В прошлый раз арест члена британской королевской семьи закончился вот так

Мы ничего о нем не знаем. А он — о нас. Погруженный в свои раздумья всадник удаляется от нас и мы смотрим на лошадиный зад, на спину мужчины, на кирасу и шпагу, на шляпу, скрывающую опущенную голову. Жухлая травка, серо-голубое небо впереди — как будто в воздухе разлита бесконечная усталость. Его темная, землистого цвета фигура выделяется на светлом фоне — как будто на нем сконцентрировалась грязь и тяжесть войны, которой не видно конца и края. Все, что остается — ехать вперед на лошади и надеяться, что тебя не вышибут из седла.

Словом, перед нами не герой. Это дух войны, колесящий вдоль сожженных город и разграбленных деревень.

Тер Борх родился во время небольшой передышки в Восьмидесятилетней войне — длилось 12-летнее перемирие, но испанский двор уже готовился снова начать воевать в Нидерландах и размышлял о взятии крепости Бреда. Когда тер Борху был год, в Праге дворяне-протестанты выкинули из окна имперских наместников-католиков — и тем самым дали старт Тридцатилетней войне. Небольшое мирное лето закончилось и ему на смену пришли изматывающие военные годы.

У войны своя логика; она то затухала, то разгоралась вновь, то поднимала на пьедестал новых героев — правителей и генералов, то топила их в крови и грязи. Но ни разу не затухала окончательно; партии мира и войны находились в постоянном конфликте, но не могли задавить друг друга. То не хватало солдат, то умения, кому-то мешало пьянство, другим — интриги, третьим — здоровье. А с ходом времени в войну втягивались все новые участники — каждый надеялся, что уж он-то сможет наконец сказать решающее слово в бесконечном конфликте.

И оказывался в том же узком коридоре, где желания никогда не совпадали с возможностями.

«Всадника» тер Борх написал в 17 лет; его отец рассказывал, что фигуру мужчины, нарисованную со спину, он впервые изобразил еще в 8 лет. К этому сюжету он будет возвращаться еще не раз в своем зрелом творчестве; современник Вермеера, Халса и де Хоха, тер Борх особенно блестяще будет создавать женские фигуры, написанные сзади. И уделять много внимания деталям — вещам, предметам одежды. Это создает то ощущение недосказанности, которым примечательны и другие его работы. Но во «Всаднике», конечно, это неоднозначность кажется легко разгадываемой — перед нами размышление о тягости войны, о том отпечатке, который она оставляет в душе каждого, кто слишком долго с ней соприкасается.

Искусствоведы считают, что у этого сюжета с всадником не было источников во фламандском искусстве; картин на такую тему не создавали — кроме, собственно, ранних работ самого тер Борха. Столкнулся ли он сам с чем-то подобным, когда жил в родном Зволле? Представлял себе такого всадника? Сконцентрировал идею войны в одном образе?

Неизвестно.

Знаем мы только, что впереди у тер Борха было немало путешествий — Лондон и Испания обогатили его стиль, станет блестящим портретистом и автором жанровых сюжетов. Война так и будет идти. И именно тер Борху судьба уготовит важную роль — в 1648 году в Мюнстере он напишет картину, на которой будут запечатлены участники мирных переговоров, закончивших Тридцатилетнюю войну.

Вспоминал ли тер Борх того измученного войной всадника, когда вглядывался в лица и одежду благородных участников мирной конференции?

Нет ответа.

#коврик_у_кенотафа #сенников

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Более того — у тебя в штанах

Зебальд написал книгу, идея которой каждому, наверное, приходила хотя бы раз в жизни: о чем думает этот странный незнакомец, сидящий в отдалении на скамейке вокзала? Из этого праздного вопрошания вышла, как всегда у этого автора, до предела наполненная печалью история — о том, что, в сущности, судьба современного человека есть следствие досадного просчета шапкозакидательских проектов модернизма, что все пошло не так и не туда, и мы вынуждены блуждать в поисках своего назначения, своего места в пространстве, не предполагающем ни того, ни другого.

