«На литературных вечерах ему кричали: “Гнедов, поэму конца!.. Василиск, Василиск!.. Он выходил мрачный, с каменным лицом, “именно под Хлебникова”, долго молчал, потом медленно поднимал тяжелый кулак — и вполголоса говорил: “всё!”»
🔥12
Forwarded from Кенотаф
Надо прислушиваться, чтобы спастись
Большой советский художник и знаковая французская романистка. Оба научились перевоплощаться, жить другой жизнью — одну к этому привела эмиграция, другого — смутные и страшные времена. Егор Сенников в новом выпуске цикла «Расходящиеся тропы» пытается расслышать в потаенной жизни двух человек отзвуки большой истории.
По Москве едет грузовик. В кузове — множество молодых парней: молодые солдаты, сбежавшие с фронта, городская рабочая молодежь, уголовники, студенты. Лихо распевают, сворачивая то в один, то в другой московский переулок. На винтовках у солдат повязаны красные знамена. Грузовик останавливается у полицейского участка. «Айда, ребята», — кричит заводила и бодро прыгая в февральскую грязь, вся мужская ватага вваливается в отделение. Вскоре — движение в обратную сторону: на московскую улицы вытекает ручей энергичных молодых парней; они держат за руки немолодого уже полицейского пристава. Сажают в грузовик и едут дальше.
Так описывал свой февраль 1917 года художник Аркадий Пластов. Но верится с трудом. А слышится гораздо больше, чем рассказывается.
Сын священника, внук иконописца, студент-семинарист, Пластов с детства тяготел живописи — первый художественный опыт он получил, изучая росписи в церкви, построенной дедом Аркадия в родной деревне Прислониха. Аркадий рвался в Москву, хотел изучать живопись. Годы Первой мировой Пластов провел, учась в Московском училище живописи, ваяния и зодчества.
После Февральской Пластов укатил в родную Прислониху. Вернувшись осенью 1917 года в Москву доучиваться, едва не оказался сам в большой беде: патруль обратил внимание, что на форменной шинели у Пластова красовались пуговицы с орлами. До страшного не дошло, но Пластов понял, что, кажется, с мечтой о живописи придется расстаться — может навсегда. И уехал в Прислониху, где стал крестьянином — и нашел в этом спасение.
В Прислонихе он проводил главные крестьянские полгода, а после сбора урожая уезжал в Москву и работал над картинами. В передовики соцреализма он не рвался. Никогда не отказывавшийся от веры, он с болью смотрел на то, как в середине 1950-х церковь в Прислонихе уничтожили. И все равно писал работы на религиозные темы; и мог позволить себе «включить дурака» и выступая на фоне Президиума ЦК с Хрущевым во главе, говорить, что в Москве правды нет, а есть она лишь на земле — формально имея в виду, что художникам стоит уезжать из Москвы в регионы.
Человек себе на уме, сумевший прожить российский XX век так, как он сам хотел и следовать своим правилам. Потому что умел расслышать ход времени и понять, что нужно делать.
В 1972 году, когда Пластов умрет в Прислонихе, в Париже в печать выйдет новый роман Натали Саррот «Вы слышите их?» — вскоре его переведут на русский, а предисловие к советскому изданию напишет Евтушенко. Саррот, ровесница века, родилась в 1902 году в Иваново, но ее детство и юность прошла в том странном довоенном мире, где было возможно столь многое, что вскоре превратилось в фантазию, в рисунок на запотевшем стекле. Жизнь между Россией и Парижем, прогулки с отцом в Люксембургском саду, брат, писавший книгу об Австро-Венгрии, мать, вышедшая второй раз замуж и переехавшая в Петербург…
Что здесь удивительного для довоенного человека? Что здесь реального, для человека послевоенного? Жизнь унесла Саррот потоком во Францию, помотала по Европе, столкнула со страшным и научила глубокой рефлексии и слову — такому, в котором можно утонуть, проводя вечный диалог с самой собой
Саррот — одна из создательниц Нового романа, в своих работах уходившая от прямой повествовательности к попытке описать суть человеческого существования. Роман «Вы слышите их?» описывает то, что происходит, когда взрослые люди, собравшись в гостиной, слышат из соседней комнаты заливистый детский смех. Это весь сюжет, а вот все остальное содержание пересказать не так-то просто — это мысли, фантазии, воображаемые ситуации.
