Решил завести рубрику #непрошеные_советы и немного рассказать о том, как, на мой взгляд, функционирует научная работа — по крайней мере в тех уголках академии, которые мне знакомы. Тут неизбежны уточнения: я понимаю прежде всего российский академический ландшафт, лучше чувствую гуманитарные дисциплины, а всего надёжнее — историческую науку про модерный период. Естественники, археологи или филологи живут в иных исследовательских биографиях. Но есть один ритуальный элемент, который мы встречаем в каждой ВКР, диссертации и даже в студенческом реферате. Это пресловутая актуальность.
Почему ваша работа вообще нужна?
Ответов на этот вопрос существует несколько, и все они по-своему забавны, по-своему проблематичны и по-своему показательны.
Первый вариант — самый распространённый и самый слабый: «Тему до меня не изучали». В рамках отечественной научной традиции это подаётся как доблесть: будто есть большая и пыльная коробка под названием «наука», и мы её честно заполняем фактами. Но если подумать трезво, отсутствие исследования — это не всегда пробел, который ждёт героя, а зачастую вполне внятная подсказка: тема может просто никому не быть нужна. Научное молчание — это не только приглашение, но порой и предупреждение. И тратить силы на то, что не актуально ни для кого, кроме автора, — довольно странный выбор.
Второй вариант выглядит теплее: «Эта тема важна лично для меня». Так пишут школьники на конкурсах и заслуженные академики на пенсии — спектр тут широк. Формально в российской академии это почти дурной тон: надо скрывать своё «я», писать безлично и стыдливо, будто исследование возникло само собой. Но западная наука давно признала субъективность ресурсом: изучать свой опыт — не грех, а метод. У нас до такой откровенности формальные работы не скоро дойдут, но жанр «лирической историографии» уже тихо обживает антресоли гуманитарной литературы.
Третий вариант — эффектный, но скользкий: «Моя тема важна, потому что отвечает на значимый общественный вопрос». Звучит убедительно, почти как TED Talk: исследую эпидемию тифа — чтобы понимать постковидный мир; изучаю советскую кибернетику — чтобы разобраться в судьбе искусственного интеллекта. Но иногда это превращается в натягивание совы на геополитический глобус. Не каждое прошлое пригодно для объяснения настоящего, а применение рецептов 100-летней давности к XXI веку нередко напрягает сильнее, чем помогает — примерно как попытка лечить Wi-Fi керосином.
Четвёртый вариант — самый трудный и, на мой взгляд, самый честный: вписать свою работу в большую научную дискуссию. То есть показать, что ваша тема важна не сама по себе, а как часть разговора, который ведётся уже давно, независимо от вашего участия. Тогда актуальность рождается не из личных предпочтений и не из количества новых документов, а из того, что вы — один из голосов в сложном и многослойном диалоге. И читатель видит смысл работы не потому, что вы нашли бумажку в архиве, а потому что эта бумажка позволяет по-новому взглянуть на теорию, подход, концепцию или исторический сюжет.
Невозможно быть умным — тем более востребованным — учёным на необитаемом острове. Можно сколько угодно изобретать теории, вытачивать концепции и бережно переписывать архивные документы, но актуальность возникает только в тот момент, когда появляется Другой — читатель, коллега, оппонент, тот, кто способен услышать, признать и включить вашу мысль в свой собственный интеллектуальный ландшафт.
Почему ваша работа вообще нужна?
Ответов на этот вопрос существует несколько, и все они по-своему забавны, по-своему проблематичны и по-своему показательны.
Первый вариант — самый распространённый и самый слабый: «Тему до меня не изучали». В рамках отечественной научной традиции это подаётся как доблесть: будто есть большая и пыльная коробка под названием «наука», и мы её честно заполняем фактами. Но если подумать трезво, отсутствие исследования — это не всегда пробел, который ждёт героя, а зачастую вполне внятная подсказка: тема может просто никому не быть нужна. Научное молчание — это не только приглашение, но порой и предупреждение. И тратить силы на то, что не актуально ни для кого, кроме автора, — довольно странный выбор.
Второй вариант выглядит теплее: «Эта тема важна лично для меня». Так пишут школьники на конкурсах и заслуженные академики на пенсии — спектр тут широк. Формально в российской академии это почти дурной тон: надо скрывать своё «я», писать безлично и стыдливо, будто исследование возникло само собой. Но западная наука давно признала субъективность ресурсом: изучать свой опыт — не грех, а метод. У нас до такой откровенности формальные работы не скоро дойдут, но жанр «лирической историографии» уже тихо обживает антресоли гуманитарной литературы.
