Интернет и социальные связи — великая вещь.
Стоило мне написать, что по сюжету почти нет дополнительных источников, как подписчица канала Лаура прислала ссылку на материалы по делу Сигитаса Григайтиса. А там — и его фотография, и снимки плакатов, и надпись на школьной стене. История, которая только что выглядела как «подглядывание в замочную скважину», вдруг обрела плоть и фактуру.
Согласно документам, Сигитас Григайтис был приговорён Судебной коллегией по уголовным делам Верховного суда Литовской ССР к одному году лишения свободы. В 1961 году он был освобождён из Дубравлага (Мордовская АССР).
Фото 1. Сигитас Григайтис в следственном изоляторе Комитета государственной безопасности (КГБ) при Совете Министров Литовской ССР, Вильнюс.
Фото 2. Плакаты из ткани, вывешенные вечером 15 февраля 1958 года на электрических проводах на улицах Капсукаса (ныне — Мариямполе) Сигитасом Григайтисом и его товарищами.
Фото 3. Надпись «Да здравствует День независимости — 16 февраля!» на стене 3-й средней школы г. Капсукас.
Стоило мне написать, что по сюжету почти нет дополнительных источников, как подписчица канала Лаура прислала ссылку на материалы по делу Сигитаса Григайтиса. А там — и его фотография, и снимки плакатов, и надпись на школьной стене. История, которая только что выглядела как «подглядывание в замочную скважину», вдруг обрела плоть и фактуру.
Согласно документам, Сигитас Григайтис был приговорён Судебной коллегией по уголовным делам Верховного суда Литовской ССР к одному году лишения свободы. В 1961 году он был освобождён из Дубравлага (Мордовская АССР).
Фото 1. Сигитас Григайтис в следственном изоляторе Комитета государственной безопасности (КГБ) при Совете Министров Литовской ССР, Вильнюс.
Фото 2. Плакаты из ткани, вывешенные вечером 15 февраля 1958 года на электрических проводах на улицах Капсукаса (ныне — Мариямполе) Сигитасом Григайтисом и его товарищами.
Фото 3. Надпись «Да здравствует День независимости — 16 февраля!» на стене 3-й средней школы г. Капсукас.
❤44👍13🔥4
Екатерина Кулиничева (одна из главных специалистов по истории советской моды и одежды) нашла любопытный документ. Это таблица-анкета — что-то вроде «проверки кругозора» по темам, которые в середине 1930-х считались актуальными и обязательными для современного человека. Среди респондентов — ударница, редактор заводской газеты и другие «передовики». Местами ответы по-настоящему смешные: например, почти у всех Колумб почему-то оказывается англичанином. Публикация — ивановское издание «Рабочий край», 1934 или 1935 год.
Но важнее комизма здесь сам жанр. Это очень наглядный фрагмент культурной революции эпохи индустриализации — той самой попытки «пересобрать» человека под новый социальный порядок. Советская власть не просто требовала дисциплины и выполнения плана; она одновременно вкладывалась в производство новой личности, у которой должны быть не только правильные навыки, но и правильная картина мира.
Не впадая в ностальгическое брюзжание, хочется задать вопрос.
Можно ли представить себе нечто подобное сегодня — в современной России? Не в виде школьной контрольной и не как очередную кампанию «для отчёта», а как ситуацию, где у рабочих действительно системно и публично спрашивают широту кругозора — и это считается не унижением, а социальным ожиданием. Кажется, сам язык времени изменился: тогда «культурность» мыслилась как проект государства и общества, сегодня — скорее как частная территория, дело вкуса и личного капитала, который можно реализовать в разных квизах и интеллектуальных играх.
Но важнее комизма здесь сам жанр. Это очень наглядный фрагмент культурной революции эпохи индустриализации — той самой попытки «пересобрать» человека под новый социальный порядок. Советская власть не просто требовала дисциплины и выполнения плана; она одновременно вкладывалась в производство новой личности, у которой должны быть не только правильные навыки, но и правильная картина мира.
Не впадая в ностальгическое брюзжание, хочется задать вопрос.
Можно ли представить себе нечто подобное сегодня — в современной России? Не в виде школьной контрольной и не как очередную кампанию «для отчёта», а как ситуацию, где у рабочих действительно системно и публично спрашивают широту кругозора — и это считается не унижением, а социальным ожиданием. Кажется, сам язык времени изменился: тогда «культурность» мыслилась как проект государства и общества, сегодня — скорее как частная территория, дело вкуса и личного капитала, который можно реализовать в разных квизах и интеллектуальных играх.
👍53❤25🔥8😁4
Продолжаю рассказывать про дружественные телеграм-каналы — и сегодня более развернутая подборка вокруг советского прошлого. Это разные оптики и жанры, но их объединяет работа с источниками, внимательное отношение к деталям и попытка понять, как советский опыт продолжает жить в настоящем.
«Красно-белый Крым»
Канал сосредоточен на истории Крыма в переломный период 1910–1920-х годов — от позднеимперского времени до Гражданской войны и раннего советского проекта. Здесь много сюжетов про локальные сообщества, этническую и социальную мозаику полуострова, судьбы конкретных людей и институтов. Важная особенность — активное обсуждение в чате и регулярные ссылки на источники, что делает канал не просто «пабликом», а площадкой для коллективного исторического мышления.
«Совершенно раскрыто»
Небольшие по объему, но часто очень емкие истории из архивных документов — в основном московских. Это тот случай, когда один абзац или одна справка позволяют увидеть эпоху: бытовые конфликты, странные доносы, служебные курьезы, неожиданные биографические повороты. Канал хорошо показывает, как из «малых» источников складывается живая история, и почему архив — это не только про «большие решения», но и про повседневность.
«По-советски»
Редкая и ценная оптика — история СССР и постсоветского пространства через право, юридический язык и профессиональные практики. Канал помогает понять, как формировались нормы, институты и способы говорить о государстве, ответственности, собственности и власти. Это не ностальгия и не разоблачение, а попытка разобраться, почему многие правовые и институциональные паттерны продолжают работать и сегодня.