Словом, все то, что пролетает в минуты жизни в голове рефлексирующего человека.
Словом, жизнь.
#сенников
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Большой советский художник и знаковая французская романистка. Оба научились перевоплощаться, жить другой жизнью — одну к этому привела эмиграция, другого — смутные и страшные времена. Егор Сенников в новом выпуске цикла «Расходящиеся тропы» пытается расслышать в потаенной жизни двух человек отзвуки большой истории.
По Москве едет грузовик. В кузове — множество молодых парней: молодые солдаты, сбежавшие с фронта, городская рабочая молодежь, уголовники, студенты. Лихо распевают, сворачивая то в один, то в другой московский переулок. На винтовках у солдат повязаны красные знамена. Грузовик останавливается у полицейского участка. «Айда, ребята», — кричит заводила и бодро прыгая в февральскую грязь, вся мужская ватага вваливается в отделение. Вскоре — движение в обратную сторону: на московскую улицы вытекает ручей энергичных молодых парней; они держат за руки немолодого уже полицейского пристава. Сажают в грузовик и едут дальше.
Так описывал свой февраль 1917 года художник Аркадий Пластов. Но верится с трудом. А слышится гораздо больше, чем рассказывается.
Сын священника, внук иконописца, студент-семинарист, Пластов с детства тяготел живописи — первый художественный опыт он получил, изучая росписи в церкви, построенной дедом Аркадия в родной деревне Прислониха. Аркадий рвался в Москву, хотел изучать живопись. Годы Первой мировой Пластов провел, учась в Московском училище живописи, ваяния и зодчества.
После Февральской Пластов укатил в родную Прислониху. Вернувшись осенью 1917 года в Москву доучиваться, едва не оказался сам в большой беде: патруль обратил внимание, что на форменной шинели у Пластова красовались пуговицы с орлами. До страшного не дошло, но Пластов понял, что, кажется, с мечтой о живописи придется расстаться — может навсегда. И уехал в Прислониху, где стал крестьянином — и нашел в этом спасение.
В Прислонихе он проводил главные крестьянские полгода, а после сбора урожая уезжал в Москву и работал над картинами. В передовики соцреализма он не рвался. Никогда не отказывавшийся от веры, он с болью смотрел на то, как в середине 1950-х церковь в Прислонихе уничтожили. И все равно писал работы на религиозные темы; и мог позволить себе «включить дурака» и выступая на фоне Президиума ЦК с Хрущевым во главе, говорить, что в Москве правды нет, а есть она лишь на земле — формально имея в виду, что художникам стоит уезжать из Москвы в регионы.
Человек себе на уме, сумевший прожить российский XX век так, как он сам хотел и следовать своим правилам. Потому что умел расслышать ход времени и понять, что нужно делать.
В 1972 году, когда Пластов умрет в Прислонихе, в Париже в печать выйдет новый роман Натали Саррот «Вы слышите их?» — вскоре его переведут на русский, а предисловие к советскому изданию напишет Евтушенко. Саррот, ровесница века, родилась в 1902 году в Иваново, но ее детство и юность прошла в том странном довоенном мире, где было возможно столь многое, что вскоре превратилось в фантазию, в рисунок на запотевшем стекле. Жизнь между Россией и Парижем, прогулки с отцом в Люксембургском саду, брат, писавший книгу об Австро-Венгрии, мать, вышедшая второй раз замуж и переехавшая в Петербург…
Что здесь удивительного для довоенного человека? Что здесь реального, для человека послевоенного? Жизнь унесла Саррот потоком во Францию, помотала по Европе, столкнула со страшным и научила глубокой рефлексии и слову — такому, в котором можно утонуть, проводя вечный диалог с самой собой
Саррот — одна из создательниц Нового романа, в своих работах уходившая от прямой повествовательности к попытке описать суть человеческого существования. Роман «Вы слышите их?» описывает то, что происходит, когда взрослые люди, собравшись в гостиной, слышат из соседней комнаты заливистый детский смех. Это весь сюжет, а вот все остальное содержание пересказать не так-то просто — это мысли, фантазии, воображаемые ситуации.