Третий вариант — эффектный, но скользкий: «Моя тема важна, потому что отвечает на значимый общественный вопрос». Звучит убедительно, почти как TED Talk: исследую эпидемию тифа — чтобы понимать постковидный мир; изучаю советскую кибернетику — чтобы разобраться в судьбе искусственного интеллекта. Но иногда это превращается в натягивание совы на геополитический глобус. Не каждое прошлое пригодно для объяснения настоящего, а применение рецептов 100-летней давности к XXI веку нередко напрягает сильнее, чем помогает — примерно как попытка лечить Wi-Fi керосином.
Четвёртый вариант — самый трудный и, на мой взгляд, самый честный: вписать свою работу в большую научную дискуссию. То есть показать, что ваша тема важна не сама по себе, а как часть разговора, который ведётся уже давно, независимо от вашего участия. Тогда актуальность рождается не из личных предпочтений и не из количества новых документов, а из того, что вы — один из голосов в сложном и многослойном диалоге. И читатель видит смысл работы не потому, что вы нашли бумажку в архиве, а потому что эта бумажка позволяет по-новому взглянуть на теорию, подход, концепцию или исторический сюжет.
Невозможно быть умным — тем более востребованным — учёным на необитаемом острове. Можно сколько угодно изобретать теории, вытачивать концепции и бережно переписывать архивные документы, но актуальность возникает только в тот момент, когда появляется Другой — читатель, коллега, оппонент, тот, кто способен услышать, признать и включить вашу мысль в свой собственный интеллектуальный ландшафт.
🔥68👍52❤36🤯5😱1
Советские плакаты по технике безопасности порой выглядят так, будто это не инструкции для рабочих, а постеры к хоррору в духе «Поворота не туда». Страшные теневые силуэты станков, руки, попавшие в шестерни, молоты, замахивающиеся будто с намерением — кажется, ещё чуть-чуть, и за каждым углом начнёт шептать оператору какой-нибудь злой дух промышленности.
Любопытно, как этот визуальный язык контрастирует с раннесоветской идеей «вещей-товарищей». В 1920-е годы художники авангарда всерьёз пытались переосмыслить отношения человека с предметным миром. Александр Родченко писал Варваре Степановой из Парижа:
Но если посмотреть на плакаты, становится ясно: что-то в этом проекте пошло не так. Вещи-товарищи превратились в вещи-вредителей. Машины словно обретают злую волю и поджидают момента нанести удар; каждый станок — потенциальная ловушка, каждый инструмент — источник скрытой угрозы.
Эти изображения рассказывают не только о технике безопасности, но и о внутреннем напряжении индустриальной эпохи: между обещанной гармонией человека и машины и реальностью, где механизация несла не освобождение, а риск, травму и постоянную необходимость быть настороже.
Советский модернизм мечтал о дружбе с вещами. Плакатная реальность отвечала куда мрачнее: не зевай — иначе товарищ станок быстро покажет, кто здесь главный.
Любопытно, как этот визуальный язык контрастирует с раннесоветской идеей «вещей-товарищей». В 1920-е годы художники авангарда всерьёз пытались переосмыслить отношения человека с предметным миром. Александр Родченко писал Варваре Степановой из Парижа:
«Свет с Востока — это не только освобождение трудящихся. Свет с Востока — это новое отношение к человеку, к женщине и к вещам. Наши вещи в наших руках должны быть равными, товарищами, а не чёрными и мрачными рабами, как здесь».
Но если посмотреть на плакаты, становится ясно: что-то в этом проекте пошло не так. Вещи-товарищи превратились в вещи-вредителей. Машины словно обретают злую волю и поджидают момента нанести удар; каждый станок — потенциальная ловушка, каждый инструмент — источник скрытой угрозы.
Эти изображения рассказывают не только о технике безопасности, но и о внутреннем напряжении индустриальной эпохи: между обещанной гармонией человека и машины и реальностью, где механизация несла не освобождение, а риск, травму и постоянную необходимость быть настороже.
Советский модернизм мечтал о дружбе с вещами. Плакатная реальность отвечала куда мрачнее: не зевай — иначе товарищ станок быстро покажет, кто здесь главный.
