Иногда у меня бывают странные идеи, вот сегодня подумал, что можно было бы сделать советскую версию игры Марио, где вместо итальянского водопроводчика был бы советский сантехник Афоня

Открытие дня

До этого момента, самое необычное фото Никиты Хрущева, для меня, фото сделанное во время его визита в США где он поехал в Голливуд и встерчался в том числе и с известными актерами. И вот известно фото где он стоит рядом с Ширли Маклейн и она показывает ему элементы канкана.

Но сегодня вот узнал, что есть фото Хрущева и Harlem Globetrotters (а среди них и Уилт Чемберлен). Это очень странный кроссовер

Давно хотел написать об этом, но все откладывал. Недавно снова увидел пост о советской индустриализации в духе: никакого советского достижения не было, заводы в 1930-е годы построили американцы, а СССР просто воспользовался чужими технологиями. Сразу оговорюсь: я не собираюсь защищать Сталина. Цена индустриализации была огромной. Меня в данном случае раздражает другое: слабость самого аргумента.

Фраза «заводы построили американцы» выглядит разоблачительно только в том случае, если представить, будто советская власть скрывала сам факт заимствований. Но это не так. Ленин, Сталин и другие советские руководители вполне открыто говорили, что у капиталистов надо учиться. Не потому что капитализм прекрасен, а потому что у него есть техника, организация производства, инженерная школа, промышленная дисциплина. Отказываться от этого опыта было бы странно. Логика была иной: взять лучшее, перевести на язык советской системы и заставить работать на собственный проект.

В 1930-е годы в советской печати писали об иностранных специалистах, об американских инженерах, о рабочих, которые приезжали в СССР. Их присутствие не было тайной комнатой индустриализации. Скорее наоборот: оно входило в публичный язык эпохи. Смотрите, говорила советская пропаганда, мы берем мировую технику и строим на ее основе социалистическую промышленность.

Дальше начинается более важный вопрос. Заимствование не равно зависимости. Советские специалисты действительно учились у американцев и европейцев, работали рядом с ними на стройках первой пятилетки, перенимали проектные решения, технологии, способы организации труда. Но уже довольно быстро этот опыт стал воспроизводиться внутри страны. Появились инженеры, архитекторы, проектировщики, управленцы, которые не просто копировали чужие схемы, а создавали собственную промышленную среду.
Самая жесткая проверка пришлась на войну. В годы Великой Отечественной нельзя было спокойно вызвать нужного американского консультанта и попросить его наладить производство. Заводы эвакуировали, запускали, перестраивали под фронт. Делали это уже советские кадры. Конечно, они опирались на опыт 1930-х годов, в том числе заимствованный. Но отсюда не следует, что советская индустрия была только внешней сборкой из чужих деталей. Это примерно как сказать, что русская иконопись сводится к плохой копии византийских образцов. Влияние есть. Но исторический процесс к нему не сводится.

Форсированная модернизация почти всегда начинается с копирования. Россия XIX века строила железные дороги и предприятия при участии иностранных инженеров. Первую железную дорогу тоже не вывели из чистого национального духа. Даже красный Кремль в Москве строили итальянские мастера, и это почему-то не мешает ему быть одним из главных символов русской государственности. Япония заимствовала. Китай заимствовал. Любая догоняющая модернизация сначала берет готовые образцы, а затем пытается вырастить из них собственную систему.

Поэтому странно превращать участие иностранных специалистов в аргумент против советской индустриализации. В годы Великой депрессии советское руководство сумело найти средства, пригласить сильных инженеров, купить оборудование, получить проекты и построить промышленную базу. Можно спорить о методах и цене, но сама способность использовать мировой кризис для собственного промышленного рывка была не слабостью, а политическим расчетом.

