем, отсутствие заработка его угнетало, но когда оказался фактически вне закона, его материальное положение «радикально улучшилось» — именно благодаря зарубежным публикациям и «бесполосным» сертификатам из капиталистических стран.
Самый неожиданный поворот связан с тем, как эти деньги использовались. Академик Андрей Сахаров вспоминал, что гонорар за статью в американском журнале Saturday Review (500 долларов) он получил в виде сертификатов «Берёзки» и тратил их на закупку продуктов для посылок политзаключённым: мясные консервы, продукты для передач, целыми ящиками.
Все эти истории наглядно показывают, что экономический интерес советского государства к любым источникам валюты регулярно перевешивал идеологическую строгость. В ситуации, когда стране хронически не хватало твёрдой валюты, контроль над идеями и текстами оказывался вторичным по сравнению с возможностью получить доллары, фунты или марки — пусть даже за счёт публикации критических или откровенно антисоветских произведений.
❤109😁100👍49🔥31🤬17😢5👎1
Говорил, говорю и буду говорить: большинство представлений о советском обществе по-прежнему остаются удивительно стереотипными и плохо учитывают реальные практики и живые голоса людей. Один из самых наглядных примеров — кампания всенародного обсуждения в 1961 году, развернутая в преддверии принятия Третьей программы КПСС. Формально это выглядело как идеологический ритуал, но по факту в адрес партии хлынул поток писем, в которых люди писали обо всём, что их действительно волновало — от бытовых проблем до предельно абстрактных философских вопросов.
Вот один из таких сюжетов, на первый взгляд почти анекдотический, а на деле — крайне показательный. Одна из авторов писем предлагает… принципиально решить вопрос: существует ли бог или нет. Логика при этом абсолютно рациональная и по-своему строгая. Если бог существует, рассуждает она, значит, необходимо учитывать религиозную этику при формировании «морального кодекса строителя коммунизма». Если же бога нет — тогда партия обязана предложить людям нечто взамен: своего рода новую коммунистическую религию, которая обеспечит обществу моральные ориентиры и не оставит человека в ценностном вакууме.
Особенно любопытно, что автор письма не предлагает решить этот вопрос административно или кулуарно. Напротив, речь идёт о публичном и открытом обсуждении — с привлечением религиозных деятелей, в том числе иностранных, с дебатами и широкой оглаской. В воображении легко возникает почти утопическая картина: некий хрущёвский аналог Тридентского собора XVI века, только в социалистическом изводе, где представители разных конфессий спорят о боге, морали и будущем человека — а всё это ещё и транслируется по телевидению.
Такие письма хорошо показывают, насколько советское общество было сложнее, чем его часто изображают в учебниках и массовых нарративах. Даже внутри жёстко идеологизированной системы люди пытались обсуждать предельные вопросы — веру, смысл, мораль — и ожидали от государства не запретов, а ответов и диалога.
Вот один из таких сюжетов, на первый взгляд почти анекдотический, а на деле — крайне показательный. Одна из авторов писем предлагает… принципиально решить вопрос: существует ли бог или нет. Логика при этом абсолютно рациональная и по-своему строгая. Если бог существует, рассуждает она, значит, необходимо учитывать религиозную этику при формировании «морального кодекса строителя коммунизма». Если же бога нет — тогда партия обязана предложить людям нечто взамен: своего рода новую коммунистическую религию, которая обеспечит обществу моральные ориентиры и не оставит человека в ценностном вакууме.
Особенно любопытно, что автор письма не предлагает решить этот вопрос административно или кулуарно. Напротив, речь идёт о публичном и открытом обсуждении — с привлечением религиозных деятелей, в том числе иностранных, с дебатами и широкой оглаской. В воображении легко возникает почти утопическая картина: некий хрущёвский аналог Тридентского собора XVI века, только в социалистическом изводе, где представители разных конфессий спорят о боге, морали и будущем человека — а всё это ещё и транслируется по телевидению.
