Для детей младшего возраста: "Он лежал на столе в красном гробу. Дверь была открыта на холод"

А сейчас все 18+, 18+

Статья Александра Вячеславовича Апанасенка посвящена довольно важному для понимания позднесоветского общества сюжету: росту интереса городской молодежи к православию в 1970-е и начале 1980-х годов, причем автор сознательно смотрит на этот процесс через документы тех структур, которые отвечали за атеистическую политику и регулярно докладывали о положении дел высшему партийному руководству.

Уже в аналитической записке Института научного атеизма 1971 года, составленной вскоре после постановления ЦК КПСС об усилении атеистического воспитания, за обязательными заявлениями об успехах следовало подробное перечисление проблем. Руководство института фиксировало рост числа крещений и венчаний среди молодых людей, обращало внимание на посещение ими храмов, а причины происходящего связывало прежде всего с неэффективностью воспитательной системы.

Материалы Совета по делам религий позволяли наполнить эту картину конкретными данными. В закрытых исследованиях студенческой молодежи Ленинграда, Ростова и Благовещенска в первой половине 1970-х годов более пяти процентов опрошенных готовы были прямо назвать себя верующими. Для партийных аналитиков проблема, однако, выглядела шире, поскольку многие формально неверующие молодые люди участвовали в религиозных обрядах, крестили детей или сами принимали крещение. Характерен приведенный в статье случай студентки педагогического училища из Перми, которая, объясняя собственное крещение, отвергала давление семьи и говорила, что ей самой было интересно пройти через этот обряд.

Статистика последующих лет усиливала тревогу. Если в 1972 году в РСФСР было официально учтено 18 964 крещения школьников и 10 460 крещений взрослых, то к 1977 году показатели выросли соответственно до 19 550 и 15 616. В документах 1982 года уже сообщалось, что за пять лет число крещений школьников увеличилось на 43 процента, а среди взрослых, преимущественно комсомольского возраста, на 50 процентов. При этом сами составители справок признавали неполноту учета, поэтому цифры отражали направление процесса значительно надежнее, чем его реальный масштаб.

Еще показательнее отношение молодежи к самим религиозным практикам. По данным опроса ленинградских старшеклассников и студентов 1977 года, крещение осуждала примерно четверть респондентов. Для большинства оно уже не воспринималось как откровенно враждебный социалистическому образу жизни поступок и все чаще включалось в сферу национальной традиции. В подобной ситуации партийные органы сталкивались с процессом, который сложно было описывать привычной схемой борьбы веры и науки: молодые люди спокойно соединяли советское образование с религиозными действиями, не ощущая здесь обязательного противоречия.

Особенно ярко эта двойственность проявлялась в посещении храмов перед экзаменами. Воронежские наблюдатели сообщали, что студенты приходили в церковь, ставили свечи Николаю Чудотворцу и открыто рассчитывали на помощь в успешной сдаче сессии. В Тамбове за несколько дней до начала учебного года кафедральный собор посетили около шестисот школьников, причащавшихся и просивших помощи в учебе. Для Совета по делам религий подобные эпизоды были свидетельством слабости школьного и комсомольского воспитания, однако сами молодые люди, судя по описанию, уже свободно сочетали рациональную образовательную стратегию с традиционными религиозными практиками.

В свое время Хейден Уайт в книге «Метаистория», ставшей одной из ключевых работ, подготовивших лингвистический поворот в исторической науке, предложил смотреть на исторический текст прежде всего как на особым образом организованное повествование. Анализируя способы, посредством которых историк превращает разрозненный материал прошлого в связный рассказ, Хейден Уайт выделял четыре базовых тропа — метафору, метонимию, синекдоху и иронию, — каждый из которых задавал собственную логику описания, определял характер связей между событиями и в конечном счете влиял на то, каким прошлое представало перед читателем. Сам по себе этот подход можно принимать или критиковать, однако одна из его важных идей давно вышла за пределы собственно «Метаистории»: язык историка никогда не является совершенно нейтральным инструментом передачи уже готового знания, поскольку сама форма рассказа участвует в производстве смысла.

Сегодня мне прислали ссылку на один пост, написанный в ответ на мой текст, и, прочитав его, я решил оставить в стороне спор о конкретных исторических фактах. Гораздо интереснее оказалось посмотреть на то, каким образом историческая аргументация существует в современном публичном пространстве и как язык, интонация и композиция текста позволяют заранее выстроить отношение читателя к обсуждаемой проблеме.