Если человек приглашает хорошего архитектора и опытную бригаду, чтобы построить дом, это не доказывает его ничтожество. Скорее видно другое: он понимает, что хороший дом не строится одной гордостью и голыми руками. Вопрос в том, кто потом владеет этим домом и на кого он работает.
В 1930-е годы иностранные специалисты приехали, построили, обучили, запустили. Затем значительная часть этой промышленности осталась внутри советской экономики и работала на нее. Это важное отличие от ситуации, когда иностранная компания строит завод прежде всего для собственной прибыли: рабочие места есть, налоги есть, но ключевой доход уходит наружу.

Как все это может быть аргументом против, я не понимаю

Советский турист должен быть чистым и аккуратным человеком и своим внешним видом демонстрировать высокую бытовую культуру

За последние несколько лет вышло несколько заметных книг о социальной истории советской медицины. Можно вспомнить монографию «История медицины в России: этика и политика» Ольги Нагорных, Никиты Пивоварова, Виталия Тихонова и Натальи Шок, книгу Сергея Затравкина и Елены Вишленковой «“Клубы” и “гетто” советского здравоохранения», а также «Вспышку. Неизвестную историю ВИЧ в СССР» Ирины Ролдугиной и Катерины Сувериной.

Недавно к этому ряду добавилась книга Сергея Мохова «Псевдоним смерти. История советской онкологии». Сергей в свое время громко заявил о себе в российском гуманитарном поле исследованиями смерти и похоронного дела, а его книги из цикла «Археология русской смерти» стали заметными событиями уже не только для специалистов.

Я прочитал книгу о советской онкологии и могу сказать: это хорошее и действительно важное чтение. Не только для тех, кто занимается историей медицины, но и для всех, кому интересно, как работал советский проект в его самых чувствительных зонах: болезнь, тело, страх, государственная забота, медицинская власть, границы человеческой жизни.

Первое, что кажется мне сильным, это сама постановка сюжета. Часто интересные темы по советской истории сначала появляются в англоязычной исследовательской оптике, а потом уже возвращаются к нам через перевод, пересказ или полемику. Здесь ситуация другая. Мохов берет сюжет, который раньше не был собран в цельную историю, и показывает, что советская онкология может быть не узкой медицинской темой, а большим разговором о государстве, науке и обществе.

Второй сильный ход книги, соединение условного идеализма и материализма. Автор пишет не только о медицине как естественно-научной сфере, где есть опухоль, диагноз, операция, препарат, протокол. Он показывает, как идеология, философские установки и советский вариант марксизма влияли на медицинское знание. Советская медицина не существовала в стерильной лаборатории, отделенной от представлений о человеке, труде, пользе, норме и будущем.

При этом книга не превращает советскую онкологию в простую историю провала. Это тоже принципиально. Мохов показывает, что ранняя советская медицинская система смогла решить многие задачи и в отдельных направлениях действительно выходила на высокий уровень. Но затем социальная, демографическая и научная ситуация изменилась, а сама система все хуже справлялась с новым типом вызовов.

Отдельно ценно, что Мохов аккуратно разбирает устойчивые представления о советской онкологии. Например, привычные суждения об отсутствии обезболивания или паллиативной помощи оказываются более сложными, чем кажется в популярной памяти. Это не означает, что проблем не было. Но хорошая историческая работа как раз и нужна для того, чтобы заменить готовую эмоцию анализом.

Чего мне немного не хватило, так это более цельной истории самих пациентов и их семей. Они появляются в книге через отдельные фрагменты дневников и свидетельств, но не складываются в самостоятельную картину. Впрочем, здесь Мохов честно обозначает ограниченность источников. История болезни часто оставляет документы врачей и учреждений, но гораздо хуже сохраняет голос человека, который проходит через диагноз, лечение, страх и ожидание.

Еще я бы с большим интересом прочитал отдельное исследование о народном дискурсе вокруг рака и онкологии. Как люди представляли себе эту болезнь? Какими словами ее называли? Какие объяснения придумывали? Какие домашние способы лечения, страхи, слухи и медицинские легенды ходили вокруг нее? Это был бы уже разговор о народном медицинском фольклоре, и, конечно, здесь тоже сразу возникает вопрос об источниках. Но кажется, что такой материал можно искать.