«Дворцы культуры: советское в постсоветском»
Канал про ДК как важнейший социальный и архитектурный феномен СССР — и про их судьбу после распада советской системы. Здесь пересекаются история повседневности, культурной политики и архитектуры, в том числе послевоенной и социалистической Европы. Особенно интересно наблюдать, как одни и те же здания меняют функции, аудитории и символические значения в новых экономических и социальных условиях.
«Музей советского документа»
Про документ как материальный объект и исторический источник одновременно. Удостоверения, справки, формуляры, бланки, печати — вся та «бумажная цивилизация», на которой держался советский порядок. Канал будет особенно близок тем, кто работает с визуальностью источников, историей бюрократии и частными коллекциями, и кому важно видеть прошлое не только в текстах, но и в вещах.
«Красно-белый Крым»
Канал сосредоточен на истории Крыма в переломный период 1910–1920-х годов — от позднеимперского времени до Гражданской войны и раннего советского проекта. Здесь много сюжетов про локальные сообщества, этническую и социальную мозаику полуострова, судьбы конкретных людей и институтов. Важная особенность — активное обсуждение в чате и регулярные ссылки на источники, что делает канал не просто «пабликом», а площадкой для коллективного исторического мышления.
«Совершенно раскрыто»
Небольшие по объему, но часто очень емкие истории из архивных документов — в основном московских. Это тот случай, когда один абзац или одна справка позволяют увидеть эпоху: бытовые конфликты, странные доносы, служебные курьезы, неожиданные биографические повороты. Канал хорошо показывает, как из «малых» источников складывается живая история, и почему архив — это не только про «большие решения», но и про повседневность.
«По-советски»
Редкая и ценная оптика — история СССР и постсоветского пространства через право, юридический язык и профессиональные практики. Канал помогает понять, как формировались нормы, институты и способы говорить о государстве, ответственности, собственности и власти. Это не ностальгия и не разоблачение, а попытка разобраться, почему многие правовые и институциональные паттерны продолжают работать и сегодня.
«Дворцы культуры: советское в постсоветском»
Канал про ДК как важнейший социальный и архитектурный феномен СССР — и про их судьбу после распада советской системы. Здесь пересекаются история повседневности, культурной политики и архитектуры, в том числе послевоенной и социалистической Европы. Особенно интересно наблюдать, как одни и те же здания меняют функции, аудитории и символические значения в новых экономических и социальных условиях.
«Музей советского документа»
Про документ как материальный объект и исторический источник одновременно. Удостоверения, справки, формуляры, бланки, печати — вся та «бумажная цивилизация», на которой держался советский порядок. Канал будет особенно близок тем, кто работает с визуальностью источников, историей бюрократии и частными коллекциями, и кому важно видеть прошлое не только в текстах, но и в вещах.
🔥24❤10👍6
Начал читать Марка Харрисона «Тайный Левиафан» — перевод НЛО вышел на редкость быстро: оригинал на английском появился в 2023-м, а русское издание — уже в 2025-м. Харрисон пытается реконструировать логику советской секретности и показать, как «режим тайны» работал как элемент государственной мощи. Поскольку основные массивы архивов спецслужб по-прежнему закрыты, автор опирается прежде всего на материалы бывших балтийских республик. Такая выборка, конечно, ограниченная и «пограничная» по самой природе региона, но именно поэтому она даёт очень наглядные цифры.
Во внутренней документации КГБ информаторов чаще всего называли не «осведомителями», а негласными помощниками. Внутри этой категории выделялись две ключевые подгруппы: агенты и доверенные лица. Разница принципиальная. Агент оформлялся формально: подписывал обязательство, получал псевдоним. Доверенное лицо ничего не подписывало и проходило в бумагах под настоящими инициалами. На уровне смыслов различие ещё более жёсткое: доверенное лицо предполагало политическую надёжность и добровольность; агентом же мог стать и «надёжный», и скомпрометированный, и тот, кого привлекли под давлением. Отсюда, вероятно, и более пёстрая мотивация агентуры.
Дальше начинается самая интересная часть — масштаб и география сети. В 1961 году КГБ Литовской ССР при штате около 1181 офицера и сотрудника использовал 2904 агента и 2531 доверенное лицо — примерно 1,9 негласного помощника на тысячу жителей. Это заметно больше среднесоюзного уровня: в 1962 году по СССР агентурная сеть составляла около 165 тысяч человек, то есть чуть меньше одного агента на тысячу населения — примерно вдвое меньше, чем в Литве.
Из этих цифр Харрисон делает два вывода, оба важны для общего разговора о «вездесущем КГБ». Во-первых, даже «один–два на тысячу» — это довольно мало: многие могли прожить жизнь, почти не сталкиваясь с агентурой напрямую. Во-вторых, именно потому негласные помощники были дефицитным ресурсом, который нельзя было распределять ровно «по площадям»: его направляли туда, где он давал максимальный эффект.
Внутри самой Литвы тот же принцип работал ещё тоньше: агентуру «наращивали» там, где риск и потенциальный ущерб были выше. В первую очередь — среди групп, которые считались восприимчивыми к «враждебному влиянию» и одновременно производили смыслы: школьная и студенческая молодёжь, а также взрослые из образования, культуры, науки и наукоёмкой промышленности — особенно те, кто обучает других или руководит ими.
Отсюда и впечатляющие перекосы по отдельным учреждениям (Литва, 1963): 14 осведомителей на тысячу среди школьных учителей; 19 — в Академии наук; 58 — в техникумах; 70 — в Консерватории; 85 — в Вильнюсском университете; 112 — в Педагогическом институте; и совсем экстремально — 214 на тысячу в Художественном институте (то есть более каждый пятый). На крупных предприятиях цифры заметно ниже, но тоже выше среднего: на судостроительном заводе «Балтия» в Клайпеде — 17 на тысячу (1970), в Каунасском НИИ радиоизмерительной техники — 27 на тысячу (1968).
Логика здесь почти «управленческая»: больше агентуры там, где есть иностранные контакты, молодёжь, производство знаний и культурного капитала, доступ к технологиям, а значит — потенциальные каналы утечки и пространства альтернативной автономии. И наоборот: меньше всего шансов столкнуться с негласным помощником имели те, кто жил вдали от границ, в сельской местности, работал в сельском хозяйстве или на мелких предприятиях, не учился, не делал карьеру и не попадал в «узлы коммуникаций». То есть сеть была не равномерной, а прицельной.