🔥56👍26❤11😁6👎4😱3
Недавно ребята из канала «Пьяный мастер» позвали меня на необычную экскурсию, посвящённую советскому алкоголю и культуре питья. Формат сам по себе уже звучит интригующе, но выбор маршрута добавил ему ещё больше очарования: прогулка проходит по району Таганки — месту, где история буквально лежит под ногами.
Здесь — остатки Таганской тюрьмы (по некоторым воспоминаниям, именно во дворе, где ныне расположен детский сад, был казнён Власов), чуть дальше — дом, где Маяковский жил вместе с Лилей и Осипом Брик, неподалёку — легендарная блинная, работающая ещё с 1960-х, а далее — театр на Таганке, один из символов позднесоветского культурного ландшафта. В таких декорациях разговор об алкоголе неожиданно превращается в разговор о времени, о привычках, о быте — о том, как на самом деле жила страна.
Но главное — экскурсия устроена как чередование историй и дегустаций.
Маршрут включает несколько колоритных заведений, стилизованных под советский вайб: где-то можно попробовать фирменные настойки, где-то — услышать байки о том, что пили рабочие, студенты или интеллигенция в разные десятилетия. И, честно говоря, возможность присесть, отдохнуть и перевести дух во время двухчасовой прогулки делает опыт только приятнее.
Отдельно отмечу подготовку команды: видно, что материал собирался тщательно, а то, что экскурсоводов двое, создаёт интересный эффект двойной оптики — две интонации, два взгляда на историю, два темпа рассказа. Слушать их действительно увлекательно.
Если обычные барные прогулки вам наскучили, то это — отличный вариант вечернего досуга: чуть истории, чуть социологии, чуть дегустации и много живого интереса к советскому прошлому.
Но, разумеется, напомню очевидное: чрезмерное употребление алкоголя вредит вашему здоровью. Занимайтесь спортом, читайте книги и ходите на экскурсии.
Здесь — остатки Таганской тюрьмы (по некоторым воспоминаниям, именно во дворе, где ныне расположен детский сад, был казнён Власов), чуть дальше — дом, где Маяковский жил вместе с Лилей и Осипом Брик, неподалёку — легендарная блинная, работающая ещё с 1960-х, а далее — театр на Таганке, один из символов позднесоветского культурного ландшафта. В таких декорациях разговор об алкоголе неожиданно превращается в разговор о времени, о привычках, о быте — о том, как на самом деле жила страна.
Но главное — экскурсия устроена как чередование историй и дегустаций.
Маршрут включает несколько колоритных заведений, стилизованных под советский вайб: где-то можно попробовать фирменные настойки, где-то — услышать байки о том, что пили рабочие, студенты или интеллигенция в разные десятилетия. И, честно говоря, возможность присесть, отдохнуть и перевести дух во время двухчасовой прогулки делает опыт только приятнее.
Отдельно отмечу подготовку команды: видно, что материал собирался тщательно, а то, что экскурсоводов двое, создаёт интересный эффект двойной оптики — две интонации, два взгляда на историю, два темпа рассказа. Слушать их действительно увлекательно.
Если обычные барные прогулки вам наскучили, то это — отличный вариант вечернего досуга: чуть истории, чуть социологии, чуть дегустации и много живого интереса к советскому прошлому.
Но, разумеется, напомню очевидное: чрезмерное употребление алкоголя вредит вашему здоровью. Занимайтесь спортом, читайте книги и ходите на экскурсии.
👍40❤18🔥6👎2
У коллег из РГАНИ вышел действительно любопытный сборник документов: «Убийство Президента США Дж. Ф. Кеннеди и советско-американские отношения». Это тот редкий случай, когда одна книга позволяет заглянуть сразу в два холодильника холодной войны — советский и американский — и увидеть, как обе стороны наблюдали друг за другом, собирали информацию, делали выводы и пытались разобраться в чужой внутренней политике.
Историки давно знают: многое об истории США можно узнать именно в российских архивах, а вот о советской повседневности, дипломатии и спецслужбах — из рассекреченных материалов ЦРУ и Госдепа. Новый сборник прекрасно демонстрирует, как взаимно «прозрачно» две сверхдержавы изучали друг друга.
Центральная часть сборника посвящена тому, как советское руководство отреагировало на убийство Кеннеди и как выстраивались первые контакты с новым президентом Линдоном Джонсоном. Впервые на основе документов показано, что СССР активно помогал США в расследовании — факт, малоизвестный широкой публике.
