Forwarded from Свидания с городами и не только
Мозаичные быки
Панно в одном из корпусов Ленинградского Мясокомбината изображает сцены охоты древнего человека, создано в 1970-х, автор не известен.
Фото: Ленинградский Мясокомбинат АО «Самсон»
Панно в одном из корпусов Ленинградского Мясокомбината изображает сцены охоты древнего человека, создано в 1970-х, автор не известен.
Фото: Ленинградский Мясокомбинат АО «Самсон»
❤7🔥6
Forwarded from Кенотаф
«Многое понял. Написал „Раздумья“. Захотелось в Москву»
«В заключение, позвольте мне выразить уверенность, что близко время, когда всем будет ясно, что столица Русской литературы не Москва, а Париж».
С этим провокативным заявлением выступил в марте 1927 года поэт и журналист Довид Кнут на заседании эмигрантского литературного общества «Зеленая лампа». Русские эмигранты обсуждали прочитанный на предыдущем собрании доклад Зинаиды Гиппиус «Русская литература в изгнании» — в нем самоназначенная матрона русской эмиграции рассуждала о том, что пока в России литература и художественное слово задавлены цензурой, задача писателей-эмигрантов заключается в том, чтобы научиться свободе. А уроки эти потом пригодятся России будущей.
Вечер вторника. За окном — пасмурный, но теплый денек — его не омрачает даже слегка накрапывающий дождик. А вот в зале тепло, даже жарко — разгорается дискуссия.
Одни эмигранты с печалью говорят, что литература, в отрыве от родной почвы захиреет и погибнет. Другие доказывают, что она уже мертва. В ответ на это молодой протеже Ходасевича и решил высказаться в том духе, что ну ее к черту эту Москву. Ведь здесь, в Париже, выходят «Современные записки», а русские писатели увезли с собой душу.
Спор о России продолжается — журчат, шумят речи; волны слов нахлестывают друг на друга. И кажется, что этот разговор о далекой России может продолжаться вечно… Но его прерывает погасшее электричество. Люди встают со своих мест и медленно тянутся к выходу.
Эренбург в этот момент в своей парижской квартире работает над путевыми очерками из поездки в Прагу, ругается с советским издательством, а также замышляет новую книгу. В «Зеленую лампу» ему ходить не с руки — он слишком сомнительная фигура для русских эмигрантов.
Когда он летом прошлого года вернулся во Францию из поездки в СССР, добрая эмигрантская печать встретила его хамской статьей «Блудливый козел» — Эренбург, по мнению автора, представителя разветвленной семьи писателей, революционеров и провокаторов, посмел совершить нечто ужасное. В романе «Лето 1925 года» он недостаточно почтительно описывает русских эмигрантов: главный герой писатель-эмигрант (очевидным прототипом которого был сам Эренбург) беднеет в буржуазном Париже, переживает из-за протертых штанов, голодает — и в итоге становится погонщиком скота и бандитом.
Эренбург на этот выпад не отреагировал.
Он эмигрант? Вроде бы да. В Берлине, например, он живет в эпицентре русской «деревни» в Берлине: в одном с ним пансионе обитает Алексей Толстой, у Эренбурга на время останавливается Цветаева. По тому же адресу, по которому проживал Эренбург, позднее будет жить Набоков. Но в Париже он живет радикально в другой части Парижа, нежели большинство русских эмигрантов. Его соседи — не Гиппиус с Мережковским, а Шагал, Хемингуэй, Ман Рэй и Гертруда Стайн.
Он советский писатель? Тоже вроде бы да; постоянный автор «Известий», публикующий в СССР книги, на короткой ноге с некоторыми вождями. Другу юности Бухарину он писал в 1925 году, когда его книги пытались запретить в России: «Если я живу в Париже и посещаю кафэ, то от этого не становлюсь ни Алексинским, ни Зинаидой Гиппиус». То есть сам себя из эмигрантского сообщества вычеркивал.
В чем-то ему было проще, чем многим. Голодая в 1919 году Коктебеле в разгар Гражданской войны, едва спасшись от одного расстрела и не зная, что ему скоро будет грозить следующий, он много думал о том, куда занесло Россию на лихом повороте. Он не принял Октября, но любовь к России для него стала тем лучом, который вывел его к пониманию — настоящая жизнь идет в Москве, не в Париже. Туда он и устремился душой, связав свою судьбу со страной.
В чем-то ему было неизмеримо сложнее, потому что встав на этот путь, он устремился к разным болезненным компромиссам, которые отравят его жизнь; в этом смысле Гиппиус было легче (но у нее были другие вызовы).
А в чем-то он был как все, кого разбросало в кораблекрушении.
И все же:
«Очухался. Впервые за годы революции удалось задуматься над тем, что же совершилось. Многое понял. Написал „Раздумья“. Захотелось в Москву».
#улица_эренбурга #сенников
«В заключение, позвольте мне выразить уверенность, что близко время, когда всем будет ясно, что столица Русской литературы не Москва, а Париж».
С этим провокативным заявлением выступил в марте 1927 года поэт и журналист Довид Кнут на заседании эмигрантского литературного общества «Зеленая лампа». Русские эмигранты обсуждали прочитанный на предыдущем собрании доклад Зинаиды Гиппиус «Русская литература в изгнании» — в нем самоназначенная матрона русской эмиграции рассуждала о том, что пока в России литература и художественное слово задавлены цензурой, задача писателей-эмигрантов заключается в том, чтобы научиться свободе. А уроки эти потом пригодятся России будущей.
Вечер вторника. За окном — пасмурный, но теплый денек — его не омрачает даже слегка накрапывающий дождик. А вот в зале тепло, даже жарко — разгорается дискуссия.
