Вот это хороший пример того, что Марк Харрисон в своей книге «Тайный Левиафан» называет налогом на секретность: советская система вынуждена была тратить деньги на поддержание этого самого режима «совершенно секретно». Сначала нужно было потратить массу материальных и человеческих ресурсов, чтобы сделать очень точные карты, а затем - ещё немало ресурсов, чтобы внести в них правки и сделать непригодными для вероятного противника. А потом советские люди тратили ресурсы, чтобы ориентироваться по этим искажённым картам.

Перечитываю "Филиал" Довлатова и поражаюсь насколько современная повесть у него получилась в 1987 году. Местами читаешь и думаешь вот заменить несколько фамилий и будет репортаж из наших дней (а иногда даже фамилий менять не надо)

Фрагмент 1

На радио я сотрудничаю уже десять лет. В первые же дни начальник Барри Тарасевич объяснил мне:
– Я не говорю вам – что писать. Я только скажу вам – чего мы писать категорически не должны. Мы не должны писать, что религиозное возрождение с каждым годом ширится. Что социалистическая экономика переживает острый кризис. И так далее. Все это мы писали сорок лет. За это время у нас сменилось четырнадцать главных редакторов. А социалистическая экономика все еще жива.
– Но она действительно переживает кризис.
– Значит, кризис – явление стабильное. Упадок вообще стабильнее прогресса.
– Учту.
Барри Тарасевич продолжал:
– Не пишите, что Москва исступленно бряцает оружием. Что кремлевские геронтократы держат склеротический палец…
Я перебил его:
– На спусковом крючке войны?
– Откуда вы знаете?
– Я десять лет писал это в советских газетах.
– О кремлевских геронтократах?
– Нет, о ястребах из Пентагона.

Фрагмент 2

– Едешь в Калифорнию. Участвуешь в симпозиуме «Новая Россия». Записываешь на пленку все самое интересное. Берешь интервью у самых знаменитых диссидентов. Дополняешь все это собственными размышлениями, которые можно почерпнуть у Шрагина, Турчина или Буковского. И в результате готовишь четыре передачи, каждая минут на двадцать.
– Ясно.
– Вот программа. Действуют три секции: общественно-политическая, культурная и религиозная. Намечено около двадцати заседаний. Тематика самая невероятная. От Брестского мира до Ялтинской конференции. От протопопа Аввакума до какого-нибудь идиотского Фета. Короче, Россия и ее будущее.
– Какое же это будущее – Фет, Аввакум?..
– Меня не спрашивай. Есть программа. Пожалуйста – «Эхо Ялтинской конференции. Доклад Шендеровича». Читаю дальше: «Фет – провозвестник еврокоммунизма. Сообщение Фокина». Между прочим, тут есть и о будущем. Вот, например. «Россия и завоевание космических пространств». «Экуменические центры будущей России». И так далее.
– Сориентируюсь на месте.
– Мероприятие завершится символическими выборами.
– Кого же будут выбирать?
– Я думаю, президента.
– Какого президента?
– Президента в изгнании.
– Президента – чего?
– Я думаю – будущей России. Президента и всех его однодельцев – митрополитов, старост, разных там генералиссимусов… Да что ты ко мне пристал?! Намечено серьезное общественное мероприятие. Мы должны его отобразить. Какие могут быть вопросы?! Действуй! Ты же профессионал!..

Фрагмент 3

Симпозиум «Новая Россия» организован Калифорнийским институтом гражданских прав. Во главе проекта стоит известный общественный деятель мистер Хиггинс. Ему удалось получить на это дело многотысячную субсидию. Приглашено не менее девяноста участников из Америки, Европы, Канады. Даже из Австралии. В том числе — русские ученые, литераторы, священнослужители. Не говоря об американских политологах, историках, славистах.
Кроме официальных участников должны съехаться так называемые гости. То есть самодеятельные журналисты, безработные филологи, всякого рода амбициозные праздношатающиеся личности.
Задача симпозиума — «попытка футурологического моделирования гражданского, культурного и духовного облика будущей России».
Объект внимания — таинственное багровое пятно на карте. Пятно, я бы добавил, — размером с хорошую шкуру неубитого медведя.