Словом, все то, что пролетает в минуты жизни в голове рефлексирующего человека.
Словом, жизнь.
#сенников
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
🕊5👏2❤1
Forwarded from WeHistory
Юкио Мисима 🇯🇵 (1925 —1970) — последний самурай и Солнце Японской литературы.
Настоящее имя героя сегодняшнего рассказа Кимитакэ Хираока, родился он в семье зажиточного чиновника в Токио. Отец имел отличное образование и заслуги на службе, но из-за кулуарных конфликтов не стал большим политиком. А о том, что сей род был близок к такой политике говорит дружба отца Мисимы с Нобусукэ Киси, ставшим в 1957 году премьер-министром, и то, что его дед и вовсе был губернатором Южного Сахалинадо скандалов со взятками и исчезновения куда-то сахалинского леса.
До 12 лет сын чиновника воспитывался бабушкой, из-за чего Юкио с юных лет впитал любовь к чтению, в речи использовал чаще женский вариант японского языка, а также рос в преклонении перед аристократическими традициями, самурайским благородством. Именно исторические мотивы и рассказы о самураях вдохновили хилого мальчика сначала к простому увлечению физической культурой, а затем привели к полноценному культу атлетизма в зрелые годы — Юкио всегда был известен превосходной физической формой.
Впрочем, стоит сначала сказать ещё несколько слов о юности Мисимы. Школу он завершил с отличием, хотя и много болел и в знак поощрения получил от императора Сёва в подарок часы из серебра. Подчинившись желанию отца, Мисима учился в Токийском университете на юриста, но куда больше его увлекает литература. Даже страшнейшее поражении Империи Солнца оказалось не в силах отбить желание юноши к творчеству, и он становится шаг за шагом известнейшим писателем Японии. Долго перечислять библиографию Мисимы и все его заслуги, поэтому о зрелости писателя я выскажусь кратко: это был писатель-сценарист-актёр с потрясающим телом бодибилдера, на протяжении всех 1960-ых участвовавший в гонке за Нобелевскую премию по литературе. Крайне интересная личность, которую можно охарактеризовать одним словом — знаменитость.
Основным мотивом произведений Юкио Мисимы является глубокая ауторефлексия, то есть самоанализ, воплощение своих юношеских переживаний на бумаге. Сам Мисима в эссе "Солнце и сталь" определял жанр своих произведений, как критическую исповедь. Очень большую роль играет в творчестве писателя, обожавшего творчество Достоевского, фатализм, и дальнейшие события его жизни, как заявляют биографы Мисимы, демонстрируют, что конец его жизни был во многом предсказуемым и продиктованным принятыми идеями, трагическими взглядами на жизнь.
В 1960-ые японская интеллигенция всё громче возмущается навязанной Японии пацифистской конституцией, и к 1968 году Мисима, тоже недовольный сложившимся укладом жизни, формирует с единомышленниками общество ультра-правого толка, ставящее целью возрождение самурайских традиций, Татэ-но кай – «Общество щита». Зачем? — в поздние годы Мисима в своих произведениях много рассуждал о вопросе ухода из жизни, отмечая наиболее почётным уход из жизни торжественный, в духе самурайских традиций.
Одни считают, что он захотел большего и попытался устроить военный переворот, чтобы достичь чего-то большего и прославить себя, другие видят в этом исключительно безумство. Так или иначе, 25 ноября 1970 года, ровно в 11:00 Юкио Мисима закончил писать свой последний роман, а затем надел форму своего самурайского общества и пристегнул на пояс катану XVI века. А затем с парой единомышленников отправился с официальным визитом в штаб Сил самообороны Японии в городке Итигая. Военные не могли и подумать, что писатель-эстет вздумал осуществить государственный переворот, о котором мы уже писали ниже.
Сюрприз этот явно удался: начальника базы связали, к солдатам Мисима обратился с пламенной речью, которую толком никто не расслышал, а затем горе-заговорщики решили отойти на тот свет. Почему-то начальник базы от такой чести отказался, не являясь фанатом японских обычаев (как оскорблённый, он в идеале должен был последовать примеру заговорщиков). Мисима же совершил сэппуку при участии товарищей из «Общество щита». Одному из них Мисима даже доверил отсечь себе голову, но тот подвёл — сделал дело лишь со второй попытки. А весь мир остался с вопросом на устах:Какого чёрта это было?!