Одни эмигранты с печалью говорят, что литература, в отрыве от родной почвы захиреет и погибнет. Другие доказывают, что она уже мертва. В ответ на это молодой протеже Ходасевича и решил высказаться в том духе, что ну ее к черту эту Москву. Ведь здесь, в Париже, выходят «Современные записки», а русские писатели увезли с собой душу.
Спор о России продолжается — журчат, шумят речи; волны слов нахлестывают друг на друга. И кажется, что этот разговор о далекой России может продолжаться вечно… Но его прерывает погасшее электричество. Люди встают со своих мест и медленно тянутся к выходу.
Эренбург в этот момент в своей парижской квартире работает над путевыми очерками из поездки в Прагу, ругается с советским издательством, а также замышляет новую книгу. В «Зеленую лампу» ему ходить не с руки — он слишком сомнительная фигура для русских эмигрантов.
Когда он летом прошлого года вернулся во Францию из поездки в СССР, добрая эмигрантская печать встретила его хамской статьей «Блудливый козел» — Эренбург, по мнению автора, представителя разветвленной семьи писателей, революционеров и провокаторов, посмел совершить нечто ужасное. В романе «Лето 1925 года» он недостаточно почтительно описывает русских эмигрантов: главный герой писатель-эмигрант (очевидным прототипом которого был сам Эренбург) беднеет в буржуазном Париже, переживает из-за протертых штанов, голодает — и в итоге становится погонщиком скота и бандитом.
Эренбург на этот выпад не отреагировал.
Он эмигрант? Вроде бы да. В Берлине, например, он живет в эпицентре русской «деревни» в Берлине: в одном с ним пансионе обитает Алексей Толстой, у Эренбурга на время останавливается Цветаева. По тому же адресу, по которому проживал Эренбург, позднее будет жить Набоков. Но в Париже он живет радикально в другой части Парижа, нежели большинство русских эмигрантов. Его соседи — не Гиппиус с Мережковским, а Шагал, Хемингуэй, Ман Рэй и Гертруда Стайн.
Он советский писатель? Тоже вроде бы да; постоянный автор «Известий», публикующий в СССР книги, на короткой ноге с некоторыми вождями. Другу юности Бухарину он писал в 1925 году, когда его книги пытались запретить в России: «Если я живу в Париже и посещаю кафэ, то от этого не становлюсь ни Алексинским, ни Зинаидой Гиппиус». То есть сам себя из эмигрантского сообщества вычеркивал.
В чем-то ему было проще, чем многим. Голодая в 1919 году Коктебеле в разгар Гражданской войны, едва спасшись от одного расстрела и не зная, что ему скоро будет грозить следующий, он много думал о том, куда занесло Россию на лихом повороте. Он не принял Октября, но любовь к России для него стала тем лучом, который вывел его к пониманию — настоящая жизнь идет в Москве, не в Париже. Туда он и устремился душой, связав свою судьбу со страной.
В чем-то ему было неизмеримо сложнее, потому что встав на этот путь, он устремился к разным болезненным компромиссам, которые отравят его жизнь; в этом смысле Гиппиус было легче (но у нее были другие вызовы).
А в чем-то он был как все, кого разбросало в кораблекрушении.
И все же:
«Очухался. Впервые за годы революции удалось задуматься над тем, что же совершилось. Многое понял. Написал „Раздумья“. Захотелось в Москву».
#улица_эренбурга #сенников
❤7🔥2😢2
Forwarded from Послание к человеку
Петербургская премьера фильма «Лето в Бадене» — 36-е «Послание к человеку»
Мы с радостными новостями: в рамках фестиваля в Петербурге состоится премьерный показ «Лета в Бедене» — игрового дебюта документалиста Антона Желнова. В основу фильма лег одноименный роман Леонида Цыпкина (один из любимых романов Сьюзен Сонтаг), факты из биографии писателя, а также дневник Анны Достоевской.
Главный герой фильма — советский интеллигент, который осознает, что прожил не свою жизнь. Его сын уезжает в эмиграцию, для героя это означает жизненный крах. Он всегда предпочитал довольствоваться тем, что есть, и не понимает самого близкого человека, который ищет лучшей жизни и ставит под удар близких. Но самое печальное — приходит понимание, что жизнь прожита зря и не сделано главное. Героя давно завораживает история Достоевского, одержимого страстью к игре, и он понимает, что нужно так же все поставить на кон.
Билеты
Мы с радостными новостями: в рамках фестиваля в Петербурге состоится премьерный показ «Лета в Бедене» — игрового дебюта документалиста Антона Желнова. В основу фильма лег одноименный роман Леонида Цыпкина (один из любимых романов Сьюзен Сонтаг), факты из биографии писателя, а также дневник Анны Достоевской.
Главный герой фильма — советский интеллигент, который осознает, что прожил не свою жизнь. Его сын уезжает в эмиграцию, для героя это означает жизненный крах. Он всегда предпочитал довольствоваться тем, что есть, и не понимает самого близкого человека, который ищет лучшей жизни и ставит под удар близких. Но самое печальное — приходит понимание, что жизнь прожита зря и не сделано главное. Героя давно завораживает история Достоевского, одержимого страстью к игре, и он понимает, что нужно так же все поставить на кон.
Билеты
❤7
Forwarded from Кенотаф
В феврале 1781 года весь Париж гудел. Поводом для бесконечных пересудов на улицах, рынках и в кафе стал финансовый отчет — как будто бы не самый очевидный предмет для очень широкого обсуждения. Но для парижан того времени это была настоящая информационная бомба — министр финансов Жак Неккер выпустил Compte rendu au roi («Отчёт королю») в котором раскрыл один из самых больших секретов французской монархии.
Финансы, конечно же.
