Forwarded from ЕГОР СЕННИКОВ
Поговорим о литературе: спонтанное выступление Константина Мильчина в Белграде
Что происходит с русскоязычной литературой в последние годы? И происходит ли что-то? И если да — то как в этом разобраться. Вопросов много, а самим в них не разобраться. Поэтому уже в эту субботу, 7 декабря, соберемся в Белграде в кофейне Polje и поговорим об этом с литературным критиком Константином Мильчиным (надеюсь, что его чудесная борода поместится в небольшой кофейне).
Если без шуток, то хочется поговорить о многом: и о том, какие писатели зазвучали громче, как справляются со сложными темами, чьи звезды померкли, а чьи — восходят. Встречу проведу я, но важнее всего вопросы гостей и друзей. Обязательно приходите!
Белград, кофейня Polje, Сараевска 42, суббота, 7 декабря, 18:30.
https://polje.timepad.ru/event/3150778/
Что происходит с русскоязычной литературой в последние годы? И происходит ли что-то? И если да — то как в этом разобраться. Вопросов много, а самим в них не разобраться. Поэтому уже в эту субботу, 7 декабря, соберемся в Белграде в кофейне Polje и поговорим об этом с литературным критиком Константином Мильчиным (надеюсь, что его чудесная борода поместится в небольшой кофейне).
Если без шуток, то хочется поговорить о многом: и о том, какие писатели зазвучали громче, как справляются со сложными темами, чьи звезды померкли, а чьи — восходят. Встречу проведу я, но важнее всего вопросы гостей и друзей. Обязательно приходите!
Белград, кофейня Polje, Сараевска 42, суббота, 7 декабря, 18:30.
https://polje.timepad.ru/event/3150778/
🔥3
Forwarded from Кенотаф
Солженицына превозносили при жизни до небес, а проклинали до седьмого колена. Остановимся на тех кто проклинал, или предупреждал, или всего лишь советовал. В любом случае, признаем за критиками где-то последовательность, где-то даже смелость, а где-то и прозорливость.
Григорий Померанц раньше других разглядел в Солженицыне националиста-утописта, идеями которого воспользуются обязательно нечистые на руку люди. Захар Прилепин продолжает оставаться самым непремиримым противником нахождения книг писателя в школьной программе. Ярый критик советского строя Александр Зиновьев считал Солженицына виноватым в том, что целились в коммунизм, а попали в Россию. Великая Ахматова настойчиво просила Солженицына стихов не писать и никому их не показывать.
Отдадим и должное самому писателю — он полемики не боялся и был её мастером. Это споры с Померанцем вдохновили его на описание «образованщины». В дискуссиях с Сахаровым Солженицын окончательно осознал себя как почвенника-традиционалиста (хотя и в очень оригинальной версии). А стихов после общения с Ахматовой он действительно больше не писал.
#день_Солженицына #цитаты_на_кенотафе
Григорий Померанц раньше других разглядел в Солженицыне националиста-утописта, идеями которого воспользуются обязательно нечистые на руку люди. Захар Прилепин продолжает оставаться самым непремиримым противником нахождения книг писателя в школьной программе. Ярый критик советского строя Александр Зиновьев считал Солженицына виноватым в том, что целились в коммунизм, а попали в Россию. Великая Ахматова настойчиво просила Солженицына стихов не писать и никому их не показывать.
Отдадим и должное самому писателю — он полемики не боялся и был её мастером. Это споры с Померанцем вдохновили его на описание «образованщины». В дискуссиях с Сахаровым Солженицын окончательно осознал себя как почвенника-традиционалиста (хотя и в очень оригинальной версии). А стихов после общения с Ахматовой он действительно больше не писал.
#день_Солженицына #цитаты_на_кенотафе
❤4🔥1👌1
Forwarded from Кенотаф
Классик заболел
Продолжая день Солженицына, Егор Сенников отвечает Сергею Простакову на его мнение о писателе и предлагает задуматься о той его стороне, которую можно было бы назвать мрачной, даже темной. Да только называть, кажется, уже некому.
— Слушай, Солженицын — это очень просто!