Настоящее имя героя сегодняшнего рассказа Кимитакэ Хираока, родился он в семье зажиточного чиновника в Токио. Отец имел отличное образование и заслуги на службе, но из-за кулуарных конфликтов не стал большим политиком. А о том, что сей род был близок к такой политике говорит дружба отца Мисимы с Нобусукэ Киси, ставшим в 1957 году премьер-министром, и то, что его дед и вовсе был губернатором Южного Сахалина
До 12 лет сын чиновника воспитывался бабушкой, из-за чего Юкио с юных лет впитал любовь к чтению, в речи использовал чаще женский вариант японского языка, а также рос в преклонении перед аристократическими традициями, самурайским благородством. Именно исторические мотивы и рассказы о самураях вдохновили хилого мальчика сначала к простому увлечению физической культурой, а затем привели к полноценному культу атлетизма в зрелые годы — Юкио всегда был известен превосходной физической формой.
Впрочем, стоит сначала сказать ещё несколько слов о юности Мисимы. Школу он завершил с отличием, хотя и много болел и в знак поощрения получил от императора Сёва в подарок часы из серебра. Подчинившись желанию отца, Мисима учился в Токийском университете на юриста, но куда больше его увлекает литература. Даже страшнейшее поражении Империи Солнца оказалось не в силах отбить желание юноши к творчеству, и он становится шаг за шагом известнейшим писателем Японии. Долго перечислять библиографию Мисимы и все его заслуги, поэтому о зрелости писателя я выскажусь кратко: это был писатель-сценарист-актёр с потрясающим телом бодибилдера, на протяжении всех 1960-ых участвовавший в гонке за Нобелевскую премию по литературе. Крайне интересная личность, которую можно охарактеризовать одним словом — знаменитость.
Основным мотивом произведений Юкио Мисимы является глубокая ауторефлексия, то есть самоанализ, воплощение своих юношеских переживаний на бумаге. Сам Мисима в эссе "Солнце и сталь" определял жанр своих произведений, как критическую исповедь. Очень большую роль играет в творчестве писателя, обожавшего творчество Достоевского, фатализм, и дальнейшие события его жизни, как заявляют биографы Мисимы, демонстрируют, что конец его жизни был во многом предсказуемым и продиктованным принятыми идеями, трагическими взглядами на жизнь.
В 1960-ые японская интеллигенция всё громче возмущается навязанной Японии пацифистской конституцией, и к 1968 году Мисима, тоже недовольный сложившимся укладом жизни, формирует с единомышленниками общество ультра-правого толка, ставящее целью возрождение самурайских традиций, Татэ-но кай – «Общество щита». Зачем? — в поздние годы Мисима в своих произведениях много рассуждал о вопросе ухода из жизни, отмечая наиболее почётным уход из жизни торжественный, в духе самурайских традиций.
Одни считают, что он захотел большего и попытался устроить военный переворот, чтобы достичь чего-то большего и прославить себя, другие видят в этом исключительно безумство. Так или иначе, 25 ноября 1970 года, ровно в 11:00 Юкио Мисима закончил писать свой последний роман, а затем надел форму своего самурайского общества и пристегнул на пояс катану XVI века. А затем с парой единомышленников отправился с официальным визитом в штаб Сил самообороны Японии в городке Итигая. Военные не могли и подумать, что писатель-эстет вздумал осуществить государственный переворот, о котором мы уже писали ниже.
Сюрприз этот явно удался: начальника базы связали, к солдатам Мисима обратился с пламенной речью, которую толком никто не расслышал, а затем горе-заговорщики решили отойти на тот свет. Почему-то начальник базы от такой чести отказался, не являясь фанатом японских обычаев (как оскорблённый, он в идеале должен был последовать примеру заговорщиков). Мисима же совершил сэппуку при участии товарищей из «Общество щита». Одному из них Мисима даже доверил отсечь себе голову, но тот подвёл — сделал дело лишь со второй попытки. А весь мир остался с вопросом на устах:
🔥12❤6👏1🕊1
В The Guardian — подборка фотографий британских 1980-х и интервью с фотографами; рекомендую.