По сути это опубликованный публично бюджет; доклад о расходах и доходах старого режима. Веками эта тайна строго охранялась — так что и сам монарх мог не очень представлять сколько у него есть денег, откуда они берутся и куда уходят. Здесь же был непросто проведен расчет, но и представлен публике. Финансовый отчет разлетелся тиражом в 20 тысяч экземпляров; публика судачила о размерах пенсий любовницам короля, о том, как церковь получает большие доходы, не облагаемые налогом и о том как широко живут некоторые французские дворяне. Впрочем, в этом разоблачении тайны было немало белых пятен - отчет, конечно, был неполным и многие расходы в нем намеренно не были учтены.
Такое, конечно, при дворе Неккеру многие были не готовы простить. Против него сложилась коалиция, ему пришлось подать в отставку. Но семена раскола были посеяны на благодатную почву. Неккер завоевал репутацию честного народного политика — и в конце того же десятилетия монарху придется его вновь назначить министром; второе увольнение Неккера в 1789 станет одним из поводов для штурма Бастилии.
Тайны и власть — вещи тесно связанные. Власть любит оперировать в тишине, без лишней огласки — даже если речь идет о самом демократическом режиме, какой только можно представить. И в этом смысле демократические президенты не так уж далеко ушли от монархов старого образца, как многим из нас сегодня кажется.
Я смотрю на фотографию Пола Ватиса, сделанную 22 апреля 1961 года. И у меня от нее двойственные чувства.
Двое мужчин — постарше и помоложе, — идут по мощенной дорожке в лысом лесу. Кто они? О чем они говорят? Это отец и сын? А почему мы не видим их лиц? Что происходит? Тайна.
Но за ее завесу можно проникнуть. Фотография сделана в Кэмп-Дэвиде, одной из резиденций президента США. Собственно, на фотографии их два — слева молодой Джон Кеннеди, только избравшийся на этот пост, а справа — Эйзенхауэр, его предшественник, чей вице-президент Никсон проиграл сражение молодому демократу. Они встретились в тот момент, когда США терпели острое и неприятное для них поражение на внешнеполитической арене — вторжение в заливе Свиней, планировавшееся еще при Эйзенхауэре, и затеянное для свержения Фиделя Кастро, пошло не по плану. Операция провалилась — и молодой президент захотел посоветоваться со старым. А фотограф Пол Ватис, снимавший встречу, успел сделать этот снимок, когда репортеров уже попросили убрать камеры — он присел вниз и снял президентов между ног охранника.
Фото вошло в историю под названием «Серьезные шаги» — а Ватиса за него наградили Пулитцером.
И когда смотришь на фото, то понимаешь и то, что Ватис хотел показать — и что показал, кажется, помимо желания. Перед нами довольно сентиментальная сцена: фото действительно заставляет думать о почти семейных отношениях между лидерами, чувствовать вес и ответственность решений, лежащих на их плечах, а голый лес и кривая дорожка добавляет мрачности и напряженности атмосфере. Но это на первый взгляд. А на второй…
Мы знаем, кто эти люди. Знаем, почему они встретились. Можем прочитать отчёты, воспоминания и документы. Но ни один из них не объяснит нам, что именно чувствовали эти двое, пока шли по дорожке. И если мы после документов решим, что понимаем и знаем все, что тогда обсуждалось, то ошибемся.
Нет, мы не знаем. И никогда не узнаем. Как не узнаем и окончательного ответа на вопрос о причинах убийства Кеннеди. И о заговорах, которые обсуждаются в тихих загородных резиденциях. И о том, как можно остановившись на такой дорожке, прислушаться к пению птицы — и понять, что нужно делать.
Перед нами тайна власти — и никакому Неккеру не удастся ее разоблачить полностью.
#сенников #коврик_у_кенотафа
Финансы, конечно же.
По сути это опубликованный публично бюджет; доклад о расходах и доходах старого режима. Веками эта тайна строго охранялась — так что и сам монарх мог не очень представлять сколько у него есть денег, откуда они берутся и куда уходят. Здесь же был непросто проведен расчет, но и представлен публике. Финансовый отчет разлетелся тиражом в 20 тысяч экземпляров; публика судачила о размерах пенсий любовницам короля, о том, как церковь получает большие доходы, не облагаемые налогом и о том как широко живут некоторые французские дворяне. Впрочем, в этом разоблачении тайны было немало белых пятен - отчет, конечно, был неполным и многие расходы в нем намеренно не были учтены.
Такое, конечно, при дворе Неккеру многие были не готовы простить. Против него сложилась коалиция, ему пришлось подать в отставку. Но семена раскола были посеяны на благодатную почву. Неккер завоевал репутацию честного народного политика — и в конце того же десятилетия монарху придется его вновь назначить министром; второе увольнение Неккера в 1789 станет одним из поводов для штурма Бастилии.
Тайны и власть — вещи тесно связанные. Власть любит оперировать в тишине, без лишней огласки — даже если речь идет о самом демократическом режиме, какой только можно представить. И в этом смысле демократические президенты не так уж далеко ушли от монархов старого образца, как многим из нас сегодня кажется.
Я смотрю на фотографию Пола Ватиса, сделанную 22 апреля 1961 года. И у меня от нее двойственные чувства.
Двое мужчин — постарше и помоложе, — идут по мощенной дорожке в лысом лесу. Кто они? О чем они говорят? Это отец и сын? А почему мы не видим их лиц? Что происходит? Тайна.
Но за ее завесу можно проникнуть. Фотография сделана в Кэмп-Дэвиде, одной из резиденций президента США. Собственно, на фотографии их два — слева молодой Джон Кеннеди, только избравшийся на этот пост, а справа — Эйзенхауэр, его предшественник, чей вице-президент Никсон проиграл сражение молодому демократу. Они встретились в тот момент, когда США терпели острое и неприятное для них поражение на внешнеполитической арене — вторжение в заливе Свиней, планировавшееся еще при Эйзенхауэре, и затеянное для свержения Фиделя Кастро, пошло не по плану. Операция провалилась — и молодой президент захотел посоветоваться со старым. А фотограф Пол Ватис, снимавший встречу, успел сделать этот снимок, когда репортеров уже попросили убрать камеры — он присел вниз и снял президентов между ног охранника.