Поэтому дальше речь пойдет именно о риторике. На нескольких конкретных примерах я попробую показать, как категоричность создает впечатление доказанности, личный опыт превращается в источник знания о больших социальных группах, а ирония и заранее заданные характеристики оппонента способны незаметно подменить содержательную дискуссию. В данном случае меня интересует прежде всего сам механизм: каким образом текст убеждает читателя еще до того, как тот успевает проверить приведенные в нем аргументы.

https://telegra.ph/V-mire-est-tolko-dva-mneniya-moe-i-nepravilnoe-08-08

Вдогонку к предыдущему посту — сатирический плакат 1984 года, высмеивавший модное упование на Бога перед экзаменами у советской молодёжи.

Я согласен с уважаемым Евгением Кузнецовым, что СССР с научной, а не публицистической, точки зрения надо рассматривать как экономический проект. Да собственно сам марксизм – это экономическая идеология (капитализму придёт конец, когда норма прибыли опустится до 0%).
https://t.iss.one/eveningprophet/4397
(в его канале есть ещё несколько постов на эту тему)

Топикстартер дискуссии – ув. историк Александр Фокин.
https://t.iss.one/USSResearch/6768

Дискуссию поддержал ув. Дмитрий Прокофьев.
https://t.iss.one/moneyandpolarfox/16767

У ранних большевиков хватало романтики – я сам её люблю образца 1920-х – но она, романтика, быстро была погашена экономикой, а также международными правилами.
Очень ярким я нахожу пример, как Сталин распустил Коминтерн и возродил РПЦ (и другие религии) в 1943 году по требованию Рузвельта. Президент США просто объяснил Сталину, что он не сможет убедить Конгресс в очередной раз проголосовать за ленд-лиз, этих «религиозных фанатиков», если в СССР будет подавляться религия, а коммунистические агенты будут сеять смуту в других странах. Романтика рассыпалась по вполне объективным причинам.

Макросоциологически СССР вообще выполнял задачу быстрого перехода от аграрного общества к индустриальному, «переваривания» Деревни. Но так действовали все модернизационные режимы в странах догоняющего развития, и очень часто похожими методами – репрессиями, ограничениями, авторитаризмом.

Хорошо ли, быстро ли справился с этим СССР?
У нас есть перед глазами косплей Советского Союза – Китай, даже сейчас управляемый Компартией. Скоро этому проекту будет 80 лет (считая от 1948 года), и они сейчас макросоциологически находятся на уровне СССР образца 1970-х – по доле городского населения, доле людей с высшим образованием, доле индустриальных рабочих, уровню эмансипации женщин и т.п.
(Например, оба проекта стартовали с примерно одинаковой доли Деревни – 80-85%)

Так что модернизационный проект СССР был, пожалуй, успешнее нынешнего проекта Китая – во всяком случае Советский Союз достиг этих показателей через 60 лет от начала, а не через 80 лет, как нынешний Китай.

(Ещё можно сравнить проект СССР с двумя похожими модернизационными проектами, начатыми в то же время и с похожими стартовыми условиями, в 1910-1920-х – в Мексике и Турции. Мне думается, и по сравнению с ними результаты СССР лучше)

Думаю это интересная линия дискуссии и постараюсь оперативно подготовить свою развернутую позицию по этому вопросу

Все, думаю, слышали про «физиков и лириков»: знаменитую дискуссию, которая стала одним из символов 1960-х годов. Но мне кажется, что саму эту формулу часто понимают слишком буквально, будто между инженером и поэтом обязательно должна была проходить линия фронта. На практике советская городская культура была устроена сложнее, потому что люди, связанные с химией, машиностроением или ядерной физикой, вполне могли оказываться благодарными слушателями поэзии и постоянными зрителями театра.

Для советской социальной политики это было принципиально. Научно-техническая революция предполагала как рост производства и новую инженерную компетентность, так и повышение культурного уровня. Конечно, у этой смеси были побочные эффекты: увлечение большой наукой иногда странным образом соседствовало с интересом к псевдонаучным теориям. Однако в массе своей именно промышленный и научный город довольно часто становился пространством культурного развития. Не случайно Челябинск вместе со Свердловском и Пермью до сих пор сохраняют этот заряд.