Такие письма хорошо показывают, насколько советское общество было сложнее, чем его часто изображают в учебниках и массовых нарративах. Даже внутри жёстко идеологизированной системы люди пытались обсуждать предельные вопросы — веру, смысл, мораль — и ожидали от государства не запретов, а ответов и диалога.
❤82🔥32👍20😁14🤯1😭1
Один из главных плюсов работы в высшем образовании — это ощущение, что ты постоянно учишься сам. Часто из лекций и семинаров я выношу не меньше нового, чем студенты, а иногда и больше. С телеграм-каналом похожая история: он все время подталкивает к новым сюжетам, неожиданным именам и темам, которыми хочется делиться. И я честно признаю: многое я не видел и многого не знаю. Поэтому особенно ценю, когда читатели пишут дополнения, поправки или спорят — это и есть нормальная живая циркуляция знания.
Недавно для меня открытием стал художник Ашраф Мурад (иногда пишут Мурадоглы). Он получил блестящее академическое образование: учился в Баку, затем окончил Институт им. Репина в Ленинграде. Он прекрасно владел классической школой и вполне мог сделать карьеру «правильного» советского художника. Во время учебы подрабатывал художником по коврам и мог бы хорошо зарабатывать, но деньги оставлял семье и возвращался к учебе.
В конце 1960-х в его жизни произошёл резкий перелом. После жестокого конфликта с милицией и последующего лечения Ашраф радикально меняет художественный язык. Он уходит от академизма к плоскостной, условной, почти авангардной живописи. Для окружающих это выглядело как странность или безумие, но именно тогда складывается его подлинный стиль. Он жил очень бедно, без дома, работая в маленькой мастерской в Баку. Умер в 1979 году в полном забвении. Первая персональная выставка состоялась уже после его смерти.
Картины Мурада — тревожные и притягательные. Советские символы — у него выглядят почти метафизически. Он отказывается от перспективы, упрощает форму, работает с плотным цветом и тёмной палитрой. Даже «официальные» темы вроде Ленина или Тегеранской конференции превращаются у него не в героику, а в размышление о силе, власти и одиночестве. История Ашрафа Мурада — напоминание о том, сколько в позднем СССР было художников, существовавших между каноном и маргинальностью. И о том, как легко такие судьбы растворяются, если за них некому зацепиться.
PS и если вы не узнали то на первой картине Надежда Крупская, а на второй Валентина Терешкова
Недавно для меня открытием стал художник Ашраф Мурад (иногда пишут Мурадоглы). Он получил блестящее академическое образование: учился в Баку, затем окончил Институт им. Репина в Ленинграде. Он прекрасно владел классической школой и вполне мог сделать карьеру «правильного» советского художника. Во время учебы подрабатывал художником по коврам и мог бы хорошо зарабатывать, но деньги оставлял семье и возвращался к учебе.
В конце 1960-х в его жизни произошёл резкий перелом. После жестокого конфликта с милицией и последующего лечения Ашраф радикально меняет художественный язык. Он уходит от академизма к плоскостной, условной, почти авангардной живописи. Для окружающих это выглядело как странность или безумие, но именно тогда складывается его подлинный стиль. Он жил очень бедно, без дома, работая в маленькой мастерской в Баку. Умер в 1979 году в полном забвении. Первая персональная выставка состоялась уже после его смерти.
Картины Мурада — тревожные и притягательные. Советские символы — у него выглядят почти метафизически. Он отказывается от перспективы, упрощает форму, работает с плотным цветом и тёмной палитрой. Даже «официальные» темы вроде Ленина или Тегеранской конференции превращаются у него не в героику, а в размышление о силе, власти и одиночестве. История Ашрафа Мурада — напоминание о том, сколько в позднем СССР было художников, существовавших между каноном и маргинальностью. И о том, как легко такие судьбы растворяются, если за них некому зацепиться.
PS и если вы не узнали то на первой картине Надежда Крупская, а на второй Валентина Терешкова
❤25🔥22👍11🤯5👎2😢1