После войны между СССР и Великобританией осталось немало следов недавнего союзничества, и некоторые из них оказались куда более личными, чем дипломатические соглашения. Во время войны и сразу после нее 34 британских военнослужащих и сотрудника посольства женились на советских женщинах. После такого брака британский сотрудник должен был вскоре покинуть СССР, тогда как его жена могла уехать лишь с разрешения советских властей. Мужья возвращались домой, рассчитывая вскоре встретить жен в Британии, но для многих разлука растянулась на годы.

Историк Джонатан Колман показывает, как эти семейные истории постепенно превратились в дипломатический конфликт ранней холодной войны. В 1945 году, пока сохранялась инерция недавнего военного союза, Москва еще шла на уступки. Британские дипломаты обращались к Вячеславу Михайловичу Молотову, подключали посредников, а вопрос доходил даже до Иосифа Виссарионовича Сталина. К концу года разрешение на выезд получили восемнадцать женщин.

Дальше ситуация менялась почти синхронно с ухудшением отношений между бывшими союзниками. В 1946 и особенно в 1947 году советская сторона стала отвечать жестче. Когда фельдмаршал Бернард Лоу Монтгомери вновь обратился к Иосифу Виссарионовичу Сталину, итог оказался показательным: в 1947 году советским гражданам вообще запретили браки с иностранцами.

Для оставшихся в СССР женщин семейная жизнь постепенно превращалась в пространство государственного давления. Ираиду Евгеньевну Рикеттс вызывали на допросы и склоняли к разводу. Ее матери показывали якобы написанный дочерью дневник, в котором утверждалось, что та любит другого мужчину. Сама Ираида Евгеньевна отрицала существование такого текста. Британские документы фиксировали угрозы, воздействие через родственников и препятствия в переписке. Две женщины, связанные с британским посольством, предпринимали попытки самоубийства.

К 1947 году конфликт вышел в публичное пространство. Британская пресса подхватила тему, превратив судьбы нескольких семей в доказательство вмешательства советского государства в частную жизнь. Мужья писали Иосифу Виссарионовичу Сталину и Вячеславу Михайловичу Молотову, добивались поддержки депутатов и епископов. В парламенте звучали требования ответных мер, однако правительство отказалось от прямой мести, опасаясь цепочки взаимных санкций.

Советская сторона отвечала собственной пропагандой. Особенно удобным материалом стали женщины, которым разрешили уехать в Британию, но которые затем вернулись в СССР. В 1948 году «Правда» опубликовала письмо Нины Алексеевны Макушиной Бранд, описывавшей британскую жизнь через бедность, бесправие и зависимое положение женщин. Ее возвращение обставили почти как политический спектакль, встретив оркестром и цветами. Вскоре похожий текст появился от Натальи Васильевны Головановой Кларк. Частная неудача семейной адаптации превращалась в аргумент о превосходстве советского строя.

Самой драматичной стала судьба Ираиды Евгеньевны Рикеттс. В 1951 году после посещения Большого театра она садилась в такси, когда несколько мужчин силой не позволили ее спутнику войти в машину. Автомобиль сразу уехал; британская сторона считала произошедшее операцией советских органов и фиксировала масштабное наружное наблюдение. Позднее Ираида Евгеньевна сумела передать, что покинула британское посольство против своей воли.

После смерти Иосифа Виссарионовича Сталина ситуация несколько смягчилась. В 1953 году Кларе Георгиевне Струниной Холл разрешили выехать вместе с сыном и воссоединиться с мужем. В следующем году Москва сообщила, что несколько оставшихся женщин расторгли браки, после чего дипломатическое «дело советских жен» фактически завершилось. Из 34 браков, рассматриваемых Джонатаном Колманом, девятнадцать женщин получили возможность покинуть СССР, причем две затем вернулись.

Думаю, все смотрели фильм «Бриллиантовая рука» и помнят, что основной сюжет там такой: Геша Козодоев отправляется в заграничный круиз, чтобы «получить перелом» и в гипсе провезти в СССР драгоценности. Потом Шеф найдет их на своем участке, сдаст государству и легально получит 25 процентов от стоимости. Думаю, если бы Шеф просто пришел и предложил ввозить в СССР драгоценности и валюту за 25 процентов, а 75 процентов отдавать государству, его бы в КГБ просто легализовали.