Одним из таких «физиков», которые прекрасно понимали цену «лириков», был Александр Николаевич Кривомазов. На протяжении долгого времени он устраивал у себя квартирники и приглашал туда ярких людей культуры. Именно в квартире Александра Николаевича Кривомазова была сделана единственная сохранившаяся авторская запись чтения поэмы Венедикта Васильевича Ерофеева «Москва - Петушки». Я всегда считал, что все современные версии проигрывают авторскому чтению, потому что у Венедикта Васильевича Ерофеева текст звучит не как литературный памятник, а как живая речь человека, который одновременно смеется над миром и уже почти не верит в возможность из него выйти.

Гуманитарный проект Arzamas запустил подкаст, где публикует и обсуждает записи, сделанные во время квартирников Александра Николаевича Кривомазова. Это, конечно, не машина времени; но редкий случай, когда архив позволяет почувствовать не только содержание эпохи, но и ее акустику. Сейчас доступно уже одиннадцать выпусков, причем бесплатно.

В ответ на мой пост пошла интересная линия дискуссии, к которой подключились уважаемые Павел Пряников, Дмитрий Прокофьев, Евгений Кузнецов и Александр Замятин, в связи с чем выскажу ещё несколько мыслей.

1. Непосредственно сам марксизм отдавал приоритет экономике, про это писали и классики и уже в советское время. Например, в Третьей программе КПСС было записано, что для построения коммунизма необходимо решить три задачи: создать материально-техническую базу, развить новые общественные отношения и воспитать нового человека.
При этом Фридрих Энгельс в письме Йозефу Блоху от 21 сентября 1890 года прямо пишет, что сведение всего к экономическому элементу превращает марксизм в бессмыслицу. Его мысль можно сформулировать следующим образом: экономика создаёт материальные ограничения и возможности, однако направление общественного развития определяется внутри более сложной системы обратных связей, в которой институты, идеология и культура также способны воздействовать на хозяйственное поведение.
Эту мысль подтверждает и современная экономическая теория. Нобелевские лауреаты Герберт Александер Саймон и Даниэль Канеман заложили важнейшие основания современной поведенческой экономики, показав, что экономические субъекты далеко не всегда действуют как полностью рациональные игроки. Дуглас Сесил Норт показывал, что институты структурируют взаимодействия, в том числе в экономическом поле, причём сами эти институты тесно связаны с традициями, обычаями и устойчивыми социальными нормами. На русском языке эту линию активно популяризирует Александр Александрович Аузан, говоря, в частности, об эффекте колеи.

2. В восприятии советского руководства, особенно довоенного периода, существуют две крайности. С одной стороны, есть линия, которая описывает советских руководителей как фанатиков и сектантов, мысливших исключительно собственными фантазиями и вообще мало что понимавших в реальной жизни, вследствие чего они и творили всякую дичь. Тут можно вспомнить книгу Юрия Слезкина «Дом правительства». С другой стороны, существует линия, в рамках которой всё советское руководство предстает в виде меркантильных дельцов, которые, прикрываясь идеологией, думали исключительно о собственной власти. В некоторой степени это перекликается со «Скотным двором» Джорджа Оруэлла, где свиньи в итоге садятся за человеческий стол.
На мой взгляд, в разные периоды пропорции между этими крайностями могли меняться, однако советское руководство никогда полностью не сваливалось в одну из сторон. Так, Владимир Ильич Ленин довольно быстро после прихода к власти понял, что необходимо искать работающие решения: появляется работа «Очередные задачи Советской власти», затем происходит возвращение буржуазных специалистов, а в итоге начинается организация НЭПа.
При этом некоторые вещи, которые реализовывались в СССР как часть модернизационного проекта, тоже сложно объяснить исключительно логикой манипуляции или стремлением удержать власть. Сюда относятся всеобщее образование, эмансипация женщин, национальная политика и целый ряд других процессов.