Я прислушался. Лучезарный юноша, ехавший рядом со мной в трамвае, вел беседу со своим попутчиком, несколько полноватым молодым человеком.
— Это, в общем-то, антисоветское манихейство, чисто такая диссидентская вещь. Говорить не о чем, — подытожил юноша.
Я перестал слушать: с таким мнением я был уже знаком, но оно мне не казалось достаточным.
Нет, с Солженицыным не все просто.
Само упоминание его имени в моем детстве производило странный эффект. Люди спорили о нем в газетах и на радио, обсуждали его ложь и правду, коверкали фамилию и высмеивали манеру одеваться. Но самым странным в этом всем было то, что говорили о нём все равно как о такой глыбе, которую с дороги не сдвинуть, не обойти её никак — она лежит, открытая небу и солнцу, порастает мхом, но исчезать никуда не собирается. И, что совсем уж удивительно, речь-то шла о всё ещё живом человеке, который давал интервью, появлялся на телевидении, к нему домой приходил Путин и бесконечные телевизионщики.
И читая Солженицына, ты идешь и взрослеешь в своих взглядах вместе с ним. От, как позднее стало понятно, робкого, подцензурного «Ивана Денисовича» движешься к «В круге первом». Тот ошарашивает тебя масштабом, идеей, точностью выделки и мощностью высказывания. Ты сам будто бы проваливаешься в сталинскую шарашку, страдаешь в кабинете у Абакумова и потеешь в приемной у Сталина — а затем несешься по адской лестнице вниз. Ты потрясен, ты раздавлен, ты ошарашен, тебе нечего возразить — ты готов слушать, что же будет дальше.
Но вот чем дальше ты движешься по реке мыслей Александра Исаевича, тем больше появляется вопросов без ответов. И это сбивает с толку. Манера его изложения мыслей в чем-то похожа на ленинскую: тезис, антитезис, синтез; тезис, антитезис, синтез… Свои мысли нужно подвергать сомнению, критиковать — лишь так они очищаются и становятся полновесными и живыми.
Но вдруг в этой машине что-то начало коротить. Так бывает почти со всеми. Особенно это хорошо заметно обычно у режиссеров: в какой-то момент миры, создававшиеся мощным умом и фантазией, начинают в новых картинах меркнуть, тускнеть, уменьшаться. Шестеренки не крутятся и лишь иногда в том, что ты видишь, встречаются отблески прошлых достижений.
Нечто подобное случилось и с Солженицыным. Осмысляя российский XX век, он унёс себя в некий странный параллельный мир и стал слать нам из него сигналы. И расшифровывая их, мы видели всё более странные картины. Темы, которые когда-то были фоном, выходили на первый план. Нелюбовь к сталинской руке начала чрезмерно уравновешиваться обожанием руки столыпинской, да и государевой в принципе. Антисемитизм выходил из тени на авансцену. Самокритика исчезала как жанр, а ощущение бесконечной правоты затопляло всё.
И вот на это смотреть уже было совсем не так интересно — но это ладно. Чувствовалось, что все эти идеи о правильной крепкой руке — суть опасные химеры, которые разойдутся, переварятся в некоторых головах и начнут воспроизводиться во все новых и новых формах. И за «Как обустроить Россию» вырастет целый лес брошюр и статей — поменьше, попроще, но гораздо прямолинейней. Идеи вообще вещи крайне живучие и летучие, как споры гриппа, они не разбирают где поселиться. А вот в отличие от эпидемии, тот кто их выпускает в мир, должен иногда чувствовать, что совершает что-то не то. Что-то опасное. Что-то совершенно нежеланное.
Конечно, вирус Солженицын в острой форме подхватил во время работы над «Красном колесе». С пыльных страниц старых газет вдохнул в себя мыслей опасных, тревожных. И не нашёл лекарства. Или и искать его даже не стал. А чихнул на лист — и все эти идеи пошли гулять по другим головам.
И в жизни нашей стало всё очень непросто.
#день_Солженицына #цитаты_на_кенотафе
Продолжая день Солженицына, Егор Сенников отвечает Сергею Простакову на его мнение о писателе и предлагает задуматься о той его стороне, которую можно было бы назвать мрачной, даже темной. Да только называть, кажется, уже некому.