Фото вошло в историю под названием «Серьезные шаги» — а Ватиса за него наградили Пулитцером.
И когда смотришь на фото, то понимаешь и то, что Ватис хотел показать — и что показал, кажется, помимо желания. Перед нами довольно сентиментальная сцена: фото действительно заставляет думать о почти семейных отношениях между лидерами, чувствовать вес и ответственность решений, лежащих на их плечах, а голый лес и кривая дорожка добавляет мрачности и напряженности атмосфере. Но это на первый взгляд. А на второй…
Мы знаем, кто эти люди. Знаем, почему они встретились. Можем прочитать отчёты, воспоминания и документы. Но ни один из них не объяснит нам, что именно чувствовали эти двое, пока шли по дорожке. И если мы после документов решим, что понимаем и знаем все, что тогда обсуждалось, то ошибемся.
Нет, мы не знаем. И никогда не узнаем. Как не узнаем и окончательного ответа на вопрос о причинах убийства Кеннеди. И о заговорах, которые обсуждаются в тихих загородных резиденциях. И о том, как можно остановившись на такой дорожке, прислушаться к пению птицы — и понять, что нужно делать.
Перед нами тайна власти — и никакому Неккеру не удастся ее разоблачить полностью.
#сенников #коврик_у_кенотафа
❤8🔥3👌1
Forwarded from Документальное прошлое: ГА РФ
Пустота валютных киосков. Жалоба «Интуриста» 1934г.
Ф.Р3316. Оп.27. Д.90. Л.6-7.
Записка организации «Интурист», направленная в ЦИК СССР 31 января 1934 г. и касающаяся организации валютной торговли в специализированных киосках.
«Интурист» сообщает, что для выполнения валютного плана нуждается в товарах «экспортного качества», чтобы реализовывать их в киосках при гостиницах и посещаемых иностранцами в ресторанах, Эти точки необходимо обеспечить «изделиями антиквариата, шерстяными платками, куклами, кружевами и пр.» При этом «Интурист». не может достать необходимый ассортимент, т. к.такие товары либо зарезервированы для экспорта, либо направляются в систему Торгсин, хотя по уверению «Интуриста» «эффективность валютной выручки через от реализации этих товаров через нашу киосочную торголвлю гораздо больше». Организация просит решить воопрос и заодно сообщает о планах «извлечь из Киево-Печерской лавры кое-какие предметы культа» на продажу и просит правительственной санкции.
Ф.Р3316. Оп.27. Д.90. Л.6-7.
Записка организации «Интурист», направленная в ЦИК СССР 31 января 1934 г. и касающаяся организации валютной торговли в специализированных киосках.
«Интурист» сообщает, что для выполнения валютного плана нуждается в товарах «экспортного качества», чтобы реализовывать их в киосках при гостиницах и посещаемых иностранцами в ресторанах, Эти точки необходимо обеспечить «изделиями антиквариата, шерстяными платками, куклами, кружевами и пр.» При этом «Интурист». не может достать необходимый ассортимент, т. к.такие товары либо зарезервированы для экспорта, либо направляются в систему Торгсин, хотя по уверению «Интуриста» «эффективность валютной выручки через от реализации этих товаров через нашу киосочную торголвлю гораздо больше». Организация просит решить воопрос и заодно сообщает о планах «извлечь из Киево-Печерской лавры кое-какие предметы культа» на продажу и просит правительственной санкции.
🔥5
Forwarded from Кенотаф
Их было так много: один за другим они уходили вдаль, в перспективу, в туман.
Одни сипели: «Скидки! Скидки! Скидки!» Другие погромыхивали: «Мир дверей! Канал Грибоедова. Бриллианты». Третьи шуршали: «шубы, шоколад, шапки». Они манили яркими названиями ночных клубов и техническими новинками, дурацкими слоганами и яркими цветами, названиями и цифрами. Рекламные растяжки на Невском висели поперек улицы, перекрывая перспективу; каждые 10 метров пространство разбивалось слоганом, адресом или логотипом. Стоя на площади Восстания было не разглядеть иглу Адмиралтейства; она терялась в этом вавилонском многообразии рекламы, доминируя над городом.
Зато стоя там же, на Восстания, можно было увидеть рекламу столь грандиозную, что ее образ отпечатался в моей памяти навсегда.
«Дарите любимым тепло».
Нет, правда, почему я помню такую чепуху? Я не вспомню имя своей первой учительницы. Не назову по именам всех одноклассников из пятого класса. А вот поскрипывание снега под ботинками в январе на проспекте Просвещения я помню замечательно.
Или вот эту гигантскую рекламу растворимого кофе «Нескафе», которая висела на углу Невского и Восстания годами — на рубеже 1990-х и нулевых. Иногда она является ко мне во снах: почему-то в них я всегда сначала долго и скучно поднимаюсь на эскалаторе из подземных чертогов на Восстания, выхожу на Невский… И первое что вижу — гигантскую красную чашку в женских руках. «Nescafe».
« — Вот вы, Роман, вы вряд ли знаете Невский другим. А знаете, как было красиво — дома без всяких этих реклам, строгие такие, открытые. Идешь и видишь не „Мальборо“, „Нескафе“, „Обмен валюты“, а саму архитектуру».