Книга состоит из четырёх блоков:
1. Документы о советско-американских отношениях в преддверии убийства — переговоры по Московскому договору о запрете ядерных испытаний, контакты Громыко в Нью-Йорке, обсуждения в Кремле политики Кеннеди.
2. Материалы о реакции руководства СССР на трагедию в Далласе и о поездке Анастаса Микояна на похороны — уникальный эпизод дипломатии, когда представитель СССР вступает в контакт с новым президентом прямо в день национального траура.
3. Документы о создании Президентской библиотеки Кеннеди в Бостоне и передаче в неё материалов из СССР.
4. Источники о Ли Харви Освальде: его переезде в СССР, жизни в Минске и обстоятельствах возврата в США.
Для сборника использованы материалы из Архива Президента РФ, РГАНИ, ГА РФ, РГАСПИ, СВР, ФСБ, МИД и даже КГБ Белоруссии. Это редкий случай, когда документы столь разных ведомств собраны в одном издании.
Такие проекты не просто пополняют архивную полку. Они позволяют увидеть, как работала дипломатия холодной войны, как формировалось взаимное восприятие СССР и США, как траурное событие мирового масштаба могло мгновенно изменить стратегию великих держав.
И, что особенно важно, сборник показывает: история — всегда диалог. Чтобы понять одну страну, иногда нужно посмотреть её глазами другой.
Историки давно знают: многое об истории США можно узнать именно в российских архивах, а вот о советской повседневности, дипломатии и спецслужбах — из рассекреченных материалов ЦРУ и Госдепа. Новый сборник прекрасно демонстрирует, как взаимно «прозрачно» две сверхдержавы изучали друг друга.
Центральная часть сборника посвящена тому, как советское руководство отреагировало на убийство Кеннеди и как выстраивались первые контакты с новым президентом Линдоном Джонсоном. Впервые на основе документов показано, что СССР активно помогал США в расследовании — факт, малоизвестный широкой публике.
Книга состоит из четырёх блоков:
1. Документы о советско-американских отношениях в преддверии убийства — переговоры по Московскому договору о запрете ядерных испытаний, контакты Громыко в Нью-Йорке, обсуждения в Кремле политики Кеннеди.
2. Материалы о реакции руководства СССР на трагедию в Далласе и о поездке Анастаса Микояна на похороны — уникальный эпизод дипломатии, когда представитель СССР вступает в контакт с новым президентом прямо в день национального траура.
3. Документы о создании Президентской библиотеки Кеннеди в Бостоне и передаче в неё материалов из СССР.
4. Источники о Ли Харви Освальде: его переезде в СССР, жизни в Минске и обстоятельствах возврата в США.
Для сборника использованы материалы из Архива Президента РФ, РГАНИ, ГА РФ, РГАСПИ, СВР, ФСБ, МИД и даже КГБ Белоруссии. Это редкий случай, когда документы столь разных ведомств собраны в одном издании.
Такие проекты не просто пополняют архивную полку. Они позволяют увидеть, как работала дипломатия холодной войны, как формировалось взаимное восприятие СССР и США, как траурное событие мирового масштаба могло мгновенно изменить стратегию великих держав.
И, что особенно важно, сборник показывает: история — всегда диалог. Чтобы понять одну страну, иногда нужно посмотреть её глазами другой.
👍43❤22😁1
В современном мире много говорят об идентичности — в том числе об этнической и национальной. Часто кажется, что это «вечные» категории, существовавшие всегда. Но если посмотреть внимательнее, становится ясно: то, что сегодня кажется естественным и самоочевидным, во многом является исторической конструкцией.
Хороший пример — раннесоветская политика в отношении национальности. Как показывает антрополог Альберт Байбурин в книге «Советский паспорт: история — структура — практики», после прихода большевиков к власти эта сфера была не просто переосмыслена, а фактически заново собрана.
Во время переписи 1926 года национальность (тогда говорили «народность») определялась со слов самого человека. Инструкции прямо указывали: если опрашиваемый затрудняется с ответом, можно ориентироваться на происхождение матери; если человек утратил связь с народностью предков — он вправе назвать ту, с которой себя сейчас соотносит. Национальность не должна была путаться с религией, гражданством или местом проживания и могла не совпадать с «родным языком». Главное — никакого принуждения и никакой правки со стороны государства.