3. Конечно, советский проект оказался неудачным, но, на мой взгляд, как для большевиков неудача Парижской коммуны была примером и уроком, так и для следующего этапа советский проект тоже может выступать примером и уроком, который не стоит повторять дословно.
По моему мнению, даже если практика расходится с риторикой, озвучивать идеи всё равно важно. Как мы знаем из истории, были люди, которые высказывали идеи, поначалу многими не воспринимавшиеся всерьёз и отрицались как абсурдные: отменить рабство и крепостное право, дать женщинам право голоса, ввести всеобщее образование и бесплатную медицинскую помощь и так далее. Поэтому какие-то вещи, в том числе образ будущего, становятся частью повседневного дискурса. Даже если они не реализуются полностью, у людей появляется возможность думать о них и смотреть вперёд.

Ученики советской школы магии на тренировке по квиддичу

Валентин Борисов 1982 год

Вот это хороший пример того, что Марк Харрисон в своей книге «Тайный Левиафан» называет налогом на секретность: советская система вынуждена была тратить деньги на поддержание этого самого режима «совершенно секретно». Сначала нужно было потратить массу материальных и человеческих ресурсов, чтобы сделать очень точные карты, а затем - ещё немало ресурсов, чтобы внести в них правки и сделать непригодными для вероятного противника. А потом советские люди тратили ресурсы, чтобы ориентироваться по этим искажённым картам.

Перечитываю "Филиал" Довлатова и поражаюсь насколько современная повесть у него получилась в 1987 году. Местами читаешь и думаешь вот заменить несколько фамилий и будет репортаж из наших дней (а иногда даже фамилий менять не надо)

Фрагмент 1

На радио я сотрудничаю уже десять лет. В первые же дни начальник Барри Тарасевич объяснил мне:
– Я не говорю вам – что писать. Я только скажу вам – чего мы писать категорически не должны. Мы не должны писать, что религиозное возрождение с каждым годом ширится. Что социалистическая экономика переживает острый кризис. И так далее. Все это мы писали сорок лет. За это время у нас сменилось четырнадцать главных редакторов. А социалистическая экономика все еще жива.
– Но она действительно переживает кризис.
– Значит, кризис – явление стабильное. Упадок вообще стабильнее прогресса.
– Учту.
Барри Тарасевич продолжал:
– Не пишите, что Москва исступленно бряцает оружием. Что кремлевские геронтократы держат склеротический палец…
Я перебил его:
– На спусковом крючке войны?
– Откуда вы знаете?
– Я десять лет писал это в советских газетах.
– О кремлевских геронтократах?
– Нет, о ястребах из Пентагона.

Фрагмент 2

– Едешь в Калифорнию. Участвуешь в симпозиуме «Новая Россия». Записываешь на пленку все самое интересное. Берешь интервью у самых знаменитых диссидентов. Дополняешь все это собственными размышлениями, которые можно почерпнуть у Шрагина, Турчина или Буковского. И в результате готовишь четыре передачи, каждая минут на двадцать.
– Ясно.
– Вот программа. Действуют три секции: общественно-политическая, культурная и религиозная. Намечено около двадцати заседаний. Тематика самая невероятная. От Брестского мира до Ялтинской конференции. От протопопа Аввакума до какого-нибудь идиотского Фета. Короче, Россия и ее будущее.
– Какое же это будущее – Фет, Аввакум?..
– Меня не спрашивай. Есть программа. Пожалуйста – «Эхо Ялтинской конференции. Доклад Шендеровича». Читаю дальше: «Фет – провозвестник еврокоммунизма. Сообщение Фокина». Между прочим, тут есть и о будущем. Вот, например. «Россия и завоевание космических пространств». «Экуменические центры будущей России». И так далее.
– Сориентируюсь на месте.
– Мероприятие завершится символическими выборами.
– Кого же будут выбирать?
– Я думаю, президента.
– Какого президента?
– Президента в изгнании.
– Президента – чего?
– Я думаю – будущей России. Президента и всех его однодельцев – митрополитов, старост, разных там генералиссимусов… Да что ты ко мне пристал?! Намечено серьезное общественное мероприятие. Мы должны его отобразить. Какие могут быть вопросы?! Действуй! Ты же профессионал!..