Это не я страдаю по былому, а один из персонажей Романа Сенчина в рассказе «Нубук» сетует на то, что в старом Ленинграде была красота, которую в переходном Петербурге спрятали за растяжками, грязью и плакатами, указывающую верную дорогу к построению рыночного капитализма. Но этого ленинградца — не важно, реального или настоящего — я понимаю: как он скучал по прозрачному воздуху Невского, так и мне вспоминается мимолетный, едва мною удерживаемый в памяти город детства.
Но не по растяжкам скучаю, а именно по этой гигантской красной чашке. Она висела там так долго, что совершенно перестала восприниматься как реклама, а превратилась в часть ландшафта. Как ларьки, как нищие на Невском, как осенняя слякоть. Да как и сам квартал домов, на которых она была закреплена. Типичная история того времени: дома расселили еще в начале 1990-х, но потом закончилась страна, в которой их должны были сносить или ремонтировать, затем закончились деньги, а планы на будущее стали коротенькими как зимние дни. Огромный рекламный щит закрыл собой разрушающиеся заброшенные дома — и так как деньги еще долго не появлялись в этом городском сюжете, остался слитым с ними надолго. Фасад капитализма был выстроен на гибнущем остове дореволюционного Петербурга.
Ничего особенного в этой рекламе нет. Кофе так себе. Слоган — банальщина, намекающая на то, что тепло близких друзей и семьи можно заменить разведя гранулы в чашке. И если попытаться понять почему она запомнилась, то на ум придет только банальная мысль о том, что она стала символом этого перехода: когда в декорациях прошлого разыгрывается какая-то новая жизнь, как было десятки раз. Когда по грязной улице несутся будущие короли, князья и придворные дамы. Когда идя по Петербургу Балабанова то и дело сворачиваешь то в Ленинград Шостаковича, то в Петроград Ахматовой. Когда все еще будет, но пока еще на началось.
Ностальгия — пошлое чувство, дело не в ней, а в том, как ты запоминаешь свой путь. Память вообще вещь интимная, близкая к телу и душе — и потому важно полировать в ней вот такие воспоминания о том, что было; о всех тех моментах, что удалось увидеть. Один и тот же город превращается в наслоение памяти — и каждый угол в нем начинает жить одновременно в нескольких эпохах.
Их было так много: один за другим они уходили вдаль, в перспективу, в туман.
Пока не скрылись в нем окончательно.
#сенников #коврик_у_кенотафа
Одни сипели: «Скидки! Скидки! Скидки!» Другие погромыхивали: «Мир дверей! Канал Грибоедова. Бриллианты». Третьи шуршали: «шубы, шоколад, шапки». Они манили яркими названиями ночных клубов и техническими новинками, дурацкими слоганами и яркими цветами, названиями и цифрами. Рекламные растяжки на Невском висели поперек улицы, перекрывая перспективу; каждые 10 метров пространство разбивалось слоганом, адресом или логотипом. Стоя на площади Восстания было не разглядеть иглу Адмиралтейства; она терялась в этом вавилонском многообразии рекламы, доминируя над городом.
Зато стоя там же, на Восстания, можно было увидеть рекламу столь грандиозную, что ее образ отпечатался в моей памяти навсегда.
«Дарите любимым тепло».
Нет, правда, почему я помню такую чепуху? Я не вспомню имя своей первой учительницы. Не назову по именам всех одноклассников из пятого класса. А вот поскрипывание снега под ботинками в январе на проспекте Просвещения я помню замечательно.
Или вот эту гигантскую рекламу растворимого кофе «Нескафе», которая висела на углу Невского и Восстания годами — на рубеже 1990-х и нулевых. Иногда она является ко мне во снах: почему-то в них я всегда сначала долго и скучно поднимаюсь на эскалаторе из подземных чертогов на Восстания, выхожу на Невский… И первое что вижу — гигантскую красную чашку в женских руках. «Nescafe».
« — Вот вы, Роман, вы вряд ли знаете Невский другим. А знаете, как было красиво — дома без всяких этих реклам, строгие такие, открытые. Идешь и видишь не „Мальборо“, „Нескафе“, „Обмен валюты“, а саму архитектуру».
Это не я страдаю по былому, а один из персонажей Романа Сенчина в рассказе «Нубук» сетует на то, что в старом Ленинграде была красота, которую в переходном Петербурге спрятали за растяжками, грязью и плакатами, указывающую верную дорогу к построению рыночного капитализма. Но этого ленинградца — не важно, реального или настоящего — я понимаю: как он скучал по прозрачному воздуху Невского, так и мне вспоминается мимолетный, едва мною удерживаемый в памяти город детства.
Но не по растяжкам скучаю, а именно по этой гигантской красной чашке. Она висела там так долго, что совершенно перестала восприниматься как реклама, а превратилась в часть ландшафта. Как ларьки, как нищие на Невском, как осенняя слякоть. Да как и сам квартал домов, на которых она была закреплена. Типичная история того времени: дома расселили еще в начале 1990-х, но потом закончилась страна, в которой их должны были сносить или ремонтировать, затем закончились деньги, а планы на будущее стали коротенькими как зимние дни. Огромный рекламный щит закрыл собой разрушающиеся заброшенные дома — и так как деньги еще долго не появлялись в этом городском сюжете, остался слитым с ними надолго. Фасад капитализма был выстроен на гибнущем остове дореволюционного Петербурга.
Ничего особенного в этой рекламе нет. Кофе так себе. Слоган — банальщина, намекающая на то, что тепло близких друзей и семьи можно заменить разведя гранулы в чашке. И если попытаться понять почему она запомнилась, то на ум придет только банальная мысль о том, что она стала символом этого перехода: когда в декорациях прошлого разыгрывается какая-то новая жизнь, как было десятки раз. Когда по грязной улице несутся будущие короли, князья и придворные дамы. Когда идя по Петербургу Балабанова то и дело сворачиваешь то в Ленинград Шостаковича, то в Петроград Ахматовой. Когда все еще будет, но пока еще на началось.