Герой провел детство приемышем, живя под другим именем, пока не узнал, что зовут его Жак Аустерлиц, а родители, едва ему исполнилось четыре, переправили его в Англию на поезде, эвакуировавшем детей из потенциально уязвимых перед нацистами семей, в основном, конечно, еврейских. С автором он делится попытками прояснить прошлое, найти следы, вспомнить хоть что-то, относящееся ко времени и месту его рождения. Одновременно исследует идею, скрывающуюся за тем или иным архитектурным сооружением, имевшем в прошлом утилитарное значение: крепость, вокзал, дворец юстиции. В любом подобном проекте, обычно склонном поражать монументальностью, сложностью, величием, ему видится сумбурно проявленная воля к власти. Большинство из крепостей, что он изучал, для своего естественного предназначения оказались не пригодны. «Чем мощнее задуманное нами сооружение, тем явственнее степень неуверенности, скрывающейся за ним», — говорит Аустерлиц.

Если составить каталог когда-либо возведенных нами зданий и расположить их в соответствии с размером, станет ясно, что «только служебные постройки, попадающие в раздел строений ниже нормы, такие как охотничья хижина, эрмитаж, домик смотрителя шлюзов, садовый павильон, парковая детская усадьба сообщают, по крайней мере, ощущение мира и покоя». Чем запредельнее масштабы конструкций, тем явственнее «тень будущего разрушения», которую они отбрасывают, будто с самого начала задумывались «с учетом их последующего бытования в виде руины». На примере парижской библиотеки Миттерана, душераздирающей конструкции из четырех циклопических небоскребов, установленных в виде раскрытых книг, герой рассуждает, как в современности выдает себя «официально санкционированная демонстрация все более настойчиво заявляющей о себе потребности положить конец всему, что так или иначе питается жизненными соками прошлого».

Аустерлиц размышляет о природе времени и той точке, в которой находится это прошлое, понимая, что такую едва ли можно представить. То, что указывает на некий линейный ход времени, всегда направлено на перемалывание человека и затирание его следов. Прошлое выглядывает из неожиданных углов, как внезапное озарение, и тогда кажется, что «все моменты времени существуют одновременно». Старые снимки, брошенные предметы, случайная мелодия находят потайные пути к душе того, кто им внимает. Через эту едва уловимую связь ощущается спасительное измерение вечности — той, где живут мотыльки, чей полет оставляет в ночном воздухе фантомные зигзаги, блеск которых виден только глазу человека. Это «явление ирреального в реальном», наблюдаемое нами из-за природных световых эффектов или в глазах любимого человека, и воспаляет в нас «глубочайшие чувства или то, что мы принимаем за таковые».

"Свинья - наша главная машина по производству мяса в ближайшие годы!"

Советский плакат на языке идиш, 1931 год.

Одного взгляда на это фото мне хватило, чтобы провалиться в странные воспоминания о прошлом. «На станции Токсово обнаружены волки», — пела Наталия Медведева в 1993 году. А у меня на станции Обухово обнаружилась огромная часть юности.

Больше всего в этой фотографии (автор — Александр Стаканов), меня поражает дата, когда был снимок сделан. Это 1989 год, за 4 года до того как я родился. Но здесь все абсолютно также, как и 17 лет спустя, когда каждый день я здесь стал проводить часы своей жизни. Не изменилось ничего, буквально ниичего — и лишь когда в конце нулевых у РЖД появятся деньги на строительство вычурно огромного перехода-вокзала, с лифтами и широкими окнами, станет ясно, что новые времена добрались и до «Обухово».

— Эй, брат! Держись!

Мне протягивает руку какой-то мужик в потрепанном спортивном костюме. Я как раз протопал от станции метро по гравию, перешагивая рельсы, и собираюсь залезть на платформу — так здесь делают все безбилетники. Хватаю руку, подтягиваюсь и залезаю. Мужик улыбается и начинает рассказывать, что недавно вышел и теперь едет к сыну в Саблино. Из полиэтиленового пакета достает игрушку — солдатик в форме британского гвардейца. Я улыбаюсь и говорю, что сыну должно понравиться. Мужик тоже улыбается; из того же пакета достает банку «Охоты» и открывает с громким пшиком.