Тема тяжелая. Думаю, почти у каждого есть свой не самый приятный опыт столкновения с онкологией, напрямую или через близких. Тем ценнее книга, которая не эксплуатирует страх, а превращает его в предмет исторического анализа. «Псевдоним смерти» заслуживает прочтения и обсуждения.

Умер Сергей Шолохов.

Большинство его помнят как собеседник Сергея Курехена в "Ленин-гриб", но в целом Пятое колесо было культовой передачей и важной частью той эпохи. А потом Тихий дом было таким окном в большое кино, особенно в эпоху когда не было стрмингом и торрентов

Интересное предложение поступило в газету "Неделя" в 1975 году - надувные резиновые манекены стандартной фигуры. Как вы думаете облегчил бы труд советских женщин такое изделие?

В последнее время я все больше занимаюсь контактами СССР с внешним миром после смерти Сталина. И чем дальше погружаешься в эту тему, тем яснее видно: самые интересные сюжеты часто находятся не на уровне встреч Хрущева с западными лидерами, а в куда менее парадных историях.

Гастроли, выставки, поездки, гостиницы, переводчики, случайные разговоры, взаимное любопытство. Именно там холодная война перестает быть схемой из учебника и становится человеческой ситуацией.

Хороший пример - книга Дениса Захарова «Капоте в СССР». Она посвящена поездке Трумена Капоте в Советский Союз вместе с афроамериканской труппой оперы «Порги и Бесс». Из этого путешествия появился репортаж «Музы слышны», один из важных текстов для истории американской документальной прозы. Но Захаров показывает, что сама поездка была не менее интересна, чем написанный по ее итогам текст.

Автор двенадцать лет работал в российских и американских архивах, искал семьи участников гастролей, сопоставлял дневники, письма, донесения и воспоминания. В результате получилась не совсем обычная историческая книга. Скорее документальная проза об эпохе, в которой факты не задавлены аппаратом ссылок, а собраны в живой сюжет.

И это очень удачный ход. Потому что история Капоте в СССР важна не только для тех, кто любит Капоте. Она показывает, как после 1953 года Советский Союз осторожно открывался миру, а мир пробовал смотреть на СССР не только через страх и пропаганду.


«Капоте в СССР» хорошо читать как книгу о литературе, холодной войне и культурном контакте. Не большом политическом, а человеческом: с недоразумениями, симпатиями, осторожностью и внезапными сближениями.

P. S. Отдельно считаю, что Александр Демьяненко мог бы идеально сыграть Трумена Капоте в советской экранизации этой поездки.

Сейчас во всех универах России идет приемная кампания и абитуриенты выбирают будущую профессию. А вот, что могло быть в Советской России. Мой фаворит - работник земли и леса

Когда мы делали презентации книги «Сделано в СССР», я несколько раз возвращался к одному вопросу: почему советское снова кажется привлекательным? Не только как предмет разговора для историков. Скорее как вещный стиль, домашняя память и набор образов, которые люди вдруг начинают возвращать в свою повседневность.

Для людей моего поколения и старше первое объяснение лежит рядом. Это ностальгия. Советская люстра или старое кресло легко возвращают в детство, а детство в памяти часто оказывается теплее самой реальности, в которой оно проходило. Хотя здесь сразу нужна оговорка: у многих опыт жизни в СССР вызывает не нежность, а прямое отторжение. Поэтому одной ностальгией этот сюжет не объяснить.

Мне гораздо интереснее другой случай. Почему советское притягивает тех, кто в СССР уже не жил?

Здесь, кажется, расходятся две линии. Одна политическая; другая эстетическая. С политической все более или менее понятно. Для части левой аудитории СССР остается доказательством того, что социалистический проект мог существовать не в виде кружка или короткого восстания, а в масштабе большой страны. Примерно так же Парижская коммуна когда-то работала для революционеров: как знак того, что другой порядок хотя бы на мгновение становился исторической реальностью.