Эта логика сохранилась и после введения паспортной системы в 1932 году: графа «национальность» заполнялась со слов владельца и практически не контролировалась. Ни милиция, ни сами граждане долгое время не придавали ей особого значения.
Но в середине 1930-х всё меняется. СССР начинает мыслить себя как страну, окружённую враждебными силами. Диаспоры сопредельных государств — поляки, немцы и другие «инонационалы» в терминологии НКВД — превращаются из этнографической категории в объект подозрения. Национальность из личного самоопределения становится инструментом безопасности.
С 1937 года начинаются так называемые «национальные операции»: аресты по этническому признаку. Причём на практике доходило до абсурда — в региональных архивах зафиксированы случаи, когда сотрудники НКВД, выполняя планы, выбивали «нужную» национальность из людей других этнических групп. Украинцев, русских и белорусов под пытками заставляли «признаваться» поляками.
Парадокс в том, что именно в этот период — при активном участии учёных — категория «национальность» окончательно оформляется как фундаментальная и «естественная». То, что начиналось как гибкое самоописание, довольно быстро превратилось в жёсткую административную метку с прямыми политическими и репрессивными последствиями.
Вот хороший пример письма той эпохи:
Хороший пример — раннесоветская политика в отношении национальности. Как показывает антрополог Альберт Байбурин в книге «Советский паспорт: история — структура — практики», после прихода большевиков к власти эта сфера была не просто переосмыслена, а фактически заново собрана.
Во время переписи 1926 года национальность (тогда говорили «народность») определялась со слов самого человека. Инструкции прямо указывали: если опрашиваемый затрудняется с ответом, можно ориентироваться на происхождение матери; если человек утратил связь с народностью предков — он вправе назвать ту, с которой себя сейчас соотносит. Национальность не должна была путаться с религией, гражданством или местом проживания и могла не совпадать с «родным языком». Главное — никакого принуждения и никакой правки со стороны государства.
Эта логика сохранилась и после введения паспортной системы в 1932 году: графа «национальность» заполнялась со слов владельца и практически не контролировалась. Ни милиция, ни сами граждане долгое время не придавали ей особого значения.
Но в середине 1930-х всё меняется. СССР начинает мыслить себя как страну, окружённую враждебными силами. Диаспоры сопредельных государств — поляки, немцы и другие «инонационалы» в терминологии НКВД — превращаются из этнографической категории в объект подозрения. Национальность из личного самоопределения становится инструментом безопасности.
С 1937 года начинаются так называемые «национальные операции»: аресты по этническому признаку. Причём на практике доходило до абсурда — в региональных архивах зафиксированы случаи, когда сотрудники НКВД, выполняя планы, выбивали «нужную» национальность из людей других этнических групп. Украинцев, русских и белорусов под пытками заставляли «признаваться» поляками.
Парадокс в том, что именно в этот период — при активном участии учёных — категория «национальность» окончательно оформляется как фундаментальная и «естественная». То, что начиналось как гибкое самоописание, довольно быстро превратилось в жёсткую административную метку с прямыми политическими и репрессивными последствиями.
Вот хороший пример письма той эпохи:
От гр. Шуберта Юрия Иосифовича,
проживающего в БССР, г. Жлобин,
работника типографии газеты «Шлях социализма»
Заявление
Прошу рассмотреть моё заявление и оказать мне помощь.
20 июня 1939 г. я явился в Жлобинский паспортный стол для обмена паспорта.
21 июня я получил новый паспорт. При его выдаче помощник начальника паспортного стола — женщина (фамилия мне неизвестна) — сделала в паспорте следующую запись: «по матери — русский, по отцу — поляк».
Когда я стал возражать и объяснил, что мой отец никогда поляком не был, а был чехом, она, по-видимому не разбираясь в иностранных именах, на том основании, что моего деда по отцу звали Франц, категорически заявила:
«Ставлю поляк — и всё. А иначе паспорт не выдам».
Прошу Верховный Совет как можно скорее и внимательно разобрать моё заявление и оказать мне помощь. Кто дал право грубым бюрократам приписывать человеку чужую национальность?
Я — работник типографии газеты «Шлях социализма», ударник труда, комсомолец, 1921 года рождения, полурусский и получех, и не желаю иметь навязанное мне чужое звание «полуполяка».
Прошу снять с меня эту запись.
😢40👍21❤9🤯5🔥2👎1😁1