Но в этой истории я неожиданно задумался о другом. Если преступная группа контрабандой ввозит в СССР драгоценности, то что она должна была вывозить из СССР в обмен? Что это могло быть во второй половине 1960-х годов?

Иконы? Вроде рановато. Икра? Тогда какие объемы такой контрабанды должны были быть? Антиквариат или картины? Но это уже довольно специфический рынок. Военные секреты? Персонажи совсем не похожи на агентов западных спецслужб.

Понятно, что это художественная условность гайдаевской комедии. Но если у вас есть идеи, что Шеф мог отправлять за границу в обмен на драгоценности, поделитесь версиями.

Есть в истории советско-британских контактов один почти забытый сюжет, который каждый раз кажется слишком странным для учебниковой схемы холодной войны. Одним из самых заметных друзей СССР в Великобритании был не профсоюзный лидер и не фермер из Йоркшира, которого привезли показать счастливые колхозы, а декан Кентерберийского собора Хьюлетт Джонсон.

Британская пресса называла его Красным деканом. Чтобы почувствовать масштаб странности, можно представить, что настоятель одного из главных храмов современной России начинает писать книги о моральном превосходстве Запада, ездит по западным странам с восторженными лекциями и затем лично встречается с американским президентом.

Он пытался совместить христианство и коммунизм, видя в Советском Союзе не безбожную угрозу, а общество, которое, как ему казалось, ближе к евангельскому идеалу социальной справедливости. В 1937 году Джонсон провел в СССР около трех месяцев. После возвращения Виктор Голланц, основатель Left Book Club, предложил ему написать книгу, которая объяснила бы британской аудитории советский коммунизм. Так появилась The Socialist Sixth of the World. По сути, Джонсон пытался перевести советский опыт на язык морального свидетельства: здесь, утверждал он, строится общество, где христианская идея братства получает земное воплощение.

Понятно, что в Британии к нему относились не просто настороженно. MI5 следила за Джонсоном десятилетиями. В 1940 году спецслужба фиксировала, что он подписался под программой Коммунистической партии, хотя, по данным Guardian, в саму партию он так и не вступил. В 1943 году военные считали нежелательным, чтобы декан Кентерберийский выступал перед солдатами. То есть он оставался внутри церковной системы, но одновременно воспринимался как человек, опасно смещающий границы допустимого.

Самый сильный эпизод его советской биографии пришелся на 1945 год. В апреле Джонсон снова отправился в СССР. Он был в Москве во время празднования Победы, затем ездил по стране, а 6 июля его вызвали в Кремль на встречу со Сталиным. Через неделю Президиум Верховного Совета наградил его орденом Трудового Красного Знамени.

Для Джонсона эта встреча стала почти высшей точкой его личной советской веры. В ноябре 1945 года, выступая в США, он снова ссылался на свое пятидесятиминутное интервью со Сталиным и представлял советское общество как пространство нового коллективного энтузиазма, где, по его мнению, было больше почвы для настоящего христианства, чем в капиталистическом мире.

Дальше символическая связь только усиливалась. В 1951 году Джонсон получил Сталинскую международную премию мира. На вручении были его советские знакомые, включая патриарха Алексия, который ранее подарил ему наперсный крест. Этот жест особенно хорошо показывает странную архитектуру послевоенной советской дипломатии: атеистическое государство работало с западным священнослужителем через язык мира, антифашизма и социальной справедливости.

После смерти Сталина Джонсон не исчез из советского маршрута. В 1956 году он вместе с семьей совершил большое путешествие по отдаленным районам СССР и Китаю; среди прочего он был в Алма-Ате, где смотрел электростанцию, колхоз и обсерваторию. Уже после венгерских событий 1956 года его непримиримо просоветская позиция усилила конфликт внутри Кентерберийского собора, но в ноябре 1957 года он все равно приехал в Москву на празднование сорокалетия Октябрьской революции.