Фрагмент 3

Симпозиум «Новая Россия» организован Калифорнийским институтом гражданских прав. Во главе проекта стоит известный общественный деятель мистер Хиггинс. Ему удалось получить на это дело многотысячную субсидию. Приглашено не менее девяноста участников из Америки, Европы, Канады. Даже из Австралии. В том числе — русские ученые, литераторы, священнослужители. Не говоря об американских политологах, историках, славистах.
Кроме официальных участников должны съехаться так называемые гости. То есть самодеятельные журналисты, безработные филологи, всякого рода амбициозные праздношатающиеся личности.
Задача симпозиума — «попытка футурологического моделирования гражданского, культурного и духовного облика будущей России».
Объект внимания — таинственное багровое пятно на карте. Пятно, я бы добавил, — размером с хорошую шкуру неубитого медведя.

После войны между СССР и Великобританией осталось немало следов недавнего союзничества, и некоторые из них оказались куда более личными, чем дипломатические соглашения. Во время войны и сразу после нее 34 британских военнослужащих и сотрудника посольства женились на советских женщинах. После такого брака британский сотрудник должен был вскоре покинуть СССР, тогда как его жена могла уехать лишь с разрешения советских властей. Мужья возвращались домой, рассчитывая вскоре встретить жен в Британии, но для многих разлука растянулась на годы.

Историк Джонатан Колман показывает, как эти семейные истории постепенно превратились в дипломатический конфликт ранней холодной войны. В 1945 году, пока сохранялась инерция недавнего военного союза, Москва еще шла на уступки. Британские дипломаты обращались к Вячеславу Михайловичу Молотову, подключали посредников, а вопрос доходил даже до Иосифа Виссарионовича Сталина. К концу года разрешение на выезд получили восемнадцать женщин.

Дальше ситуация менялась почти синхронно с ухудшением отношений между бывшими союзниками. В 1946 и особенно в 1947 году советская сторона стала отвечать жестче. Когда фельдмаршал Бернард Лоу Монтгомери вновь обратился к Иосифу Виссарионовичу Сталину, итог оказался показательным: в 1947 году советским гражданам вообще запретили браки с иностранцами.

Для оставшихся в СССР женщин семейная жизнь постепенно превращалась в пространство государственного давления. Ираиду Евгеньевну Рикеттс вызывали на допросы и склоняли к разводу. Ее матери показывали якобы написанный дочерью дневник, в котором утверждалось, что та любит другого мужчину. Сама Ираида Евгеньевна отрицала существование такого текста. Британские документы фиксировали угрозы, воздействие через родственников и препятствия в переписке. Две женщины, связанные с британским посольством, предпринимали попытки самоубийства.

К 1947 году конфликт вышел в публичное пространство. Британская пресса подхватила тему, превратив судьбы нескольких семей в доказательство вмешательства советского государства в частную жизнь. Мужья писали Иосифу Виссарионовичу Сталину и Вячеславу Михайловичу Молотову, добивались поддержки депутатов и епископов. В парламенте звучали требования ответных мер, однако правительство отказалось от прямой мести, опасаясь цепочки взаимных санкций.

Советская сторона отвечала собственной пропагандой. Особенно удобным материалом стали женщины, которым разрешили уехать в Британию, но которые затем вернулись в СССР. В 1948 году «Правда» опубликовала письмо Нины Алексеевны Макушиной Бранд, описывавшей британскую жизнь через бедность, бесправие и зависимое положение женщин. Ее возвращение обставили почти как политический спектакль, встретив оркестром и цветами. Вскоре похожий текст появился от Натальи Васильевны Головановой Кларк. Частная неудача семейной адаптации превращалась в аргумент о превосходстве советского строя.

Самой драматичной стала судьба Ираиды Евгеньевны Рикеттс. В 1951 году после посещения Большого театра она садилась в такси, когда несколько мужчин силой не позволили ее спутнику войти в машину. Автомобиль сразу уехал; британская сторона считала произошедшее операцией советских органов и фиксировала масштабное наружное наблюдение. Позднее Ираида Евгеньевна сумела передать, что покинула британское посольство против своей воли.

После смерти Иосифа Виссарионовича Сталина ситуация несколько смягчилась. В 1953 году Кларе Георгиевне Струниной Холл разрешили выехать вместе с сыном и воссоединиться с мужем. В следующем году Москва сообщила, что несколько оставшихся женщин расторгли браки, после чего дипломатическое «дело советских жен» фактически завершилось. Из 34 браков, рассматриваемых Джонатаном Колманом, девятнадцать женщин получили возможность покинуть СССР, причем две затем вернулись.