А финальный эффект усиливается сравнением с США: в 1971 году число негласных помощников КГБ в Советской Литве доходило до 11 675, тогда как у ФБР в 1975-м было около 1500 информаторов на всю страну.
Получается, что маленькая Литва по масштабу агентуры обгоняла США — и именно такие сопоставления Харрисон использует, чтобы показать: советская система была не «всевидящей», а плотной там, где считала это принципиально важным.
Во внутренней документации КГБ информаторов чаще всего называли не «осведомителями», а негласными помощниками. Внутри этой категории выделялись две ключевые подгруппы: агенты и доверенные лица. Разница принципиальная. Агент оформлялся формально: подписывал обязательство, получал псевдоним. Доверенное лицо ничего не подписывало и проходило в бумагах под настоящими инициалами. На уровне смыслов различие ещё более жёсткое: доверенное лицо предполагало политическую надёжность и добровольность; агентом же мог стать и «надёжный», и скомпрометированный, и тот, кого привлекли под давлением. Отсюда, вероятно, и более пёстрая мотивация агентуры.
Дальше начинается самая интересная часть — масштаб и география сети. В 1961 году КГБ Литовской ССР при штате около 1181 офицера и сотрудника использовал 2904 агента и 2531 доверенное лицо — примерно 1,9 негласного помощника на тысячу жителей. Это заметно больше среднесоюзного уровня: в 1962 году по СССР агентурная сеть составляла около 165 тысяч человек, то есть чуть меньше одного агента на тысячу населения — примерно вдвое меньше, чем в Литве.
Из этих цифр Харрисон делает два вывода, оба важны для общего разговора о «вездесущем КГБ». Во-первых, даже «один–два на тысячу» — это довольно мало: многие могли прожить жизнь, почти не сталкиваясь с агентурой напрямую. Во-вторых, именно потому негласные помощники были дефицитным ресурсом, который нельзя было распределять ровно «по площадям»: его направляли туда, где он давал максимальный эффект.
Внутри самой Литвы тот же принцип работал ещё тоньше: агентуру «наращивали» там, где риск и потенциальный ущерб были выше. В первую очередь — среди групп, которые считались восприимчивыми к «враждебному влиянию» и одновременно производили смыслы: школьная и студенческая молодёжь, а также взрослые из образования, культуры, науки и наукоёмкой промышленности — особенно те, кто обучает других или руководит ими.
Отсюда и впечатляющие перекосы по отдельным учреждениям (Литва, 1963): 14 осведомителей на тысячу среди школьных учителей; 19 — в Академии наук; 58 — в техникумах; 70 — в Консерватории; 85 — в Вильнюсском университете; 112 — в Педагогическом институте; и совсем экстремально — 214 на тысячу в Художественном институте (то есть более каждый пятый). На крупных предприятиях цифры заметно ниже, но тоже выше среднего: на судостроительном заводе «Балтия» в Клайпеде — 17 на тысячу (1970), в Каунасском НИИ радиоизмерительной техники — 27 на тысячу (1968).
Логика здесь почти «управленческая»: больше агентуры там, где есть иностранные контакты, молодёжь, производство знаний и культурного капитала, доступ к технологиям, а значит — потенциальные каналы утечки и пространства альтернативной автономии. И наоборот: меньше всего шансов столкнуться с негласным помощником имели те, кто жил вдали от границ, в сельской местности, работал в сельском хозяйстве или на мелких предприятиях, не учился, не делал карьеру и не попадал в «узлы коммуникаций». То есть сеть была не равномерной, а прицельной.
А финальный эффект усиливается сравнением с США: в 1971 году число негласных помощников КГБ в Советской Литве доходило до 11 675, тогда как у ФБР в 1975-м было около 1500 информаторов на всю страну.
Получается, что маленькая Литва по масштабу агентуры обгоняла США — и именно такие сопоставления Харрисон использует, чтобы показать: советская система была не «всевидящей», а плотной там, где считала это принципиально важным.
👍43❤13🤯3
Люди часто склонны идеализировать прошлое, представляя его куда более благополучным и гармоничным, чем оно было на самом деле. В российском контексте дореволюционная эпоха нередко всплывает в виде балов, офицерских мундиров и «хруста французской булки». Но если обратиться к источникам — особенно к голосам самих участников той эпохи, — картина оказывается совсем иной. И эта иная картина довольно хорошо объясняет, почему революционные настроения в начале ХХ века находили столь широкий отклик.
Сегодня имя Петра Заломова почти забыто, а в своё время он был фигурой весьма заметной. Один из организаторов первомайской демонстрации 1902 года в Сормове, он нёс красный флаг с надписью «Долой самодержавие!», был арестован и на суде произнёс речь, которая стала настоящим обвинительным актом в адрес социального устройства Российской империи. Приговор — пожизненная ссылка в Восточную Сибирь.
Его выступление интересно не революционной риторикой (её там почти нет), а предельной конкретикой повседневного опыта. Это не абстрактные рассуждения о «угнетении», а рассказ о жизни рабочей семьи: хроническая бедность, ранняя смерть отца после десятилетий тяжёлого труда на заводе, пьянство как форма отчаяния, нищенская пенсия вдове, постоянный голод, унижения, детский труд, ночные смены с пятнадцати лет, телесные наказания и оскорбления со стороны мастеров, коррупция как норма заводской жизни, отсутствие элементарной техники безопасности, калечащий труд:
Сегодня имя Петра Заломова почти забыто, а в своё время он был фигурой весьма заметной. Один из организаторов первомайской демонстрации 1902 года в Сормове, он нёс красный флаг с надписью «Долой самодержавие!», был арестован и на суде произнёс речь, которая стала настоящим обвинительным актом в адрес социального устройства Российской империи. Приговор — пожизненная ссылка в Восточную Сибирь.