К тому же советский проект оставил после себя готовый политический язык и он легко узнается в плакате или лозунге. В ситуации, когда у сегодняшней левой политики мало сильных и общепонятных фигур, возвращение к Ленину или Троцкому выглядит почти естественным жестом. Это не значит, что такой подход всегда продуктивен, но его логика понятна.

Для меня интереснее эстетическая линия. Я бы назвал ее одомашниванием советского.

Человек может повесить дома советский плакат и вовсе не разделять то, что на нем написано. Плакат становится уже не призывом, а предметом, который можно встроить в собственную комнату. С советской мебелью происходит похожая история. Старый сервант или кресло перестают быть просто следами бедного быта. Их чинят, перетягивают и ставят в новую квартиру. Получается странный эффект: вещь из прошлого не требует возвращения в прошлое, но помогает сделать настоящее немного устойчивее.

Почему именно советское так легко приручается? Думаю, потому что оно ближе, чем Российская империя. Имперский стиль чаще выглядит музейно и требует дистанции. Советское еще живет в семейных рассказах, в старых фотографиях и в опыте квартир, где многие из нас бывали уже после распада СССР. Даже если человек родился позже, у него все равно есть короткая дорожка к этому миру через домашнюю память.

Есть еще один важный момент. Позднесоветское часто воспринимается как пространство предсказуемости. Можно было вообразить свою жизнь на долгий срок: сначала учеба, затем работа, потом квартира и отпуск по понятному календарю. Сейчас сама возможность такой траектории кажется почти фантастической. Мы живем в реальности, которая слишком часто меняет правила. Планы быстро устаревают. Воспоминания недавних лет иногда выглядят так, будто принадлежат другой жизни. Поэтому советская эстетика может работать как якорь. Не как политическая программа и не как желание восстановить СССР, а как попытка вернуть в повседневность ощущение устойчивой формы.

Золотые зубы. Не только медицински оправданная вещь, но и статусная - маркер зажиточности. И ходовая валюта в трудные времена.
Чуковский пересказывал эпизод из 1921 про измученную голодом городскую девицу, которая принесла в деревню мануфактуру и деньги, чтобы достать съестного:

«Деньги? — сказала ей баба. — Поди-ка сюда. Сунь руку. Сунь, не бойся. Глубже, до дна... Вся кадка у меня ими набита. И каждый день муж играет в очко — и выигрывает тысяч 100—150». Барышня в отчаянии, но улыбнулась. Баба заметила у нее золотой зуб сбоку. «Что это у тебя такое?» — «Зуб». — «Золотой? Что ж ты его сбоку спрятала? Выставила бы наперед. Вот ты зуб бы мне оставила. Оставь».
Барышня взяла вилку и отковыряла зуб.
Баба сказала: «Ступай вниз, набери картошки сколько хошь, сколько поднимешь». Та навалила столько, что не поднять. Баба равнодушно: «Ну отсыпь».

Интересно, как раннесоветская демонстративно-статусная семантика золотых зубов отчасти перекликается с аналогичной эстетикой показного богатства в хип-хоп культуре — золотыми накладками-гриллзами и инкрустацией зубов.
#1940е
_
📸 Еще старые фото и костюмные истории в канале Человек. Время. Костюм
🦔 Ссылка, чтоб поделиться постом: t.iss.one/clothes_matter/112

Попался в архиве любопытный документ который показывает зарпалаты в Верховном Совете РСФСР. Зарпалаты указаны в 1959 году, то есть до денежной реформы. К этом конечно надо еще прибывать разные льготы и доступ к гос ресурсам.

Для понимания масштаба водка Столичная (это приличный напиток) стоила 30 р. 70 коп., а самая простая бутылка 0,5 шла за 21 р. 20 коп.