Его биография показывает, что симпатия к СССР на Западе существовала не только в рабочих клубах и коммунистических кружках. Советский проект мог привлекать людей, которые искали в нем мечту о справедливости, новом обществе и преодолении капиталистической жестокости.

В современной России давно существует устойчивый сюжет о европейских тюрьмах, которые описывают почти как санаторий: там будто бы спокойно живут, получают нормальную еду, сохраняют человеческое достоинство и, находясь под надзором, все равно не превращаются в сломанных людей. В конце 1990-х на этой логике был построен фильм «Хочу в тюрьму», где герой стремился попасть в голландское заключение; уже гораздо позже похожая интонация возникла в сериале «Зона комфорта», где тюрьма за границей оказывается не кошмаром, а почти формой социальной защищенности.

Но самое любопытное начинается в тот момент, когда мы переносим эту оптику назад. На рубеже 1920-1930-х годов для части западных наблюдателей примерно такую же роль играли советские исправительные учреждения, поскольку именно они, будучи предъявлены иностранцам как витрина нового государства, должны были доказывать: перед ними не старая тюрьма наказания, а новая система исправления человека. Конечно, здесь сразу надо сделать оговорку. Иностранцев возили не куда попало, а в тщательно отобранные учреждения, где сама маршрутизация визита уже работала как часть политического спектакля.

Американская исследовательница Мэри Стивенсон Колкотт, посетившая несколько советских исправительных учреждений и описавшая их в книге Russian Justice, начинала знакомство с Сокольнической тюрьмой почти в привычной для человека первой трети XX века рамке.
Во дворе Колкотт заметила заключенных, которые чистили картофель, спокойно разговаривая между собой и смеясь. В одном из помещений играл пианист, а другие заключенные слушали музыку, находясь рядом не как строевая масса, а как обычные люди, задержавшиеся у знакомого звука. Углубляясь на территорию тюрьмы, американка почти переставала замечать вооруженную охрану, хотя само пространство, разумеется, оставалось пространством принуждения.

Колкотт замечала тесноту помещений и другие недостатки, поэтому ее текст нельзя свести к восторженному рекламному буклету. Но общий тон описания все равно задавали маленькие признаки свободы, обнаруженные внутри несвободного пространства. Эти признаки действовали сильнее лозунгов, потому что показывали тюрьму как место, где человек вроде бы не исключен окончательно из человеческого общения.

Особенно характерна сцена перед уходом. Во дворе вокруг иностранцев собрались заключенные, начавшие расспрашивать их об американских тюрьмах. Надзиратели находились рядом, причем их присутствие не разрушало разговор, а как будто входило в него. Затем из тюремного сада пришел человек с цветами и вручил букет одному из гостей. Колкотт запомнила не сам букет, а естественность жеста: заключенный держался так, словно принес цветы из собственного сада. Колкотт писала, что ей было трудно поверить, будто она находится в серьезном пенитенциарном учреждении.

Похожие детали появляются и в ее рассказе о женской тюрьме. Там она увидела девушку с гитарой, комнаты ударниц с покрывалами и белыми скатертями, школу при учреждении и ясли для детей заключенных. Одна молодая женщина, получившая срок за ограбление, говорила, что после освобождения рассчитывает найти работу, поскольку в заключении получила профессию. Другая женщина, прежде неоднократно занимавшаяся кражами, возглавляла товарищеский суд заключенных.

Еще дальше эта логика была доведена в Болшевской трудовой коммуне. Колкотт настолько удивилась увиденному, что приехала туда повторно, желая проверить первое впечатление. Само слово «тюрьма» казалось ей неточным, поскольку перед ней находилось скорее небольшое поселение с жилыми домами и мастерскими. Там работала школа с библиотекой. Был спортивный зал. Семейным коммунарам разрешали жить вместе с супругами. Люди свободно передвигались по территории, а охрана почти не бросалась в глаза.

Для иностранных наблюдателей именно возможность физически уйти из коммуны становилась едва ли не самым сильным аргументом в пользу эффективности советского эксперимента. Если человека уже не приходится удерживать только стеной и караулом, значит, предполагали они, он начал меняться изнутри. В этой логике хорошая исправительная система должна постепенно уменьшать принуждение, замещая внешнюю дисциплину самодисциплиной.