Думаю, все смотрели фильм «Бриллиантовая рука» и помнят, что основной сюжет там такой: Геша Козодоев отправляется в заграничный круиз, чтобы «получить перелом» и в гипсе провезти в СССР драгоценности. Потом Шеф найдет их на своем участке, сдаст государству и легально получит 25 процентов от стоимости. Думаю, если бы Шеф просто пришел и предложил ввозить в СССР драгоценности и валюту за 25 процентов, а 75 процентов отдавать государству, его бы в КГБ просто легализовали.

Но в этой истории я неожиданно задумался о другом. Если преступная группа контрабандой ввозит в СССР драгоценности, то что она должна была вывозить из СССР в обмен? Что это могло быть во второй половине 1960-х годов?

Иконы? Вроде рановато. Икра? Тогда какие объемы такой контрабанды должны были быть? Антиквариат или картины? Но это уже довольно специфический рынок. Военные секреты? Персонажи совсем не похожи на агентов западных спецслужб.

Понятно, что это художественная условность гайдаевской комедии. Но если у вас есть идеи, что Шеф мог отправлять за границу в обмен на драгоценности, поделитесь версиями.

Есть в истории советско-британских контактов один почти забытый сюжет, который каждый раз кажется слишком странным для учебниковой схемы холодной войны. Одним из самых заметных друзей СССР в Великобритании был не профсоюзный лидер и не фермер из Йоркшира, которого привезли показать счастливые колхозы, а декан Кентерберийского собора Хьюлетт Джонсон.

Британская пресса называла его Красным деканом. Чтобы почувствовать масштаб странности, можно представить, что настоятель одного из главных храмов современной России начинает писать книги о моральном превосходстве Запада, ездит по западным странам с восторженными лекциями и затем лично встречается с американским президентом.

Он пытался совместить христианство и коммунизм, видя в Советском Союзе не безбожную угрозу, а общество, которое, как ему казалось, ближе к евангельскому идеалу социальной справедливости. В 1937 году Джонсон провел в СССР около трех месяцев. После возвращения Виктор Голланц, основатель Left Book Club, предложил ему написать книгу, которая объяснила бы британской аудитории советский коммунизм. Так появилась The Socialist Sixth of the World. По сути, Джонсон пытался перевести советский опыт на язык морального свидетельства: здесь, утверждал он, строится общество, где христианская идея братства получает земное воплощение.

Понятно, что в Британии к нему относились не просто настороженно. MI5 следила за Джонсоном десятилетиями. В 1940 году спецслужба фиксировала, что он подписался под программой Коммунистической партии, хотя, по данным Guardian, в саму партию он так и не вступил. В 1943 году военные считали нежелательным, чтобы декан Кентерберийский выступал перед солдатами. То есть он оставался внутри церковной системы, но одновременно воспринимался как человек, опасно смещающий границы допустимого.

Самый сильный эпизод его советской биографии пришелся на 1945 год. В апреле Джонсон снова отправился в СССР. Он был в Москве во время празднования Победы, затем ездил по стране, а 6 июля его вызвали в Кремль на встречу со Сталиным. Через неделю Президиум Верховного Совета наградил его орденом Трудового Красного Знамени.

Для Джонсона эта встреча стала почти высшей точкой его личной советской веры. В ноябре 1945 года, выступая в США, он снова ссылался на свое пятидесятиминутное интервью со Сталиным и представлял советское общество как пространство нового коллективного энтузиазма, где, по его мнению, было больше почвы для настоящего христианства, чем в капиталистическом мире.

Дальше символическая связь только усиливалась. В 1951 году Джонсон получил Сталинскую международную премию мира. На вручении были его советские знакомые, включая патриарха Алексия, который ранее подарил ему наперсный крест. Этот жест особенно хорошо показывает странную архитектуру послевоенной советской дипломатии: атеистическое государство работало с западным священнослужителем через язык мира, антифашизма и социальной справедливости.

После смерти Сталина Джонсон не исчез из советского маршрута. В 1956 году он вместе с семьей совершил большое путешествие по отдаленным районам СССР и Китаю; среди прочего он был в Алма-Ате, где смотрел электростанцию, колхоз и обсерваторию. Уже после венгерских событий 1956 года его непримиримо просоветская позиция усилила конфликт внутри Кентерберийского собора, но в ноябре 1957 года он все равно приехал в Москву на празднование сорокалетия Октябрьской революции.