Сид Шелтон (автор первой фотографии с двумя скинхедами):
Сид Шелтон (автор первой фотографии с двумя скинхедами):
Я нашел этих двоих в магазине под названием «Последний Приют» на окраине Петкиоут-Лейн. Социолог Дик Хебдиж писал статью о скинхедах для журнала New Socialist и попросил меня сделать для нее несколько фотографий. Я знал, что скинхеды обычно покупают одежду именно там. Я уже выбрал стену из гофрированного железа с кучей мусора у основания — она казалась мне идеальным фоном, — и мы разговаривали по дороге туда. Как только эти двое услышали слово «социалист», они начали вести себя довольно агрессивно.
Я не из тех фотографов, кто притворяется кем-то другим, поэтому мы продолжали спорить, пока я снимал, и обстановка становилась все напряженнее. Создавать то, что я называю «настоящими» портретами, — по сути студийные фотографии, но сделанные на улице, — невероятно сложно. Я ищу момент, когда между мной и снимаемым человеком возникает доверие, даже в враждебной ситуации, и он перестает позировать сознательно. На последних кадрах парень в пальто Crombie, Кевин, начал сжимать кулак. Я понял, что он вот-вот ударит меня, поэтому сказал: «Большое спасибо!» — и умчался так быстро, как только мог.
Три-четыре года назад я получил письмо от Ли Дэйли — это парень справа, в рубашке Fred Perry и подтяжках. Он описал себя в юности как «жертву коварной ультраправой пропаганды того времени» и «бунтаря без цели». Уже через два года он стал активным социалистом, борцом против апартеида и присоединился к Антинацистской лиге. Я был поражен и польщен тем, что он так четко помнит тот день и нашел в себе смелость отправить мне это невероятное признательное сообщение. Он до сих пор общается с Кевином, который, по словам Ли, теперь превратился в добродушного дедушку.
❤18🔥8😢2
Нож, глаз и кровь: о Салмане Рушди и его новой книге
Сегодня в Кинопоиске рассказываю о Салмане Рушди и о его новой книге «Нож», перевод которой вышел на русском языке. Это такое мемуарно-автофикшн произведение, в котором Рушди рассказывает о том, как он пережил нападение два года назад: молодой ливанец напал с ножом на него во время выступления в штате Нью-Йорк. Рушди мог и погибнуть, но врачи спасли — правда потерял глаз и утратил чувствительность в кончиках пальцев.
Но чтобы рассказать эту историю пришлось отступить назад и поговорить о Рушди вообще, а также о том, как он оказался приговорен к смерти в феврале 1989 года. Тогда аятолла Хомейни, верховный правитель Ирана, выпустил фетву, в которой призвал расправиться с писателем за то оскорбление, которое последний нанес исламу своим романом «Сатанинские стихи».
В этой истории переплетается многое. И сам Рушди, человек с двойной идентичностью — смотрящий как назад, в свое индийское прошлое, так и вперед, в английское настоящее. Собственно, «Сатанинские стихи» — это роман на ту же тему: как собраться эмигранту в нечто цельное, как определиться с собой и с миром вокруг? Но книга, один из сюжетов которой представляет собой вольную фантазию на тему то ли существовавших, то ли нет, шайтанских аятов, оказывается опасным раздражителем и попадает в фокус внимания аятоллы. А тот, после окончившейся ирано-иракской войны ищет способы укрепить свое положение внутри страны — и решает прибегнуть к религиозной мобилизации.
Рушди будет пытаться извиниться, сообщив о своем возвращении к исламу. Но это не поможет. Но и Рушди не заставит замолчать. А вот многие западные интеллектуалы в конфликте вокруг «Сатанинских стихов» склонны были винить самого Рушди, не принимая аргумент о свободе слова.
Сегодня в Кинопоиске рассказываю о Салмане Рушди и о его новой книге «Нож», перевод которой вышел на русском языке. Это такое мемуарно-автофикшн произведение, в котором Рушди рассказывает о том, как он пережил нападение два года назад: молодой ливанец напал с ножом на него во время выступления в штате Нью-Йорк. Рушди мог и погибнуть, но врачи спасли — правда потерял глаз и утратил чувствительность в кончиках пальцев.