Его выступление интересно не революционной риторикой (её там почти нет), а предельной конкретикой повседневного опыта. Это не абстрактные рассуждения о «угнетении», а рассказ о жизни рабочей семьи: хроническая бедность, ранняя смерть отца после десятилетий тяжёлого труда на заводе, пьянство как форма отчаяния, нищенская пенсия вдове, постоянный голод, унижения, детский труд, ночные смены с пятнадцати лет, телесные наказания и оскорбления со стороны мастеров, коррупция как норма заводской жизни, отсутствие элементарной техники безопасности, калечащий труд:
🔥56😢21👍7❤5
Мой отец зарабатывал в месяц рублей 50. Этого было недостаточно. Ссорились из-за куска хлеба. Отец пил запоем. Мать оправдывала его, жалела и на последние деньги покупала ему водки.
Отец не хотел отдавать меня на завод в рабочие, он хотел учить меня, вывести в люди...
Мне было 7 лет, когда отец умер; ему было 38 лет, из них он проработал 25 лет на заводе. После его смерти нам стало жить еще хуже; дедушка стал собирать милостыню. Хозяин завода назначил матери пенсию в 5 рублей в месяц.
Матери трудно было жить, но она не роптала, а говорила: «Другие хуже нас живут». Бывало, сварит горшок кашицы, подаст на стол; мы все съедим и опять не сыты, смотрит она на нас и плачет. Чтобы заработать немного денег, она шила, но времени у нее было мало. У нас и одежды порядочной не было. Шила мать нам платье из тряпок.
По вечерам нам давали по куску хлеба. Мы тут же начинали спорить, кому досталось больше.
Мать моя — женщина необразованная: она училась всего два месяца у дьячка, но любила ученье. Она убеждала нас: не собирать по миру хлеб, а удовольствоваться тем, что у нас есть. Несмотря на бедность, мать все же старалась дать нам образование...
Я завидовал другим детям, но никто из нас: ни братья, ни сестры — никогда не воровали, не курили. Мать не позволяла нам этого, а она имела влияние на нас.
Когда я кончил уездное училище, надо было работать, помогать семье. Мать в это время лишили пенсии. Зрение у нее было плохое: она много плакала. Матери не хотелось отдавать меня на завод. Отец работал всю жизнь на заводе и умер от ядовитых газов, да от них же он и пил запоем. Мать хотела устроить меня куда-нибудь в конторщики, но без протекции ничего не получалось. Пришлось поступить на тот же завод Курбатова, где работал отец, подручным слесаря.
Едва я пришел в мастерскую, как меня, пятнадцатилетнего мальчика, сразу запрягли в ночную и денную работу, часто непосильную, которую исполняли взрослые.
Заводская обстановка произвела на меня удручающее впечатление. Угнетающе действовали на меня оскорбления, которым подвергались рабочие. При входе на завод меня стали обыскивать, как вора. Грубо обращался со мной мастер, обижал и ругал меня циничными словами. После ласкового обращения матери я особенно остро чувствовал грубость мастеров.
Я уходил на завод рано утром и возвращался домой ночью. В 4 часа утра я вставал, не успев выспаться; идя, я дремал на ходу. Вся жизнь мне казалась пыткой. Мне хотелось умереть.
Я очень любил и жалел мать. Она в первый раз вздохнула свободней, когда мы подросли. Но вот одного брата взяли в солдаты, теперь меня вы сошлете на каторгу, а у нее что останется? Слезы. Она еще не все выплакала.
Четыре года я проработал на заводе у Курбатова...
Я попросил прибавки жалованья — отказали. Взял расчет и перешел на завод к Доброву, обивал там пороги, просил целых два месяца. Товарищи смеялись и говорили: надо достать рекомендательное письмо к мастеру, иначе говоря, положить 10 рублей в конверт и подать его мастеру. Я не знал об этом, но, если бы и знал, не сделал бы, не дал бы взятки.
Взяточничество на заводах процветает. У мастеров есть даже особые поверенные из рабочих, которые принимают взятки и передают по назначению... Мастера дико обращаются с рабочими. При мне раз мастер избил литейщика, а затем пригрозил его уволить, если он подаст на него в суд...
Я видел, как на сормовских заводах калечили людей. Механик заставлял руками надевать ремень на шкив во время хода. При опасной работе, когда летели огненные стружки, нам не давали очков — рабочим выжигало глаза.
Все это, вместе взятое, произвело на меня удручающее впечатление. Мне хотелось помочь рабочим, но я не знал, каким образом это сделать.
😢81🔥35😱13❤9👍5😭4👎2🤯1
Forwarded from Новое литературное обозрение
Сегодня, 28 декабря, в 16:00 слушаем выпуск программы «Культура повседневности», посвященный книге «Сделано в СССР». В эфире радио «Говорит Москва» наш главный редактор Ирина Прохорова обсудит с гостями то, как вещи участвуют в большой истории.
Какую роль материальные объекты играли в конструировании советского повседневного опыта? Почему мода на советские вещи возвращается? И как устроена эта материальная преемственность?
Гостями передачи стали авторы вошедших в книгу статей: историки Александр Фокин и Игорь Нарский, а также писатель и переводчик Ирина Глущенко.
Послушать выпуск можно будет на частоте 94.8 FM или на сайте радиостанции. Также на странице программы доступны записи всех выпусков.
Какую роль материальные объекты играли в конструировании советского повседневного опыта? Почему мода на советские вещи возвращается? И как устроена эта материальная преемственность?
Гостями передачи стали авторы вошедших в книгу статей: историки Александр Фокин и Игорь Нарский, а также писатель и переводчик Ирина Глущенко.
Послушать выпуск можно будет на частоте 94.8 FM или на сайте радиостанции. Также на странице программы доступны записи всех выпусков.
🔥24❤9👍2
Продолжим рубрику #непрошеные_советы (часть 1, часть 2, часть 3) — прямо по свежим следам. Сегодня обсуждали диссертацию, и там снова всплыли две типовые болезни раздела «методология». Обе настолько распространены, что их можно смело включать в перечень академических вирусов.
Первая — «слепые» (или ритуальные) ссылки. Это когда автор честно перечисляет фамилии, но на этом всё: «В нашей работе мы опираемся на концепции Иванова, Петрова, Сидорова». Для читателя такая фраза даёт ровно ноль информации. Какие именно концепции? Какие тезисы вы берёте? Какой вопрос решаете с их помощью? Где в тексте это работает? В итоге получается, что автор вроде бы «пометил» себя в правильной компании, но саму работу по переводу чужих идей в собственный исследовательский инструмент переложил на читателя.