Ностальгия — пошлое чувство, дело не в ней, а в том, как ты запоминаешь свой путь. Память вообще вещь интимная, близкая к телу и душе — и потому важно полировать в ней вот такие воспоминания о том, что было; о всех тех моментах, что удалось увидеть. Один и тот же город превращается в наслоение памяти — и каждый угол в нем начинает жить одновременно в нескольких эпохах.
Их было так много: один за другим они уходили вдаль, в перспективу, в туман.
Пока не скрылись в нем окончательно.
#сенников #коврик_у_кенотафа
❤9
Forwarded from СЕАНС
Дэнни Бойлу — 70 лет.
Он снимал истории о наркоманах, убийцах и зомби, отправлял людей к угасающему Солнцу и превращал открытие Олимпиады в сказку о Британии.
Егор Сенников разбирается в жанровой всеядности Бойла и показывает, что за ней скрывается очень последовательный художник — сказочник и неисправимый оптимист, который даже в самых мрачных историях стремится найти надежду на счастливый конец.
https://seance.ru/articles/denni-bojl-70/
Он снимал истории о наркоманах, убийцах и зомби, отправлял людей к угасающему Солнцу и превращал открытие Олимпиады в сказку о Британии.
Егор Сенников разбирается в жанровой всеядности Бойла и показывает, что за ней скрывается очень последовательный художник — сказочник и неисправимый оптимист, который даже в самых мрачных историях стремится найти надежду на счастливый конец.
https://seance.ru/articles/denni-bojl-70/
❤9🔥4👌2
Все это — декорации: к юбилею Евгения Шварца
Писать дневники — странное, но при этом очень медитативное занятие; оно и успокаивает, и задает какой-то постоянный ритуал в жизни, но и иногда становится формой этакого послушания. Непонятно только перед лицом кого.
Дневники Евгения Шварца — из таких произведений, которые действительно представляют собой и автофикшн, и мемуары, и хронику жизни; читать ее и страшно, и грустно, и весело. Впрочем, со Шварцем все время так — он умел как-то найти такую интонацию, с которой удавалось очень легко вести разговоры на очень серьезные и страшные темы. Будь то «Голый король» или «Дракон», «Золушка» или сценарий «Дон Кихота» Козинцева — у него всегда получалось поговорить о страшном так, чтобы не напугать, но заставить задуматься.
К его юбилею (сегодня — 130 лет со дня его рождения) написал для «Кинопоиска» текст о жизни великого сказочника, человека умеющего посмеяться и погрустить, дававшего надежду, наблюдавшего бесконечные перемены вокруг себя и сумевшего уцелеть в самых страшных ситуациях. Спешите читать!
Писать дневники — странное, но при этом очень медитативное занятие; оно и успокаивает, и задает какой-то постоянный ритуал в жизни, но и иногда становится формой этакого послушания. Непонятно только перед лицом кого.
Дневники Евгения Шварца — из таких произведений, которые действительно представляют собой и автофикшн, и мемуары, и хронику жизни; читать ее и страшно, и грустно, и весело. Впрочем, со Шварцем все время так — он умел как-то найти такую интонацию, с которой удавалось очень легко вести разговоры на очень серьезные и страшные темы. Будь то «Голый король» или «Дракон», «Золушка» или сценарий «Дон Кихота» Козинцева — у него всегда получалось поговорить о страшном так, чтобы не напугать, но заставить задуматься.
К его юбилею (сегодня — 130 лет со дня его рождения) написал для «Кинопоиска» текст о жизни великого сказочника, человека умеющего посмеяться и погрустить, дававшего надежду, наблюдавшего бесконечные перемены вокруг себя и сумевшего уцелеть в самых страшных ситуациях. Спешите читать!
В марте 1956 года ленинградских писателей созвали на чрезвычайное собрание. В зале Дома писателя, за председательским столом, висит серый занавес — здесь готовятся играть капустник «Давайте не будем». Но вместо спектакля писателям читают секретный доклад Хрущёва о культе личности Сталина.
Одни бледнеют, другие изображают изумление, третьи искренне потрясены. В перерыве писатели говорят о чем угодно, кроме только что услышанного. У гардероба молчат. Шварц тоже ошеломлен, хотя почти все рассказанное ему давно известно. Вечером он запишет, что чувствует себя так, будто в душе что-то переделано и сильно пахнет краской.
Кинопоиск
«Хорошие люди побеждают, но некоторые погибают, не дождавшись»: 130 лет Евгению Шварцу — Статьи на Кинопоиске
130 лет автору «Снежной королевы», «Тени» и «Дракона» Евгению Шварцу.
❤6🔥2👏2
Давно я не брал в руки шашек — и вот, наконец, пришло время для нового стрима!
После небольшого перерыва в вещании, возвращаюсь к вам с новой серией стримов — первый из которых пройдет уже в эту субботу, 24 октября в 18:00 по Москве. Он даст старт целой серии разговоров, которые я буду неспешно вести с разными уважаемыми и замечательными гостями на своем нишевом ютуб-канале.
Первым гостем станет уважаемый Олег Нестеров, лидер группы «Мегаполис», музыкант, поэт, писатель, композитор и автор проекта «Из жизни планет».
Можно ли написать музыку к фильму, который никогда не был снят? И можно ли изучать историю культуры по произведениям, которых не существует?
В советские шестидесятые было немало фильмов, которые начали снимать, но так и не закончили, сценариев, оставшихся на бумаге, проектов, которые обещали изменить кинематограф, но исчезли прежде, чем публика смогла их увидеть. Некоторые погубила цензура, другие — обстоятельства, третьи просто растворились в бесконечной череде случайностей. Но следы остались: сценарии, архивы, воспоминания и даже музыка.