Я жил в пригороде Петербурга, а школа была в городе; каждый день я совершал путешествие до Обухова и от него. Днем было несколько часов, когда электрички на московском направлении не ходили вообще, уступая время товарнякам и междугородним поездам. Да и после этого полного разрыва в сообщении перерывы между электричками могли длиться по часу. Мимо проносились поезда, уносившие людей в Москву, Адлер и Белгород; а я терпеливо стоял на платформе, поглядывая на время на моей Nokia 1100.

Еще 24 минуты.

Я гляжу на фото из 1989 года и понимаю, что его можно было сделать и в 2005 — ничего не изменилось бы. И значит и мой, уже постсоветский опыт взросления, был в значительной степени советским: по крайней мере на бытовом, на тактильном уровне. Тот же запах поездов, та же ржавеющая ограда на перроне, асфальт весь в трещинах, голоса дикторов разносящиеся над путями, «… поезд проследует… задерживается… на платформу номер 4…». Ноги скользят по заледеневшим ступенькам, сетка рабица совсем прорвалась, наверху лестницы стоят контролеры и проверяют всех, кто приехал на станцию — сразу, скопом; надо бежать и прыгать на гравий станции. Пышущая румянцем крепкая женщина, нагруженная тюками и мешками. Работяги с Ижорского завода. Школьники из Металлостроя и Тосно. Тихий алкоголик, пахнущий перегаром и похожий на интеллигента трудной судьбы. Пожилые женщины с тележками на колесиках. Молодые девушки с номером журнала Glamour. Немного сумасшедшие люди, которые рассказывают мне о том, каких интеллектуальных высот можно достичь, если каждый день есть сахар с чесноком, запивая растопленным жиром. Гопники, металлисты, панки, менты, клерки… На станции Обухово ты оказываешься среди своих. И ты сам один из них. На страницах «Кенотафа» я уже однажды писал о том, как электрички были для меня одной из школ жизни — и часы, проведенные в Обухово были важной ступенью в этом обучении.

Один из моих самых любимых режиссеров — американский документалист-экспериментатор (благодарен судьбе, что мне удалось с ним пообщаться лично), который мастерски собирал монтажные фильмы из старых кинопленок. Пленки покрыты царапинами, искажениями, повреждениями из-за которых не всегда разглядишь само изображение. И из-за этого появляется ощущение, что ты смотришь в прошлое через толщу времени. Как сам он говорил мне: «пленка как нечто, что фиксирует движение и звук, является лучшим приближением к пластическому изображению человеческого сознания».

Я смотрю на Обухово, застывшее в 1989 году, но такое родное и знакомое — и думаю, что и я сам — лишь часть этих помех на пленке. Небольшая щербинка на плоскости времени.

Когда жизнь началась,
Мы танцевали здесь,
На колени валясь.

#коврик_у_кенотафа #сенников

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

зову этим вечером на «Приключение», в лодке ещё остались места.

перекипая словами от волнения, Оливье Ассаяс называл этот фильм поделившим весь кинематограф на до и после. с тех пор мы настолько разошлись по своим историям кино, что взволнованно говорить про его общие места — занятие уязвимое. но я попробую.

а заодно расскажу про человека, который отводил торнадо от Моники Витти, про каннские смешки и выпавший эпизод игры на обочине.

«Голод» и «Шоколад»: тайная жизнь умирающего города

В 1919-м Петроград живет сразу в двух режимах — и оба наполнены голодом. Один — бытовой: хлеб как валюта, очереди, истощение, даже воздух кажется спрессованным. Другой — политический: слухи, обыски, расстрелы, умение называть насилие «необходимостью», голод до правды. Две повести, действие которых разворачивается в этом же году, описывают эти две реальности так точно, что прочтенные вместе открывают какое-то дополнительное измерение и понимание той жизни. Егор Сенников продолжает цикл «Невозвращенные имена» и рассказывает о «Голоде» Сергея Семенова и «Шоколаде» Тарасова-Родионова.