— Слушай, Солженицын — это очень просто!
Я прислушался. Лучезарный юноша, ехавший рядом со мной в трамвае, вел беседу со своим попутчиком, несколько полноватым молодым человеком.
— Это, в общем-то, антисоветское манихейство, чисто такая диссидентская вещь. Говорить не о чем, — подытожил юноша.
Я перестал слушать: с таким мнением я был уже знаком, но оно мне не казалось достаточным.
Нет, с Солженицыным не все просто.
Само упоминание его имени в моем детстве производило странный эффект. Люди спорили о нем в газетах и на радио, обсуждали его ложь и правду, коверкали фамилию и высмеивали манеру одеваться. Но самым странным в этом всем было то, что говорили о нём все равно как о такой глыбе, которую с дороги не сдвинуть, не обойти её никак — она лежит, открытая небу и солнцу, порастает мхом, но исчезать никуда не собирается. И, что совсем уж удивительно, речь-то шла о всё ещё живом человеке, который давал интервью, появлялся на телевидении, к нему домой приходил Путин и бесконечные телевизионщики.
И читая Солженицына, ты идешь и взрослеешь в своих взглядах вместе с ним. От, как позднее стало понятно, робкого, подцензурного «Ивана Денисовича» движешься к «В круге первом». Тот ошарашивает тебя масштабом, идеей, точностью выделки и мощностью высказывания. Ты сам будто бы проваливаешься в сталинскую шарашку, страдаешь в кабинете у Абакумова и потеешь в приемной у Сталина — а затем несешься по адской лестнице вниз. Ты потрясен, ты раздавлен, ты ошарашен, тебе нечего возразить — ты готов слушать, что же будет дальше.
Но вот чем дальше ты движешься по реке мыслей Александра Исаевича, тем больше появляется вопросов без ответов. И это сбивает с толку. Манера его изложения мыслей в чем-то похожа на ленинскую: тезис, антитезис, синтез; тезис, антитезис, синтез… Свои мысли нужно подвергать сомнению, критиковать — лишь так они очищаются и становятся полновесными и живыми.
Но вдруг в этой машине что-то начало коротить. Так бывает почти со всеми. Особенно это хорошо заметно обычно у режиссеров: в какой-то момент миры, создававшиеся мощным умом и фантазией, начинают в новых картинах меркнуть, тускнеть, уменьшаться. Шестеренки не крутятся и лишь иногда в том, что ты видишь, встречаются отблески прошлых достижений.
Нечто подобное случилось и с Солженицыным. Осмысляя российский XX век, он унёс себя в некий странный параллельный мир и стал слать нам из него сигналы. И расшифровывая их, мы видели всё более странные картины. Темы, которые когда-то были фоном, выходили на первый план. Нелюбовь к сталинской руке начала чрезмерно уравновешиваться обожанием руки столыпинской, да и государевой в принципе. Антисемитизм выходил из тени на авансцену. Самокритика исчезала как жанр, а ощущение бесконечной правоты затопляло всё.
И вот на это смотреть уже было совсем не так интересно — но это ладно. Чувствовалось, что все эти идеи о правильной крепкой руке — суть опасные химеры, которые разойдутся, переварятся в некоторых головах и начнут воспроизводиться во все новых и новых формах. И за «Как обустроить Россию» вырастет целый лес брошюр и статей — поменьше, попроще, но гораздо прямолинейней. Идеи вообще вещи крайне живучие и летучие, как споры гриппа, они не разбирают где поселиться. А вот в отличие от эпидемии, тот кто их выпускает в мир, должен иногда чувствовать, что совершает что-то не то. Что-то опасное. Что-то совершенно нежеланное.
Конечно, вирус Солженицын в острой форме подхватил во время работы над «Красном колесе». С пыльных страниц старых газет вдохнул в себя мыслей опасных, тревожных. И не нашёл лекарства. Или и искать его даже не стал. А чихнул на лист — и все эти идеи пошли гулять по другим головам.
И в жизни нашей стало всё очень непросто.
#день_Солженицына #цитаты_на_кенотафе
❤8🕊2🤬1
Forwarded from Мужчина, вы куда?