Методология в этом смысле — не список знакомых фамилий, а инструкция по применению: какие линзы вы выбрали, что именно через них рассматриваете, какие эффекты они дают и какие ограничения накладывают. Хорошая методология не «украшает» текст, а экономит время: читатель заранее понимает, как вы собираетесь думать и почему это имеет смысл.
Тут, правда, есть важная оговорка. У части отечественных историков отношение к методологии действительно описывается старой формулой: «думать о методологии — как доить козла: занятие есть, а результата нет». Для таких исследователей важны прежде всего источники и корректное изложение материала, а концептуализация воспринимается как внешняя надстройка, которая редко даёт прирост знания. Но даже если вы принадлежите к этому лагерю, минимальная честность всё равно необходима: вы ведь всё равно отбираете факты, строите причинности, задаёте масштаб и язык описания — просто не называете это методологией.
Вторая проблема — методологическая амнезия. Она выглядит особенно печально: человек подробно расписывает авторов, подходы и «оптики» во введении — а потом в основной части как будто забывает, что всё это вообще было. В итоге методология остаётся декоративной витриной: она есть «для формы», но не участвует в работе.
И здесь вопрос простой: зачем писать про методы и подходы, если вы их не применяете к своему материалу? Методология и историография — это не обязательный ритуал перед «настоящим текстом», а нить, которая должна проходить через всю работу. В хорошей диссертации (как и в книге, и в статье) всегда ощущается диалог: вы не просто сообщаете, «что было», а показываете, что именно ваш материал делает с чужими концепциями — подтверждает, уточняет, сдвигает, усложняет или опровергает.
Если совсем коротко: методология должна работать, а не присутствовать. И читатель должен видеть эту работу не только в первых десяти страницах, но на протяжении всего текста.
Первая — «слепые» (или ритуальные) ссылки. Это когда автор честно перечисляет фамилии, но на этом всё: «В нашей работе мы опираемся на концепции Иванова, Петрова, Сидорова». Для читателя такая фраза даёт ровно ноль информации. Какие именно концепции? Какие тезисы вы берёте? Какой вопрос решаете с их помощью? Где в тексте это работает? В итоге получается, что автор вроде бы «пометил» себя в правильной компании, но саму работу по переводу чужих идей в собственный исследовательский инструмент переложил на читателя.
Методология в этом смысле — не список знакомых фамилий, а инструкция по применению: какие линзы вы выбрали, что именно через них рассматриваете, какие эффекты они дают и какие ограничения накладывают. Хорошая методология не «украшает» текст, а экономит время: читатель заранее понимает, как вы собираетесь думать и почему это имеет смысл.
Тут, правда, есть важная оговорка. У части отечественных историков отношение к методологии действительно описывается старой формулой: «думать о методологии — как доить козла: занятие есть, а результата нет». Для таких исследователей важны прежде всего источники и корректное изложение материала, а концептуализация воспринимается как внешняя надстройка, которая редко даёт прирост знания. Но даже если вы принадлежите к этому лагерю, минимальная честность всё равно необходима: вы ведь всё равно отбираете факты, строите причинности, задаёте масштаб и язык описания — просто не называете это методологией.
Вторая проблема — методологическая амнезия. Она выглядит особенно печально: человек подробно расписывает авторов, подходы и «оптики» во введении — а потом в основной части как будто забывает, что всё это вообще было. В итоге методология остаётся декоративной витриной: она есть «для формы», но не участвует в работе.
И здесь вопрос простой: зачем писать про методы и подходы, если вы их не применяете к своему материалу? Методология и историография — это не обязательный ритуал перед «настоящим текстом», а нить, которая должна проходить через всю работу. В хорошей диссертации (как и в книге, и в статье) всегда ощущается диалог: вы не просто сообщаете, «что было», а показываете, что именно ваш материал делает с чужими концепциями — подтверждает, уточняет, сдвигает, усложняет или опровергает.
Если совсем коротко: методология должна работать, а не присутствовать. И читатель должен видеть эту работу не только в первых десяти страницах, но на протяжении всего текста.
🔥40👍24❤14😁1
Forwarded from Толкователь
О промысле работников посольства СССР в Иране в 1970-е годы. Из воспоминаний Владимира Кузичкина, двойного агента – офицера КГБ и шпиона английской разведки МИ-6. В 1978 году он убежал из Ирана через Турцию в Англию. В Англии Кузичкин сдал всю сеть просоветских политиков и активистов в Иране. Список этих просоветских иранцев была предоставлен МИ-6 вместе с ЦРУ режиму аятоллы Хомейни, который большинство их казнил. Отдельная история, спецслужбами каких двух стран создавался режим аятолл-шизофреников (главное для МИ-6 и ЦРУ было то, что аятолла Хомейни зоологически ненавидел Советский Союз).
Описываемые Кузичкиным события в посольстве СССР в Иране – 1977 год.
«Перед самым отпуском тебя начинают осаждать «друзья», прося переправить коробочку в Москву. Это в основном сотрудники резидентуры и посольства, не имеющие дипломатических паспортов, а значит, подлежащие таможенному досмотру при пересечении границы. Что же переправляется с дипломатами? Какую такую контрабанду пытаются они скрыть от таможенных властей? Ответ простой - «стратегию». «Стратегия» на жаргоне советской колонии в Иране означала «стратегический товар иранского производства, от продажи которого в СССР можно было получить максимум прибыли».
Таким иранским товаром была синтетическая ткань, производимая иранской текстильной промышленностью. Ткань эта была различных расцветок и очень дешёвой в Иране. Метр этой ткани на тегеранском базаре в переводе на советские деньги стоил один рубль. В Москве же в комиссионных магазинах за один метр этой ткани платили 35 рублей. Вот вам и 3500 % поистине стратегической прибыли. Все советские покупали эту ткань не десятками, а сотнями метров прямо в штуках. Затем дома эти штуки разрезались и укладывались в коробки из-под виски и переправлялись в Советский Союз. Там эта ткань сдавалась родственниками в комиссионные магазины как минимум по 35 рублей за метр. В одну коробочку можно было затолкать метров 50 ткани.