В этом городе теперь жизнь совсем не та, что раньше. Даже воздух изменился — стал более спертым, спрессованным что ли. Город в блокаде и голоде. Хлеб — ежедневная валюта, на которую можно выменять еще немного времени жизни; мясо — недоступная роскошь. Люди умирают от голода и тифа, от дизентерии и испанского гриппа. Нет дома, где нет больных и голодных. Смерть стучится в ворота к каждому — к рабочим и политикам, бывшим сахарозаводчикам и к вчерашним крестьянам, приехавшим в бывшую столицу. По улицам везут возы гробов — так хоронят счастливчиков, у кого после смерти остались деньги и родные, чтобы похорониться. Трупный запах веет над городом, но неравномерно: говорят, что где-то его и вовсе нет.

Петербург в 1919 году — это страшный, вымирающий город. Но само воспоминание об этом страшном и голодном периоде сейчас почти стерто. Хотя голод 1919 года оставил о себе много воспоминаний — в бывшей имперской столице продолжали жить люди, которые по роду занятий были литераторами, поэтами, журналистами. Кто-то из них прибился к Горькому, которому удалось организовать в голодающем городе странную культурную институцию — Дом искусств. Здесь Белый и Гумилев, Чуковский и Шкловский, Эйхенбаум и Анненков — и многие другие — ведут какие-то курсы, сплетничают, получают свой паек — хлебом, картошкой, иногда селедкой. Выживают как могут: ненавидят и самого Горького, большевиков, войну, советскую власть — и пытаются верить в то, что за поворотом ждет какое-то большое избавление.

Именно в 1919 году в Петрограде происходит действие двух повестей, наделавших в свое время шуму в 1920-е годы, но не ставших частью большого литературного канона. Причины для этого были разные, но, в общем, до того как их переиздали на рубеже 1980–1990-х, знали о них очень немногие.

А сейчас, когда читаешь их друг за другом, тебя вдруг переполняет ощущение, что перед тобой встает в полный рост живая и страшная история родного города, которая таилась в граните и мраморе, пряталась за обоями в коммунальных квартирах, распылена была в воздухе старых петербургских парадных. Теперь собралась в нечто целое и различимое — и ты будто можешь пройти улицами давно не существующего города.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ТЕКСТА

#сенников #невозвращённые_имена

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Поговорим о сое — уже в субботу на стриме

Уже в эту субботу, 7 марта в 18:00 по Мск пройдет новый эфир на моем ютуб-канале. В новом стриме будем говорить о том, как соя иногда может менять мир. ,поговорим о том, как один человек может обрушить огромный рынок, как неприметное и малозаметное масло для салатов оказывается страшно важной субстанцией, влияющей на судьбы миллионов, невзрачный толстяк, похожий на повара из районной пиццерии вдруг становится влиятельной фигурой, история приходит в движение и люди сами несут деньги, надеясь на барыши. Громкая история из американских 1960-х мне кажется примечательной именно потому что здесь раскрывается механизм обмана и самообмана, азарт биржевых игроков и большой политический сюжет как фон для частной истории.

Еще немного поговорим о переизданной Ad Marginem книге японоведа Романа Кима «Три дома напротив соседних два» - возможно даже с одним гостем. Удивительное произведение, заставившее меня в очередной раз переосмыслить свой взгляд на окружающую реальность.

И, конечно, отвечу на вопросы зрителей стрима!

И подписывайтесь на мой канал, если еще не сделали этого — медленно, но уверенно ползем к тысяче подписчиков (но путь до нее не близок). Уникальный шанс стать одним из первопроходцев!

Лирическое отступление: о Победе

В новом выпуске цикла «Улица Ильи Эренбурга» Егор Сенников продолжает размышлять о жизни и судьбе великого писателя. В этот раз — о том, как сбывающиеся желания всегда оказываются непохожи на то, какими они виделись в мечтах.