Почему мы помешаны на ностальгии и причем тут альбом «Гойда»
Тейлор Свифт могла петь то же самое и в 1980-е, зумеры пересочиняют пост-панк, а Константин Кинчев в новом альбоме поёт о том, как тревожится от KPI и ноутбуков. Однако всех их важно услышать, понять и полюбить.
Во всяком случае, вы это точно захотите сделать после того, как послушаете гостя нашего нового выпуска Юрия Сапрыкина — журналиста, музыкального критика и человека, профессионально хватающего дух времени. С ним мы поговорили в рамках нашей рубрики «Вечные ценности», которую делаем вместе с брендом NIKI, и в которой каждый герой олицетворятет собой что-то постоянное и важное. Ну, и совершенно логично, что Юрий в данном случае превращается в синоним слова «гуманизм».
Скорее включайте самый душеспасительный выпуск этой недели на всех платформах!
Youtube
VK Video
Тейлор Свифт могла петь то же самое и в 1980-е, зумеры пересочиняют пост-панк, а Константин Кинчев в новом альбоме поёт о том, как тревожится от KPI и ноутбуков. Однако всех их важно услышать, понять и полюбить.
Во всяком случае, вы это точно захотите сделать после того, как послушаете гостя нашего нового выпуска Юрия Сапрыкина — журналиста, музыкального критика и человека, профессионально хватающего дух времени. С ним мы поговорили в рамках нашей рубрики «Вечные ценности», которую делаем вместе с брендом NIKI, и в которой каждый герой олицетворятет собой что-то постоянное и важное. Ну, и совершенно логично, что Юрий в данном случае превращается в синоним слова «гуманизм».
Скорее включайте самый душеспасительный выпуск этой недели на всех платформах!
Youtube
VK Video
YouTube
Юрий Сапрыкин — Ностальгия и почему культура замкнулась на прошлом? «Мужчина, вы куда?» Подкаст
Почему мы помешаны на ностальгии и причем тут альбом «Гойда»?
Тейлор Свифт могла петь то же самое и в 1980-е, зумеры пересочиняют пост-панк, а Константин Кинчев в новом альбоме поёт о том, как тревожится от KPI и ноутбуков. Однако всех их важно услышать…
Тейлор Свифт могла петь то же самое и в 1980-е, зумеры пересочиняют пост-панк, а Константин Кинчев в новом альбоме поёт о том, как тревожится от KPI и ноутбуков. Однако всех их важно услышать…
❤5🔥2
Год ещё не успел закончиться, дорогие подписчики, а у нас уже для вас есть подарок — качественная и очень содержательная папка с каналами наших друзей!
Лучшие исторические, краеведческие, искусствоведческие и культурологические каналы! — Древность и современность, война и мир, люди и события — буквально всё от Адама до Саддама. И на каждый из них решительно рекомендуем подписаться!
Для вашего удобства всех их мы собрали в одну папку, которую достаточно добавить к себе, чтобы всегда оставаться с историей на «ты».
Как это работает:
— Кликаете на гиперссылку
— Нажимаете "Добавить папку"
— Выбираете интересующие каналы
— Делитесь с друзьями
— Наслаждаетесь подборкой!
Лучшие исторические, краеведческие, искусствоведческие и культурологические каналы! — Древность и современность, война и мир, люди и события — буквально всё от Адама до Саддама. И на каждый из них решительно рекомендуем подписаться!
Для вашего удобства всех их мы собрали в одну папку, которую достаточно добавить к себе, чтобы всегда оставаться с историей на «ты».
Как это работает:
— Кликаете на гиперссылку
— Нажимаете "Добавить папку"
— Выбираете интересующие каналы
— Делитесь с друзьями
— Наслаждаетесь подборкой!