В новом стриме вместе с Олегом Нестеровым поговорим о неснятых фильмах, потерянных возможностях оттепели, музыкальных экспериментах и людях, которые мечтали об одном будущем, а оказались совсем в другом.
Попробуем представить советскую культуру, которой не случилось. И, конечно, ответим на вопросы зрителей!
И подписываемся на канал, чтобы не пропустить новые стримы (и просто для того, чтобы приятно было всем).
После небольшого перерыва в вещании, возвращаюсь к вам с новой серией стримов — первый из которых пройдет уже в эту субботу, 24 октября в 18:00 по Москве. Он даст старт целой серии разговоров, которые я буду неспешно вести с разными уважаемыми и замечательными гостями на своем нишевом ютуб-канале.
Первым гостем станет уважаемый Олег Нестеров, лидер группы «Мегаполис», музыкант, поэт, писатель, композитор и автор проекта «Из жизни планет».
Можно ли написать музыку к фильму, который никогда не был снят? И можно ли изучать историю культуры по произведениям, которых не существует?
В советские шестидесятые было немало фильмов, которые начали снимать, но так и не закончили, сценариев, оставшихся на бумаге, проектов, которые обещали изменить кинематограф, но исчезли прежде, чем публика смогла их увидеть. Некоторые погубила цензура, другие — обстоятельства, третьи просто растворились в бесконечной череде случайностей. Но следы остались: сценарии, архивы, воспоминания и даже музыка.
В новом стриме вместе с Олегом Нестеровым поговорим о неснятых фильмах, потерянных возможностях оттепели, музыкальных экспериментах и людях, которые мечтали об одном будущем, а оказались совсем в другом.
Попробуем представить советскую культуру, которой не случилось. И, конечно, ответим на вопросы зрителей!
И подписываемся на канал, чтобы не пропустить новые стримы (и просто для того, чтобы приятно было всем).
❤9🔥5👌2
Forwarded from Кенотаф
Второй звонок: иногда надо определяться
Они мужали во времена, когда все прошлые идеалы рухнули. Они писали стихи и эссе, проносясь на быстрых автомобилях и стремительных поездах через польские провинции или шведские леса. Они блестяще танцевали американский танец блэк-боттом. Даже изнывая от безденежья, они знали, что ветер истории рано или поздно подует в их паруса. Они жили в мире без взрослых — ведь все взрослые оказались банкротами, поставившими в 1914 году все на зеро. Перелетая на самолетах и дирижаблях через полмира, они привыкли к тому, что достижения прогресса будут сопровождать их на каждом шагу. Пережив крушение государств, многосотлетних монархий, финансовых династий, сословий, иерархий, они освоили азбуку цинизма — и им казалось, что их ироничную броню ничто не сможет пробить.
Молодые интеллектуалы — американцы, русские, немцы, французы, евреи, англичане, поляки — они провели 1920-е как серфингисты, балансируя на доске внутри огромной волны. Кто-то падал в пучину, поддавался соблазнам, но остальных по-прежнему несло вперед — но никто не знал куда.
Первый звонок прозвенел в 1929 году, когда с Запада на Восток начали расходиться круги финансового кризиса. Пока банкиры прыгали из окон на Уолл-стрит отдельные циники еще могли посмеиваться — богачи, буржуи, кому их жалко. Но потом без работы остались миллионы людей — от английских шахтеров до югославских крестьян. Перед всеми встал вопрос — что делать дальше? Попытка вообразить новый мир после Первой мировой закончилась пшиком; кредитную линию закрыли скучные банкиры и предложили всем потерпеть, пока начальство разбирается — что можно сделать с отрицательным балансом на счету.
Второй звонок прозвенел в 1933 году, когда к власти в Германии пришел Гитлер. Во главе одного из мощнейших индустриальных государств мира встал нацист — и сразу стал показывать, что шутить не намерен.
Илья Эренбург о победе Гитлера узнает в Париже — и сразу решает, что нацисты — это серьезно. Той же зимой нацисты громят берлинское издательство в котором издавался Эренбург, книги его сразу же попадают в черные списки — и в мае их, в числе многих прочих, сжигают нацисты на площадях. Для Эренбурга это не только политическое событие, но и личное — доходы от продажи книг в Германии составляли основную часть его бюджета. Теперь этого не будет.
В мокром пепле копаются люди, пришедшие посмотреть на это диковинное аутодафе. Кто-то находит опаленный рекламный плакат «На западном фронте без перемен», кто-то — брошюру Международной лиги сексуальных реформ; в следующие несколько дней такими сувенирами обмениваются некоторые берлинцы.
Распознать в Гитлере экзистенциальную угрозу лучше всего удалось не философам и эссеистам, а журналистам — к цеху которых принадлежал и Эренбург. В прошлом году кризис его заставил сделать выбор — и он становится настоящим советским писателем, создавая свой роман о Кузбассе «День второй» — он заканчивает его в Париже. В марте 1933 шлет в «Известия» ядовитую статью о новоиспеченном нацистском святом Хорсте Весселе, где рассказывает советскому читателю о том как из сутенера с Александер-Плац вылепили культового героя. В сентябре Эренбург описывает свои разговоры на датско-немецкой границе с беженцами из Германии.
Интеллектуалы пристально смотрят на Германию. Бернард Шоу одобряет политическую ловкость Гитлера, Мартин Хайдеггер вступает в НСДАП в мае (пока за окном еще носится пепел от сожженных книг), а вот Эрнст Юнгер наоборот — старается от нацистов дистанцироваться и занимает свою особую позицию справа. Томас Манн уезжает из страны, но пока с ней не порывает, выжидая, что будет дальше. Мальро пишет о неизбежной войне с Германией, ему вторят Роллан, Жид и Рот. Эренбург думает о создании писательского антифашистского союза, хотя и сам не понимает — признают ли в нем в СССР «своего».