Переправь две коробочки, и вот тебе уже 3500 рублей прибыли на вложенные 35 рублей. Этим бизнесом занимались все без исключения. Вот поэтому каждый отпускник был нагружен как ишак багажом, на две трети состоящим из чужих коробок со «стратегией». Доходы от этого бизнеса были настолько велики, что те, кто регулярно переправлял ткань в Союз, через год могли позволить себе купить дачу или кооперативную квартиру. И главное, что в Москве эта ткань продавалась совершенно легально без спекулянтов в государственных комиссионных магазинах. Исчезала она с прилавков этих магазинов также моментально, принося таким образом прибыль уже магазину. Всем было выгодно.
Не стоит думать, что бизнес этот был уникален только для советской колонии в Иране. Практически каждая страна мира с советской точки зрения имеет «стратегический товар».
Вот здесь-то и можно найти ответ на вопрос, почему при полном отсутствии в магазинах модной западной одежды москвичи довольно прилично одеты. Спасибо советскому дипломатическому корпусу».
Описываемые Кузичкиным события в посольстве СССР в Иране – 1977 год.
«Перед самым отпуском тебя начинают осаждать «друзья», прося переправить коробочку в Москву. Это в основном сотрудники резидентуры и посольства, не имеющие дипломатических паспортов, а значит, подлежащие таможенному досмотру при пересечении границы. Что же переправляется с дипломатами? Какую такую контрабанду пытаются они скрыть от таможенных властей? Ответ простой - «стратегию». «Стратегия» на жаргоне советской колонии в Иране означала «стратегический товар иранского производства, от продажи которого в СССР можно было получить максимум прибыли».
Таким иранским товаром была синтетическая ткань, производимая иранской текстильной промышленностью. Ткань эта была различных расцветок и очень дешёвой в Иране. Метр этой ткани на тегеранском базаре в переводе на советские деньги стоил один рубль. В Москве же в комиссионных магазинах за один метр этой ткани платили 35 рублей. Вот вам и 3500 % поистине стратегической прибыли. Все советские покупали эту ткань не десятками, а сотнями метров прямо в штуках. Затем дома эти штуки разрезались и укладывались в коробки из-под виски и переправлялись в Советский Союз. Там эта ткань сдавалась родственниками в комиссионные магазины как минимум по 35 рублей за метр. В одну коробочку можно было затолкать метров 50 ткани.
Переправь две коробочки, и вот тебе уже 3500 рублей прибыли на вложенные 35 рублей. Этим бизнесом занимались все без исключения. Вот поэтому каждый отпускник был нагружен как ишак багажом, на две трети состоящим из чужих коробок со «стратегией». Доходы от этого бизнеса были настолько велики, что те, кто регулярно переправлял ткань в Союз, через год могли позволить себе купить дачу или кооперативную квартиру. И главное, что в Москве эта ткань продавалась совершенно легально без спекулянтов в государственных комиссионных магазинах. Исчезала она с прилавков этих магазинов также моментально, принося таким образом прибыль уже магазину. Всем было выгодно.
Не стоит думать, что бизнес этот был уникален только для советской колонии в Иране. Практически каждая страна мира с советской точки зрения имеет «стратегический товар».
Вот здесь-то и можно найти ответ на вопрос, почему при полном отсутствии в магазинах модной западной одежды москвичи довольно прилично одеты. Спасибо советскому дипломатическому корпусу».
👍38👎11😁7🤯6❤5😢4🔥2
Под Новый год принято дарить подарки. А как известно, лучший подарок — это либо книга, либо вещь, сделанная своими руками. Я решил совместить оба варианта и поделиться небольшим фрагментом нашей коллективной монографии «Сделано в СССР» — из главы Никиты Ломакина про самодельные настольные игры в позднем Советском Союзе. Этот сюжет мне особенно дорог, потому что он показывает СССР не через официальные витрины, а через изобретательность, иронию и чувство юмора людей, которые умели играть даже с самой серьёзной историей:
Другая самодельная настольная игра, непосредственный доступ к которой мне удалось получить, была сделана Борисом Беленкиным накануне 1984 года, чтобы отметить наступление «оруэлловской» даты. Название под стать поводу — «Оруэллиада». Тридцатилетний Борис Беленкин в это время — методист в кинотеатре «Юность», отвечает за детский репертуар и наполняемость зала . По его признанию, игра была сделана для новогодней вечеринки и впоследствии неоднократно перемещалась вместе с ним от одной компании к другой. В одном из таких путешествий оригинальная игра была утеряна. Воссозданная (как утверждается, с точностью) версия относится к 1995 году и называется «Краткий курс».
В нынешнем своем виде игра состоит из инструкции на трех машинописных листках и поля — последовательности годов с 1917 по 1991, объяснения к которым частично прикрыты листами-клапанами. Перемещение между годами, как в рассмотренных выше играх, осуществлялось броском кубика. Задача — первым добраться до «финишной» (расположенной после 1991 года) клетки или хотя бы вырваться вперед. Каждый год готовил каверзное приключение игрокам, результаты которого сказывались не только на положении на поле (1931: «Вы — член Союза воинствующих безбожников и с энтузиазмом ломали Храм Христа Спасителя. Получите фотографию макета Дворца Советов, значок ударника и перейдите на клетку „1942“» ), но и за его пределами (1936: «Вы добровольцем поехали в Испанию. Спляшите качучу и перейдите на клетку „1938“»). В такой саркастической манере кратко изложена история СССР (отсюда — новое название). Часть событий называется прямо в комментариях, иногда об исторической подоплеке можно догадаться по шуткам и заданиям. Например, комментарий к 1948 году: «Вы — да [т. е. еврей — прим. Н. Л.]. И не только это, но еще и генетик. Поэтому: поймайте муху, садистски расчлените ее и пропустите 8 ходов. Если не сбились со счета, свой очередной ход делайте с клетки „1956“»).