❤4🔥1👏1🤯1
О животной ненависти и глубинном сопротивлении: несколько слов о сериале «Не говори ничего»
На днях начал смотреть сериал Say Nothing («Не говори ничего»), который в конце ноября был выпущен Disney+ и представляет собой экранизацию одноименной нон-фикшн книги Патрика Рэддена Кифа. Это история Северной Ирландии, вооруженной борьбы Ирландской Республиканской Армии против англичан на протяжении нескольких десятилетий, рассказанная через биографии известных бойцов ИРА — Долорс Прайс, Брендана Хьюза и, конечно, Джерри Адамса (хотя, памятуя о его публичной позиции, каждая серия заканчивается плашкой о том, что «Джерри Адамс всегда отрицал свое участие в ИРА и настаивает на том, что не имел отношения к террористической деятельности»).
Сериал я пока не досмотрел, добрался только до его экватора, но уже некоторые выводы себе хочу позволить сделать — и о сериале, и о предмете разговора.
Прежде всего, очень впечатляет интонация и стиль, в котором выдержано повествование. Оно пока что удачно балансирует между этакой криминальной сагой (в декорациях политически-шпионского боевика) и социальной драмой, оно не лишено юмора, но шутки здесь горькие, а обстоятельства, в которых ими обмениваются — мрачные и страшные. Напугав в первом эпизоде ужасами английской оккупации Северной Ирландии (блокпосты, кровь, пытки, расстрелы демонстраций, сегрегация), повествование делает разворот в сторону бойцов ИРА, показывая их путь в сопротивлении и все большее количество насилия, которое они применяют по отношению к своим врагам.
Но все же и здесь удается избежать полного слияния повествования с точкой зрения самих бойцов ИРА — и для этого нам рассказывают историю Джин МакКонвил, многодетной матери (10 детей!), которая в конце 1960-х переехала в многоквартирный жилой комплекс Divis Flats в Белфасте — по сути, это была гигантская крепость для ИРА. Местные жители-католики помогали бойцам ИРА, обеспечивали укрытие, прятали тех, кто был в розыске — и Бог знает, что еще они делали.
МакКонвил же по этим правилам жизни и не играла, что для нее закончилось трагично: в 1974 году ее похитили из собственного дома и потом застрелили (тело найдут лишь в конце 1990-х — по наводке ИРА). Десять детей остались сиротами, ни одна группировка не взяла на себя ответственность за ее смерть, но с годами росла убежденность, что ее казнь была санкционирована и организована бойцами ИРА, которые таким образом то ли решали какие-то свои внутренние конфликты, то ли хотели послать сигнал всем сомневающимся.
Так или иначе, сериал устроен как скорсезевская по духу притча о том, как насилие пожирает всех, кто в нем участвует — и тех, чья мотивация с самого начала бесспорна, и тех, кто сидит на военных базах, пытаясь править непокорной землей железной рукой. Это колесо насилия в итоге давит всех, никто не уходит таким же, каким и был, а спустя десятилетия войны некоторые дожившие до конца ветераны, смотрят в зеркало на себя и все, что они могут сказать — повторять вслед за полковником Курцем: «Horror, horror, horror».
Очень здорово, что в последние годы появилось сразу несколько сериалов, которые заставляют по-новому взглянуть (или открыть для себя в принципе) историю ирландского сопротивления; здесь мой фаворит, конечно, Лиза МакГи, которая сделала в значительной степени автобиографический комедийный сериал «Derry Girls» о взрослении в оккупированном городе (этот ситком я рекомендую всем и вся, посмотрите — не пожалеете).
А для меня же всегда эта война казалась каким-то пиком абсурда и противоречия; загадкой всегда было именно удивительное неприятие англичанами ирландцев, которое, кажется, было константой для любого политика: хоть Кромвеля, хоть Энтони Идена, хоть Черчилля. И та гибкость, которой отличались британские колониальные чиновники в самых разных местах империи, полностью исчезала в Ирландии — здесь все время в ход шли самые лобовые, грубые и жестокие инструменты. В итоге, все это практически не оставляло северным ирландцам шансов на компромисс — а ведь люди их любят. Но нет.
Так, в войне, и провели долгие десятилетия.