Когда-то их спасала ирония и беззаботный цинизм. Когда-то им помогало отсутствие веры и идеалов. Когда-то они печатались в одной стране, жили в другой, а путешествовали по третьей. И вдруг оказалось, что пора делать выбор, который будет окончательным.
#улица_эренбурга #сенников
Они мужали во времена, когда все прошлые идеалы рухнули. Они писали стихи и эссе, проносясь на быстрых автомобилях и стремительных поездах через польские провинции или шведские леса. Они блестяще танцевали американский танец блэк-боттом. Даже изнывая от безденежья, они знали, что ветер истории рано или поздно подует в их паруса. Они жили в мире без взрослых — ведь все взрослые оказались банкротами, поставившими в 1914 году все на зеро. Перелетая на самолетах и дирижаблях через полмира, они привыкли к тому, что достижения прогресса будут сопровождать их на каждом шагу. Пережив крушение государств, многосотлетних монархий, финансовых династий, сословий, иерархий, они освоили азбуку цинизма — и им казалось, что их ироничную броню ничто не сможет пробить.
Молодые интеллектуалы — американцы, русские, немцы, французы, евреи, англичане, поляки — они провели 1920-е как серфингисты, балансируя на доске внутри огромной волны. Кто-то падал в пучину, поддавался соблазнам, но остальных по-прежнему несло вперед — но никто не знал куда.
Первый звонок прозвенел в 1929 году, когда с Запада на Восток начали расходиться круги финансового кризиса. Пока банкиры прыгали из окон на Уолл-стрит отдельные циники еще могли посмеиваться — богачи, буржуи, кому их жалко. Но потом без работы остались миллионы людей — от английских шахтеров до югославских крестьян. Перед всеми встал вопрос — что делать дальше? Попытка вообразить новый мир после Первой мировой закончилась пшиком; кредитную линию закрыли скучные банкиры и предложили всем потерпеть, пока начальство разбирается — что можно сделать с отрицательным балансом на счету.
Второй звонок прозвенел в 1933 году, когда к власти в Германии пришел Гитлер. Во главе одного из мощнейших индустриальных государств мира встал нацист — и сразу стал показывать, что шутить не намерен.
Илья Эренбург о победе Гитлера узнает в Париже — и сразу решает, что нацисты — это серьезно. Той же зимой нацисты громят берлинское издательство в котором издавался Эренбург, книги его сразу же попадают в черные списки — и в мае их, в числе многих прочих, сжигают нацисты на площадях. Для Эренбурга это не только политическое событие, но и личное — доходы от продажи книг в Германии составляли основную часть его бюджета. Теперь этого не будет.
В мокром пепле копаются люди, пришедшие посмотреть на это диковинное аутодафе. Кто-то находит опаленный рекламный плакат «На западном фронте без перемен», кто-то — брошюру Международной лиги сексуальных реформ; в следующие несколько дней такими сувенирами обмениваются некоторые берлинцы.
Распознать в Гитлере экзистенциальную угрозу лучше всего удалось не философам и эссеистам, а журналистам — к цеху которых принадлежал и Эренбург. В прошлом году кризис его заставил сделать выбор — и он становится настоящим советским писателем, создавая свой роман о Кузбассе «День второй» — он заканчивает его в Париже. В марте 1933 шлет в «Известия» ядовитую статью о новоиспеченном нацистском святом Хорсте Весселе, где рассказывает советскому читателю о том как из сутенера с Александер-Плац вылепили культового героя. В сентябре Эренбург описывает свои разговоры на датско-немецкой границе с беженцами из Германии.
Интеллектуалы пристально смотрят на Германию. Бернард Шоу одобряет политическую ловкость Гитлера, Мартин Хайдеггер вступает в НСДАП в мае (пока за окном еще носится пепел от сожженных книг), а вот Эрнст Юнгер наоборот — старается от нацистов дистанцироваться и занимает свою особую позицию справа. Томас Манн уезжает из страны, но пока с ней не порывает, выжидая, что будет дальше. Мальро пишет о неизбежной войне с Германией, ему вторят Роллан, Жид и Рот. Эренбург думает о создании писательского антифашистского союза, хотя и сам не понимает — признают ли в нем в СССР «своего».
Когда-то их спасала ирония и беззаботный цинизм. Когда-то им помогало отсутствие веры и идеалов. Когда-то они печатались в одной стране, жили в другой, а путешествовали по третьей. И вдруг оказалось, что пора делать выбор, который будет окончательным.
#улица_эренбурга #сенников
❤7
Стрим с Олегом Нестеровым — уже сегодня!
Напоминаю, что в 18:00 Мск встречаемся на моем ютуб-канале — моим гостем станет Олег Нестеров, лидер группы «Мегаполис», музыкант, поэт, писатель, композитор и автор проекта «Из жизни планет».
В новом стриме вместе с Олегом Нестеровым поговорим о неснятых фильмах, потерянных возможностях оттепели, музыкальных экспериментах и людях, которые мечтали об одном будущем, а оказались совсем в другом.
И подписываемся на канал, чтобы не пропустить новые стримы (и просто для того, чтобы приятно было всем).
Напоминаю, что в 18:00 Мск встречаемся на моем ютуб-канале — моим гостем станет Олег Нестеров, лидер группы «Мегаполис», музыкант, поэт, писатель, композитор и автор проекта «Из жизни планет».
В новом стриме вместе с Олегом Нестеровым поговорим о неснятых фильмах, потерянных возможностях оттепели, музыкальных экспериментах и людях, которые мечтали об одном будущем, а оказались совсем в другом.
И подписываемся на канал, чтобы не пропустить новые стримы (и просто для того, чтобы приятно было всем).
❤10