Его биография показывает, что симпатия к СССР на Западе существовала не только в рабочих клубах и коммунистических кружках. Советский проект мог привлекать людей, которые искали в нем мечту о справедливости, новом обществе и преодолении капиталистической жестокости.

В современной России давно существует устойчивый сюжет о европейских тюрьмах, которые описывают почти как санаторий: там будто бы спокойно живут, получают нормальную еду, сохраняют человеческое достоинство и, находясь под надзором, все равно не превращаются в сломанных людей. В конце 1990-х на этой логике был построен фильм «Хочу в тюрьму», где герой стремился попасть в голландское заключение; уже гораздо позже похожая интонация возникла в сериале «Зона комфорта», где тюрьма за границей оказывается не кошмаром, а почти формой социальной защищенности.

Но самое любопытное начинается в тот момент, когда мы переносим эту оптику назад. На рубеже 1920-1930-х годов для части западных наблюдателей примерно такую же роль играли советские исправительные учреждения, поскольку именно они, будучи предъявлены иностранцам как витрина нового государства, должны были доказывать: перед ними не старая тюрьма наказания, а новая система исправления человека. Конечно, здесь сразу надо сделать оговорку. Иностранцев возили не куда попало, а в тщательно отобранные учреждения, где сама маршрутизация визита уже работала как часть политического спектакля.

Американская исследовательница Мэри Стивенсон Колкотт, посетившая несколько советских исправительных учреждений и описавшая их в книге Russian Justice, начинала знакомство с Сокольнической тюрьмой почти в привычной для человека первой трети XX века рамке.
Во дворе Колкотт заметила заключенных, которые чистили картофель, спокойно разговаривая между собой и смеясь. В одном из помещений играл пианист, а другие заключенные слушали музыку, находясь рядом не как строевая масса, а как обычные люди, задержавшиеся у знакомого звука. Углубляясь на территорию тюрьмы, американка почти переставала замечать вооруженную охрану, хотя само пространство, разумеется, оставалось пространством принуждения.

Колкотт замечала тесноту помещений и другие недостатки, поэтому ее текст нельзя свести к восторженному рекламному буклету. Но общий тон описания все равно задавали маленькие признаки свободы, обнаруженные внутри несвободного пространства. Эти признаки действовали сильнее лозунгов, потому что показывали тюрьму как место, где человек вроде бы не исключен окончательно из человеческого общения.

Особенно характерна сцена перед уходом. Во дворе вокруг иностранцев собрались заключенные, начавшие расспрашивать их об американских тюрьмах. Надзиратели находились рядом, причем их присутствие не разрушало разговор, а как будто входило в него. Затем из тюремного сада пришел человек с цветами и вручил букет одному из гостей. Колкотт запомнила не сам букет, а естественность жеста: заключенный держался так, словно принес цветы из собственного сада. Колкотт писала, что ей было трудно поверить, будто она находится в серьезном пенитенциарном учреждении.

Похожие детали появляются и в ее рассказе о женской тюрьме. Там она увидела девушку с гитарой, комнаты ударниц с покрывалами и белыми скатертями, школу при учреждении и ясли для детей заключенных. Одна молодая женщина, получившая срок за ограбление, говорила, что после освобождения рассчитывает найти работу, поскольку в заключении получила профессию. Другая женщина, прежде неоднократно занимавшаяся кражами, возглавляла товарищеский суд заключенных.

Еще дальше эта логика была доведена в Болшевской трудовой коммуне. Колкотт настолько удивилась увиденному, что приехала туда повторно, желая проверить первое впечатление. Само слово «тюрьма» казалось ей неточным, поскольку перед ней находилось скорее небольшое поселение с жилыми домами и мастерскими. Там работала школа с библиотекой. Был спортивный зал. Семейным коммунарам разрешали жить вместе с супругами. Люди свободно передвигались по территории, а охрана почти не бросалась в глаза.

Для иностранных наблюдателей именно возможность физически уйти из коммуны становилась едва ли не самым сильным аргументом в пользу эффективности советского эксперимента. Если человека уже не приходится удерживать только стеной и караулом, значит, предполагали они, он начал меняться изнутри. В этой логике хорошая исправительная система должна постепенно уменьшать принуждение, замещая внешнюю дисциплину самодисциплиной.