На днях начал смотреть сериал Say Nothing («Не говори ничего»), который в конце ноября был выпущен Disney+ и представляет собой экранизацию одноименной нон-фикшн книги Патрика Рэддена Кифа. Это история Северной Ирландии, вооруженной борьбы Ирландской Республиканской Армии против англичан на протяжении нескольких десятилетий, рассказанная через биографии известных бойцов ИРА — Долорс Прайс, Брендана Хьюза и, конечно, Джерри Адамса (хотя, памятуя о его публичной позиции, каждая серия заканчивается плашкой о том, что «Джерри Адамс всегда отрицал свое участие в ИРА и настаивает на том, что не имел отношения к террористической деятельности»).
Сериал я пока не досмотрел, добрался только до его экватора, но уже некоторые выводы себе хочу позволить сделать — и о сериале, и о предмете разговора.
Прежде всего, очень впечатляет интонация и стиль, в котором выдержано повествование. Оно пока что удачно балансирует между этакой криминальной сагой (в декорациях политически-шпионского боевика) и социальной драмой, оно не лишено юмора, но шутки здесь горькие, а обстоятельства, в которых ими обмениваются — мрачные и страшные. Напугав в первом эпизоде ужасами английской оккупации Северной Ирландии (блокпосты, кровь, пытки, расстрелы демонстраций, сегрегация), повествование делает разворот в сторону бойцов ИРА, показывая их путь в сопротивлении и все большее количество насилия, которое они применяют по отношению к своим врагам.
Но все же и здесь удается избежать полного слияния повествования с точкой зрения самих бойцов ИРА — и для этого нам рассказывают историю Джин МакКонвил, многодетной матери (10 детей!), которая в конце 1960-х переехала в многоквартирный жилой комплекс Divis Flats в Белфасте — по сути, это была гигантская крепость для ИРА. Местные жители-католики помогали бойцам ИРА, обеспечивали укрытие, прятали тех, кто был в розыске — и Бог знает, что еще они делали.
МакКонвил же по этим правилам жизни и не играла, что для нее закончилось трагично: в 1974 году ее похитили из собственного дома и потом застрелили (тело найдут лишь в конце 1990-х — по наводке ИРА). Десять детей остались сиротами, ни одна группировка не взяла на себя ответственность за ее смерть, но с годами росла убежденность, что ее казнь была санкционирована и организована бойцами ИРА, которые таким образом то ли решали какие-то свои внутренние конфликты, то ли хотели послать сигнал всем сомневающимся.
Так или иначе, сериал устроен как скорсезевская по духу притча о том, как насилие пожирает всех, кто в нем участвует — и тех, чья мотивация с самого начала бесспорна, и тех, кто сидит на военных базах, пытаясь править непокорной землей железной рукой. Это колесо насилия в итоге давит всех, никто не уходит таким же, каким и был, а спустя десятилетия войны некоторые дожившие до конца ветераны, смотрят в зеркало на себя и все, что они могут сказать — повторять вслед за полковником Курцем: «Horror, horror, horror».
Очень здорово, что в последние годы появилось сразу несколько сериалов, которые заставляют по-новому взглянуть (или открыть для себя в принципе) историю ирландского сопротивления; здесь мой фаворит, конечно, Лиза МакГи, которая сделала в значительной степени автобиографический комедийный сериал «Derry Girls» о взрослении в оккупированном городе (этот ситком я рекомендую всем и вся, посмотрите — не пожалеете).
А для меня же всегда эта война казалась каким-то пиком абсурда и противоречия; загадкой всегда было именно удивительное неприятие англичанами ирландцев, которое, кажется, было константой для любого политика: хоть Кромвеля, хоть Энтони Идена, хоть Черчилля. И та гибкость, которой отличались британские колониальные чиновники в самых разных местах империи, полностью исчезала в Ирландии — здесь все время в ход шли самые лобовые, грубые и жестокие инструменты. В итоге, все это практически не оставляло северным ирландцам шансов на компромисс — а ведь люди их любят. Но нет.
Так, в войне, и провели долгие десятилетия.
🔥16🤯3❤2😢2👌2
Рождественский марафон «Кино, которого я не видел», выпуск 1
В этом декабре почему-то захотелось устроить себе небольшой киночеллендж и посмотреть самые разные, странные, забытые рождественские фильмы и немного написать о каждом. Условия простые: писать про 1 фильм в день вплоть до Рождества (думаю, что до православного, но посмотрим) и только о тех картинах, которые я либо не видел, либо смотрел, но так давно, что пересматриваю их как будто с нуля. Сегодня первый выпуск.