По мере приближения к «современности» (для создателей игры) шутки над историческими событиями становятся все ближе к личному опыту автора и его адресатов. Так, 1972 год отмечен аллюзиями на обыски квартир в околодиссидентских кругах: «Ваше увлечение самиздатом к добру не привело. На квартире — обыск. Сосед справа пусть проверит ваши карманы. Сдайте награды и парт. билет и вернитесь на клетку „1956“. Если вы — гебист, то обыщите соседа справа, и пусть на клетку 1956 возвращается он». В 1976 году предлагается решить школьную задачку: «Расскажите вкратце содержание одной из книг товарища Леонида Ильича Брежнева. Ответьте на вопрос: – кто из героев вам понравился больше и почему? Ответили. Играйте дальше».
Завершение игры, очевидно, было добавлено уже при ее переделке в 1995 году. Оно не обозначено на «поле» (последним годом на поле является 1991, главное событие на нем — обмен наличности на талоны), но описано в правилах. Финишная клетка — следующая после 1991 года. Попасть на нее может только игрок, не обладающий ни партийным билетом, ни значком «Отличник органов» (они выдаются при попадании на определенные клетки). Задача непростая, но награда стоит того: «Приз – это талон на водку, или сигареты (по вашему выбору). Он все время лежал на столе перед вами и дразнил Ваше воображение. Талон на следующий месяц. Если у вас есть ордена – за каждый получаете в банке по 3 руб., если значек „ударник“ – по 1 руб. за каждый... Приз получает тот, кто находится при завершении игры на самой дальней клетке. Остальные исполняют на губах и гребенках „Интернационал“ или „Широка страна моя родная“ – по заказу выигравшего».
❤35🔥25👍9🤯3😱2👎1
Forwarded from Деньги и песец
Время читать!
Долгие каникулы – отличное время для чтения интересных книг
Поэтому мы попросили уважаемых коллег посоветовать – какие книги имеет смысл прочесть в первые дни нового года.
Рекомендует Александр Фокин @USSResearch
📚📚Пер Хогселиус. — Красный газ. Россия и возникновение энергетической зависимости Европы — Издательский дом «Дело» РАНХиГС — 2024
История газа как экономического и политического ресурса. Книга показывает, как советская энергетика превратилась в инструмент долгосрочного планирования, внешней торговли и «трубопроводной дипломатии», последствия которой ощущаются до сих пор.
📚Олег Хлевнюк — Корпорация самозванцев: Теневая экономика и коррупция в сталинском СССР — Новое литературное обозрение — 2023
Взгляд на сталинскую экономику с изнанки: коррупция, неформальные практики, присвоения и «серые» схемы. Исследование ясно показывает, что теневая экономика была не исключением, а важной частью функционирования системы.
📚Лариса Борисова — «Бунт нэпа против пролетарской диктатуры». Борьба со взяточничеством и экономическими преступлениями в 1920-е годы — Институт российской истории РАН; Центр гуманитарных инициатив — 2024
Книга о НЭПе как пространстве постоянного конфликта между идеологией и хозяйственной реальностью. Где заканчивалась «нормальная» экономическая практика и начиналось преступление — и почему государство всё время пересматривало эту границу.
📚Наталия Лебина — Хрущевка: советское и несоветское в пространстве повседневности — Новое литературное обозрение — 2024
Экономика через повседневность и жильё. Распределение, дефицит, нормы быта и стратегии приспособления превращают эту книгу в рассказ о том, как большие экономические решения ощущались в квадратных метрах, очередях и соседских отношениях.
📚Алексей Сафронов — Большая советская экономика. 1917–1991 — Individuum — 2025
Панорамная история советской экономической системы от революции до распада СССР. О планировании и реформах, успехах и тупиках, институциональных ловушках и причинах устойчивого дефицита — без ностальгии и без карикатуры.
@USSResearch
И наша собственная дополнительная рекомендация к этому списку
📚Сделано в СССР: материализация нового мира / Под ред. А. Фокина. — М.: Новое литературное обозрение, 2026. – погружение в «советскую идеологию» через рассказ о его материальной составляющей советского быта и историю его трансформации
#времячитать
(03)
Долгие каникулы – отличное время для чтения интересных книг
Поэтому мы попросили уважаемых коллег посоветовать – какие книги имеет смысл прочесть в первые дни нового года.
Рекомендует Александр Фокин @USSResearch
📚📚Пер Хогселиус. — Красный газ. Россия и возникновение энергетической зависимости Европы — Издательский дом «Дело» РАНХиГС — 2024
История газа как экономического и политического ресурса. Книга показывает, как советская энергетика превратилась в инструмент долгосрочного планирования, внешней торговли и «трубопроводной дипломатии», последствия которой ощущаются до сих пор.
📚Олег Хлевнюк — Корпорация самозванцев: Теневая экономика и коррупция в сталинском СССР — Новое литературное обозрение — 2023
Взгляд на сталинскую экономику с изнанки: коррупция, неформальные практики, присвоения и «серые» схемы. Исследование ясно показывает, что теневая экономика была не исключением, а важной частью функционирования системы.
📚Лариса Борисова — «Бунт нэпа против пролетарской диктатуры». Борьба со взяточничеством и экономическими преступлениями в 1920-е годы — Институт российской истории РАН; Центр гуманитарных инициатив — 2024
Книга о НЭПе как пространстве постоянного конфликта между идеологией и хозяйственной реальностью. Где заканчивалась «нормальная» экономическая практика и начиналось преступление — и почему государство всё время пересматривало эту границу.
📚Наталия Лебина — Хрущевка: советское и несоветское в пространстве повседневности — Новое литературное обозрение — 2024
Экономика через повседневность и жильё. Распределение, дефицит, нормы быта и стратегии приспособления превращают эту книгу в рассказ о том, как большие экономические решения ощущались в квадратных метрах, очередях и соседских отношениях.
📚Алексей Сафронов — Большая советская экономика. 1917–1991 — Individuum — 2025
Панорамная история советской экономической системы от революции до распада СССР. О планировании и реформах, успехах и тупиках, институциональных ловушках и причинах устойчивого дефицита — без ностальгии и без карикатуры.