Но чтобы рассказать эту историю пришлось отступить назад и поговорить о Рушди вообще, а также о том, как он оказался приговорен к смерти в феврале 1989 года. Тогда аятолла Хомейни, верховный правитель Ирана, выпустил фетву, в которой призвал расправиться с писателем за то оскорбление, которое последний нанес исламу своим романом «Сатанинские стихи».
В этой истории переплетается многое. И сам Рушди, человек с двойной идентичностью — смотрящий как назад, в свое индийское прошлое, так и вперед, в английское настоящее. Собственно, «Сатанинские стихи» — это роман на ту же тему: как собраться эмигранту в нечто цельное, как определиться с собой и с миром вокруг? Но книга, один из сюжетов которой представляет собой вольную фантазию на тему то ли существовавших, то ли нет, шайтанских аятов, оказывается опасным раздражителем и попадает в фокус внимания аятоллы. А тот, после окончившейся ирано-иракской войны ищет способы укрепить свое положение внутри страны — и решает прибегнуть к религиозной мобилизации.
Рушди будет пытаться извиниться, сообщив о своем возвращении к исламу. Но это не поможет. Но и Рушди не заставит замолчать. А вот многие западные интеллектуалы в конфликте вокруг «Сатанинских стихов» склонны были винить самого Рушди, не принимая аргумент о свободе слова.
Иранский писатель Амир Ахмади, который был подростком в те годы, вспоминает о времени после объявления фетвы:
«В первые годы о фетве говорили без устали. Каждый раз, когда вы включали радио, вы слышали о Рушди. Каждый раз, когда вы проходили мимо газетного киоска, вы видели его лицо, наклеенное на обложку. <…> Мое самое яркое воспоминание — это кадры, которые я, казалось, видел сотни раз. Рушди входит в комнату. Вокруг него сверкают камеры. Изображение замирает. Графические дизайнеры иранского телевидения, оснащенные грубыми технологиями 1980-х годов, рисуют капли крови на его бороде, заливают кровью его глаза, пририсовывают два кривых рога на его голову. Затем строгий голос говорит, что этот человек оскорбил нашу священную книгу и святого пророка и заслуживает смерти».
❤11🔥2👏2🕊2
Эхо «Послания к Человеку» — уже с этой пятницы
В октябре в очередной раз в Петербурге прошел международный кинофестиваль «Послание к человеку». Но для тех, кто не успел, не смог, не был в Петербурге — или не знал, что фестиваль был, — судьба предоставляет невероятную возможность. Уже в эту пятницу в Москве начнется эхо фестиваля: серия показов, которая пройдет с 22 по 30 ноября в кинотеатрах «Художественный», «Москино. Салют» и в Музее современного искусства «Гараж».
На этом Эхо свой ход не остановит: 23 и 24 ноября состоятся специальные показы в Якутске — в кинотеатре «Лена».
Не пропустите! Все расписания показов, описания фильмов и билеты доступны по ссылке. И очень прошу, если возможно — поделитесь этим постом, чтобы об эхе узнало как можно больше людей.
В октябре в очередной раз в Петербурге прошел международный кинофестиваль «Послание к человеку». Но для тех, кто не успел, не смог, не был в Петербурге — или не знал, что фестиваль был, — судьба предоставляет невероятную возможность. Уже в эту пятницу в Москве начнется эхо фестиваля: серия показов, которая пройдет с 22 по 30 ноября в кинотеатрах «Художественный», «Москино. Салют» и в Музее современного искусства «Гараж».
На этом Эхо свой ход не остановит: 23 и 24 ноября состоятся специальные показы в Якутске — в кинотеатре «Лена».
Не пропустите! Все расписания показов, описания фильмов и билеты доступны по ссылке. И очень прошу, если возможно — поделитесь этим постом, чтобы об эхе узнало как можно больше людей.