Начинаем с фильма, который, я уверен, большинство читателей видели — в отличие от меня; до прошлой недели я его не смотрел, хотя, конечно, о нем знал. Это «Плохой Санта», режиссера Терри Цвигоффа, 2003 год.
Тут надо в начале отметить, что Цвигофф снял один из фильмов, которые я нежно люблю — и однажды даже организовал его показ — «Призрачный мир» со Стивом Бушеми, трогательная история о взрослении, аутсайдерстве и ожидании чего-то большого, что обязательно должно прийти, но все никак не приходит.
«Плохой Санта» почему-то всегда был регулярным гостем знаменитой рубрики «Кино на СТС в 21:00» — и, честно говоря, посмотрев его сейчас, я не понял почему. Та рубрика все же отличалась легковесностью: мне почему-то казалось, что предел ее драматичности ограничен чем-то вроде «Звездного десанта» Верхувена или «На исходе дня» Джеймса Айвори, а «Плохой Санта», очевидно, проходит по несколько другой категории. Хотя список фильмов этой рубрики, собранный на Letterboxd доказывает мне, что, скорее, в данном случае речь идет об аберрации моей памяти, а формат позволял самые разные картины. В том числе и такие.
«Плохой Санта» — какой-то дальний родственник фильмов Нового Голливуда. В герое Торнтона несложно разглядеть и черты персонажа Николсона в «Пяти легких пьесах» Рейфелсона (и кажется неслучайным, что Николсон был одной из кандидатур на главную роль в «Санте»), увидеть общее со странными людьми из фильмов Хэла Эшби (хоть из «Гарольда и Мод», хоть из «Последнего наряда» — опять Николсон)… А общая странность, какая-то лиричная безысходность почему-то сближает фильм лично для меня и с «Осенним марафоном» Данелии, и с «Женщиной под влиянием» Кассаветиса.
Всё, что мы видим — вовсе не смешно, а грустно. Персонаж Торнтона тонет в презрении себе, алкоголе, надежде на лучшее в мире (и боязни его, все-таки, обнаружить — это обесценит годы алкоголизма и пропадания в себе), отталкивает от себя всех, кто питает к нему хоть малейшие симпатии и будто все равно надеется, что все изменится как-то само по себе. Самое грустное, что смотреть за этим распадом страшно интересно, потому что все мы что-то такое в жизни проживали — пусть и не в таких масштабах.
Фильм Цвигоффа, спродюсированный братьями Коэн — это чеховская по духу история о человеке, который настолько перестал верить в счастливый конец, что решил двигаться к падению стремительно, вызывая огонь на себя и отказавшись от любых мечтаний. Нет, он неспособен измениться, и хоть праздничная мишура дарит ему каждый раз надежду на спасение, он относится к ней как к фону, не принимая всерьез. Все ему опостылело, кроме комфортного проживания в роли аутсайдера, лузера, неспособного на поступок. И даже то, что он в итоге совершает, сблизившись с одиноким туповатым ребенком и решив стать его защитником, кажется лишь мелким эпизодом на фоне общей картины распада.
Больше всего фильм напоминает чеховский «Крыжовник», только герой Торнтона себе рисует в голове несбыточную картину большого куша, после которого можно зажить ленивой жизнью на пляже в окружении красоток. Но ничего это не будет, просто не может произойти — а даже если случится, то хотеться этого уже не будет совершенно, и человек, с которым все это произойдет, будет совсем другим.
Приклеенный к фильму хэппи-энд скрывает масштабы этой невозможности достичь счастья. Все, что останется герою Торнтона — тяжелая голова по утрам и бесконечная жалость к себе.
«Очевидно, счастливый чувствует себя хорошо только потому, что несчастные несут свое бремя молча, и без этого молчания счастье было бы невозможно. Это общий гипноз».