19 августа 1991 года начались события, которые спустя всего несколько дней будут называться августовским путчем, а в политический словарь войдёт новая аббревиатура — ГКЧП. Между прочим, в 2026 году исполняется ровно 35 лет этим событиям, но юбилей получился почти незаметным: ни в академической среде, ни тем более в публичной политике я пока не вижу серьёзной попытки заново обсудить, что именно тогда произошло. Была ли это отчаянная попытка сохранить Советский Союз и предотвратить то, что позднее назовут «крупнейшей геополитической катастрофой XX века», или перед нами была последняя судорога уже разваливавшегося политического порядка, после которой окончательно расчистилось пространство для рождения новой России?

Сам август 1991 года мы обычно помним через Москву, и это вполне объяснимо, поскольку именно там находился центр противостояния. Пресс-конференция ГКЧП с дрожащими руками Геннадия Ивановича Янаева. Белый дом. Бронетехника на улицах. Борис Николаевич Ельцин на танке. Баррикады и ожидание штурма. Ленинград тоже занимает в этой истории важное место, поскольку городское руководство во главе с Анатолием Александровичем Собчаком довольно быстро выступило против ГКЧП, а огромный митинг на Дворцовой площади показал, что демократическая мобилизация существует далеко за пределами Москвы.

Но стоит отойти от двух столиц, и привычная картина начинает заметно рассыпаться, потому что никакой единой «реакции России на путч» в действительности не существовало.
В Челябинске и Волгограде проходили многотысячные выступления против ГКЧП, причём первоначальная стихийная реакция довольно быстро соединялась с уже существовавшими структурами «Демократической России» и местными депутатами. В Самаре областное руководство заняло куда более осторожную позицию, фактически предпочитая дождаться развития событий и не признавая безоговорочно ни распоряжения ГКЧП, ни власть российского президента. В Ростове-на-Дону появился чрезвычайный комитет, поддержавший московский ГКЧП, тогда как расположенный в той же области Таганрог ориентировался на Бориса Николаевича Ельцина. В Казани противники ГКЧП вышли на улицу, однако встретились уже не с сочувствием местной власти, а с противодействием силовых структур.

Более того, раскол проходил не только между городами и регионами, но буквально внутри одного административного аппарата. В Туле представители милиции могли заявить о подчинении российской власти, тогда как областное управление КГБ занимало противоположную позицию. В Челябинской области Снежинский горком КПСС осудил действия ГКЧП, а Варненский районный комитет той же партии их поддержал. В Ленинграде городской Совет мобилизовал население против переворота, в то время как командование Ленинградского военного округа пыталось выстроить собственную чрезвычайную вертикаль.

И вот здесь август 1991 года становится гораздо интереснее привычного рассказа о нескольких людях в Москве, которые попытались повернуть историю назад, но проиграли за три дня. На короткое время вся страна оказалась поставлена перед вопросом о том, кому именно теперь принадлежит власть, причём ответ на него приходилось давать не только руководителям союзных республик или членам Верховного Совета, но председателям областных Советов, начальникам милиции, секретарям райкомов, редакторам газет и рабочим коллективам.

Поэтому говорить, что Россия в августе 1991 года просто «поддержала Ельцина», было бы слишком сильным упрощением. Страна оказалась заметно расколота, причём между двумя очевидными полюсами существовало огромное пространство выжидания, осторожности и попыток понять, кто победит. Уже через несколько дней победители напишут историю августа как почти неизбежное поражение ГКЧП, однако 19 августа исход совсем не выглядел предрешённым.

Если бы руководители ГКЧП оказались политически решительнее, действовали согласованнее и обладали хотя бы минимальной способностью публично объяснить, какое будущее они предлагают стране, то могли бы найти поддержку в регионах.

Соло на ChatGPT

Коллега спросил меня:
- Ты пишешь докторскую?
- Пишу, - ответил я.
- И я пишу, - сказал мой коллега, - махнем не глядя?