🔥8👏1
Строить новое там, где можем, а не там, где хотим
В Маньчжоу-Го японцы создавали совершенно новое государство, которое теоретически было независимым, а это означало, что не было ограничений на политику, которую могло проводить новое государство, и многие выпускники университетов в Японии, несмотря на то, что выступали против социальной системы, существовавшей в самой Японии, отправились работать в Маньчжоу-Го, полагая, что они смогут провести там реформы, которые могли бы позднее вдохновить общество на аналогичные реформы в Японии.
В самой Японии было невозможно провести какие-либо реформы, поскольку сама мысль об «изменении кокутая» была преступлением, что заставило многих левых выпускников японских университетов уехать работать в Маньчжоу-Го.
Они считали, что могут совершить социальную революцию, которая была невозможна в Японии. К 1933 году японское государство по существу уничтожило как Социалистическую партию Японии, так и Коммунистическую партию Японии с помощью массовых арестов, что заставило многих японских студентов-левых прийти к выводу, что перемены в Японии невозможны. но все еще возможны в Маньчжоу-Го, где Квантунская армия, как это ни парадоксально, спонсировала политику, неприемлемую для Японии.
Великая депрессия затруднила поиск работы для выпускников университетов в Японии, что сделало перспективу хорошо оплачиваемой работы в Маньчжоу-Го очень привлекательной для выпускников японских университетов, которые в остальном были бы неполностью занятыми. В Маньчжоу-Го японское государство создавало целое государство заново, а это означало, что Маньчжоу-Го отчаянно нуждался в выпускниках университетов для работы на недавно созданной государственной службе.
Одним из таких людей был Тачибана Шираки, который когда-то был марксистом, который после ареста стал фанатичным правым. Тачибана отправился в Маньчжоу-Го в 1932 году, провозгласив, что теория «пяти рас», работающих вместе, является лучшим решением проблем Азии, и утверждал в своих трудах, что только Япония может спасти Китай от самой себя, что полностью отличалось от его предыдущей политики. где он критиковал Японию за эксплуатацию Китая.
Другие левые активисты, такие как Огами Суэхиро, отправились работать в Маньчжоу-Го, полагая, что там можно провести социальные реформы, которые положат конец «полуфеодальному» положению китайских крестьян Маньчжоу-Го, и что они могут использовать Квантунскую армию для проведения левых реформ в Маньчжоу-Го. Огами перешел на работу в отдел «сельскохозяйственной экономики» отдела социальных исследований Южно-Маньчжурской железной дороги, где писал отчеты о сельской экономике Маньчжоу-Го, которые использовались Квантунской армией.
Многие идеалистически настроенные молодые японские чиновники, считавшие, что они могут провести «революцию сверху», которая сделает жизнь простых людей лучше, изменились из-за того, что власть «ударила им в голову», заставив их вести себя с оскорбительным высокомерием по отношению к тем самым людям, которым они отправились помогать в Маньчжоу-Го. На планы земельной реформы в Маньчжоу-Го было наложен вето армией именно по той причине, что она могла вдохновить на аналогичные реформы в Японии.
🔥10🤯4❤1👏1
Forwarded from USSResearch
Люблю такое
И.П. Воргасов - "Беседа товарища Сталина с нагайцами - рыбаками и зверобоями в период его ссылки в Туруханском крае в 1916 году", кость мамонта, резьба, Тобольск, 1938
Из товарища Сталина мог бы получится неплохой антрополог (вот еще один пример). Уехал бы, как Богораз учится к Боасу, и руководил бы потом Комитетом по содействию народов северных окраин и писал бы про них книги.
И.П. Воргасов - "Беседа товарища Сталина с нагайцами - рыбаками и зверобоями в период его ссылки в Туруханском крае в 1916 году", кость мамонта, резьба, Тобольск, 1938
Из товарища Сталина мог бы получится неплохой антрополог (вот еще один пример). Уехал бы, как Богораз учится к Боасу, и руководил бы потом Комитетом по содействию народов северных окраин и писал бы про них книги.
❤15
Из статьи Евгения Евтушенко про белградский кинофестиваль Fest в 1980 году — все-таки так непривычно читать о фильмах в непривычном переводе, а фамилии и имена режиссёров в незнакомой транскрипции. Полянский, Радлей Скотт, Герцог...
❤13🔥1🤬1