Эти книги хорошо читать именно в праздники: они помогают увидеть советскую экономику не как набор мифов и штампов, а как сложную историческую конструкцию — со своей логикой, ресурсами и пределами
@USSResearch
И наша собственная дополнительная рекомендация к этому списку
📚Сделано в СССР: материализация нового мира / Под ред. А. Фокина. — М.: Новое литературное обозрение, 2026. – погружение в «советскую идеологию» через рассказ о его материальной составляющей советского быта и историю его трансформации
#времячитать
(03)
👍32🔥17❤9🤬3😱1
Наиболее известная книга Збигнева Бжезинского — The Grand Chessboard: American Primacy and Its Geostrategic Imperatives (1997). В ней он закрепляет (и во многом популяризирует для широкой аудитории) метафору внешней политики как «большой шахматной доски», где государства — фигуры, а ключевой приз — контроль над пространством и правилами игры.
И вот на этом фоне особенно интересно смотреть на один эпизод из 1945 года. Американская шахматная команда дарит Сталину трубку — по сути «шахматный сувенир» на тему союзничества: Сталин на нём играет партию с Рузвельтом. В этой логике шахматы — не язык геостратегического противоборства, а форма символического жеста: дружеское соревнование, общая культурная рамка, аккуратная дипломатическая улыбка.
То есть получается интересный сдвиг смысла одной и той же вещи.
В 1945-м шахматы могут работать как знак «мы в одной команде и играем по одним правилам» (пусть и временно).
В 1997-м — как язык уже постхолодновоенного мира, где «доска» одна, а игрок претендует быть главным.
И это, кажется, хороший пример того, как предметы и практики живут долгой жизнью, меняя политический подтекст: одна и та же шахматная партия может быть то ритуалом союзнической вежливости, то метафорой борьбы за порядок мира.
И вот на этом фоне особенно интересно смотреть на один эпизод из 1945 года. Американская шахматная команда дарит Сталину трубку — по сути «шахматный сувенир» на тему союзничества: Сталин на нём играет партию с Рузвельтом. В этой логике шахматы — не язык геостратегического противоборства, а форма символического жеста: дружеское соревнование, общая культурная рамка, аккуратная дипломатическая улыбка.
То есть получается интересный сдвиг смысла одной и той же вещи.
В 1945-м шахматы могут работать как знак «мы в одной команде и играем по одним правилам» (пусть и временно).
В 1997-м — как язык уже постхолодновоенного мира, где «доска» одна, а игрок претендует быть главным.
И это, кажется, хороший пример того, как предметы и практики живут долгой жизнью, меняя политический подтекст: одна и та же шахматная партия может быть то ритуалом союзнической вежливости, то метафорой борьбы за порядок мира.
👍45❤21
Вы наверняка не смотрели новый фильм «Невероятные приключения Шурика» (и правильно сделали). В целом это была бы очередная попытка ТНТ взять советскую комедийную классику и «обновить» её — добавить побольше актуальных актёров, камео и песен. Сама идея осовременивания первоисточника не преступна: в конце концов, даже «Иван Васильевич меняет профессию» — это модернизация булгаковского сюжета, где действие переносится в узнаваемую советскую современность, а комедия строится на столкновении эпох уже внутри позднесоветского быта.
Но в этом году ТНТ сделал шаг, который стоит отдельного упоминания — как новый уровень постсоветской «афазии», о которой писал Сергей Ушакин:
Раньше эта культурная афазия работала в пределах одного «словаря» — советского. Узнаваемые контуры переклеивали между собой: чуть-чуть Гайдая, немного Рязанова, щепотка позднесоветского быта, и всё это собиралось в новую конструкцию, которая держалась на ностальгии и на общей памяти. Теперь же, похоже, коллективное бессознательное стало глобальным: оно смешивает советское и американское так, будто это один общий набор клише, к которому можно свободно тянуться.
Поэтому Шурик вдруг повторяет сцены из «Форреста Гампа» — сидит на скамейке и рассказывает истории случайным прохожим. В советском вузе появляются чирлидерши и спортивные парни с идеально уложенными коксами (правда, играют они не в бейсбол, а в городки — для сохранения «местного колорита»). В результате частью постсоветского культурного канона одновременно становятся и «Джентльмены удачи», и Back to the Future, и «Операция “Ы”», и «11 друзей Оушена» — без ощущения, что между ними вообще есть граница или разные режимы памяти.
Это уже не просто «перекомбинация советского», а монтаж из глобальных узнаваемостей: советское прошлое превращается в универсальный декоративный фон, который можно без стеснения склеивать с Голливудом — лишь бы зритель успевал узнавать силуэты.
В общем, всё смешалось в доме Канделаки — и, что важнее, в голове массового зрителя.
Но в этом году ТНТ сделал шаг, который стоит отдельного упоминания — как новый уровень постсоветской «афазии», о которой писал Сергей Ушакин:
«Оживляя старые формы, участвуя в актах трансформирующей мимикрии, наполняя опустевшие контуры новым содержанием, акторы и авторы разнообразных реинкарнаций прошлого преследуют одну и ту же цель — стать составной “частью” символического пространства, которое, может, уже и лишилось изначального смысла, но все еще не утратило узнаваемости очертаний».
Раньше эта культурная афазия работала в пределах одного «словаря» — советского. Узнаваемые контуры переклеивали между собой: чуть-чуть Гайдая, немного Рязанова, щепотка позднесоветского быта, и всё это собиралось в новую конструкцию, которая держалась на ностальгии и на общей памяти. Теперь же, похоже, коллективное бессознательное стало глобальным: оно смешивает советское и американское так, будто это один общий набор клише, к которому можно свободно тянуться.
Поэтому Шурик вдруг повторяет сцены из «Форреста Гампа» — сидит на скамейке и рассказывает истории случайным прохожим. В советском вузе появляются чирлидерши и спортивные парни с идеально уложенными коксами (правда, играют они не в бейсбол, а в городки — для сохранения «местного колорита»). В результате частью постсоветского культурного канона одновременно становятся и «Джентльмены удачи», и Back to the Future, и «Операция “Ы”», и «11 друзей Оушена» — без ощущения, что между ними вообще есть граница или разные режимы памяти.
Это уже не просто «перекомбинация советского», а монтаж из глобальных узнаваемостей: советское прошлое превращается в универсальный декоративный фон, который можно без стеснения склеивать с Голливудом — лишь бы зритель успевал узнавать силуэты.
В общем, всё смешалось в доме Канделаки — и, что важнее, в голове массового зрителя.
😭71😁37👍18❤11🤬7😢6😱4🔥2