#рождество_повсюду #сенников_смотрит
В этом декабре почему-то захотелось устроить себе небольшой киночеллендж и посмотреть самые разные, странные, забытые рождественские фильмы и немного написать о каждом. Условия простые: писать про 1 фильм в день вплоть до Рождества (думаю, что до православного, но посмотрим) и только о тех картинах, которые я либо не видел, либо смотрел, но так давно, что пересматриваю их как будто с нуля. Сегодня первый выпуск.
Начинаем с фильма, который, я уверен, большинство читателей видели — в отличие от меня; до прошлой недели я его не смотрел, хотя, конечно, о нем знал. Это «Плохой Санта», режиссера Терри Цвигоффа, 2003 год.
Тут надо в начале отметить, что Цвигофф снял один из фильмов, которые я нежно люблю — и однажды даже организовал его показ — «Призрачный мир» со Стивом Бушеми, трогательная история о взрослении, аутсайдерстве и ожидании чего-то большого, что обязательно должно прийти, но все никак не приходит.
«Плохой Санта» почему-то всегда был регулярным гостем знаменитой рубрики «Кино на СТС в 21:00» — и, честно говоря, посмотрев его сейчас, я не понял почему. Та рубрика все же отличалась легковесностью: мне почему-то казалось, что предел ее драматичности ограничен чем-то вроде «Звездного десанта» Верхувена или «На исходе дня» Джеймса Айвори, а «Плохой Санта», очевидно, проходит по несколько другой категории. Хотя список фильмов этой рубрики, собранный на Letterboxd доказывает мне, что, скорее, в данном случае речь идет об аберрации моей памяти, а формат позволял самые разные картины. В том числе и такие.
«Плохой Санта» — какой-то дальний родственник фильмов Нового Голливуда. В герое Торнтона несложно разглядеть и черты персонажа Николсона в «Пяти легких пьесах» Рейфелсона (и кажется неслучайным, что Николсон был одной из кандидатур на главную роль в «Санте»), увидеть общее со странными людьми из фильмов Хэла Эшби (хоть из «Гарольда и Мод», хоть из «Последнего наряда» — опять Николсон)… А общая странность, какая-то лиричная безысходность почему-то сближает фильм лично для меня и с «Осенним марафоном» Данелии, и с «Женщиной под влиянием» Кассаветиса.
Всё, что мы видим — вовсе не смешно, а грустно. Персонаж Торнтона тонет в презрении себе, алкоголе, надежде на лучшее в мире (и боязни его, все-таки, обнаружить — это обесценит годы алкоголизма и пропадания в себе), отталкивает от себя всех, кто питает к нему хоть малейшие симпатии и будто все равно надеется, что все изменится как-то само по себе. Самое грустное, что смотреть за этим распадом страшно интересно, потому что все мы что-то такое в жизни проживали — пусть и не в таких масштабах.
Фильм Цвигоффа, спродюсированный братьями Коэн — это чеховская по духу история о человеке, который настолько перестал верить в счастливый конец, что решил двигаться к падению стремительно, вызывая огонь на себя и отказавшись от любых мечтаний. Нет, он неспособен измениться, и хоть праздничная мишура дарит ему каждый раз надежду на спасение, он относится к ней как к фону, не принимая всерьез. Все ему опостылело, кроме комфортного проживания в роли аутсайдера, лузера, неспособного на поступок. И даже то, что он в итоге совершает, сблизившись с одиноким туповатым ребенком и решив стать его защитником, кажется лишь мелким эпизодом на фоне общей картины распада.
Больше всего фильм напоминает чеховский «Крыжовник», только герой Торнтона себе рисует в голове несбыточную картину большого куша, после которого можно зажить ленивой жизнью на пляже в окружении красоток. Но ничего это не будет, просто не может произойти — а даже если случится, то хотеться этого уже не будет совершенно, и человек, с которым все это произойдет, будет совсем другим.
Приклеенный к фильму хэппи-энд скрывает масштабы этой невозможности достичь счастья. Все, что останется герою Торнтона — тяжелая голова по утрам и бесконечная жалость к себе.
«Очевидно, счастливый чувствует себя хорошо только потому, что несчастные несут свое бремя молча, и без этого молчания счастье было бы невозможно. Это общий гипноз».
#рождество_повсюду #сенников_смотрит
❤18🔥4😢2