Война постоянно присутствует в текстах и мыслях Эренбурга; она пропитывает его прозу и журналистику, и лишь в поэзию она проникала не всегда. Он шокирован и раздавлен Первой мировой — чувствует, что она сметает привычный и любимый ему мир. Как корреспондент он ездит на фронт, где англичане ему рассказывают о достижениях британской демократии — выборы проходят даже в окопах. Его вся эта военно-пропагандистская мишура не очень-то впечатляет, зато на всю жизнь отпечатывается образ грузовиков, везущих людей и снаряды на фронт, а увозящих — раненых и трупы.

Те, кого опалило тем огнем, никогда уже не будут прежними. И все они ждут конца. Ждут победы. Победы. Но как будто мало в это веры; лишь словами своего любимого персонажа Хуренито Эренбург проговаривается:

«Война эта на десятки, а может быть, и на сотню лет. Не смейтесь,- в промежутках будут мирные договоры и вообще всяческая буколика. Она будет менять свои формы, как ручей, порой скрываться под землей и напоминать до отвратительности трогательный мир».

И как будто все последующие годы, — то, что мы привыкли называть терминами «интербеллум», «межвоенный период», — для него война, начавшаяся летом 1914 года, не заканчивается, а просто переходит из одного агрегатного состояния в другое. Сначала он окунается в гущу революционной России. Годы Гражданской войны он описывает в 1960-х уже с некоторой иронией, но в ней чувствуется, что о самом страшном он рассказывать не хочет и не может.

Да и не расскажешь это, даже если захочешь. Такое только прожить.

Париж, 1925 год. Франция вступает в Рифскую войну против Марокко — и на улицы французской столицы выходят протестовать коммунисты. Молодые коммунисты-активисты распевают песни о том, что пролетариям не надо воевать со своими братьями, а надо оставить Марокко марокканцам. Полиция проводит аресты, пара сотен коммунистов получают тюремные сроки. Рабочего Андре Сабатье застрелили на улице.

Для Эренбурга — это все часть Той войны. Он ходит в любимую «Ротонду», встречается с друзьями-художниками и поэтами. Но все они чувствуют свою «потравленность» временем.

«Мы напоминали солдат, уволенных в запас и донашивающих вылинявшие гимнастерки».

1930-е — одна сплошная война. Эренбург видит ее разные всполохи; о некоторых я уже писал на страницах этого цикла, о других мне еще только предстоит рассказать. Конечно же он оказывается на Гражданской войне в Испании — невозможно себе представить реальность, в которой он туда бы не сорвался. Он, вроде бы совершенно гражданский человек, живет этой войной — и искренне страдает не только из-за поражения республиканцев, но и из-за того, что не прожил с бойцами эти дни до конца.

Когда грянула Вторая мировая, когда был взят Париж, он, прожив 40 дней под немцами, возвращается в Россию.

Во время Великой Отечественной Эренбург весь себя отдает служению военной пропаганде. Он постоянно ездит на фронт, каждый день пишет, выступает, спорит, убеждает. И в самом конце войны не попадает в резонанс с государственной линией — и ему отключают голос.

«Войны начинаются почти всегда внезапно, а кончаются медленно: уже ясен исход, но люди еще гибнут и гибнут».

Победу он встречает в Москве. Салюты, радостные толпы, крики, водка, веселье, поцелуи… Он идет через Тверскую, а в голове его крутятся строчки о Победе, которую он так ждал 30 лет — и которая оказалась совсем непохожей на то, что он себе представлял.

О них когда-то горевал поэт:
Они друг друга долго ожидали,
А встретившись, друг друга не узнали
На небесах, где горя больше нет.
Но не в раю, на том земном просторе,
Где шаг ступи — и горе, горе, горе,
Я ждал ее, как можно ждать любя,
Я знал ее, как можно знать себя,
Я звал ее в крови, в грязи, в печали.
И час настал — закончилась война.
Я шел домой. Навстречу шла она.
И мы друг друга не узнали.

#улица_эренбурга #сенников