Из масляно-гладкого духа двух последних десятилетий девятнадцатого века во всей Европе вспыхнула вдруг какая-то окрыляющая лихорадка. Никто не знал толком, что заваривалось; никто не мог сказать, будет ли это новое искусство, новый чело-век, новая мораль или, может быть, новая перегруппировка общества. Поэтому каждый говорил то, что его устраивало. Но везде вставали люди, чтобы бороться со старым. Подходящий человек оказывался налицо повсюду; и что так важно, люди практически предприимчивые соединялись с людьми предприимчивости духовной. Развивались таланты, которые прежде подавлялись или вовсе не участвовали в общественной жизни. Они были предельно различны, и противоположности их целей были беспримерны. Любили сверхчеловека и любили недочеловека; преклонялись перед здоровьем и солнцем и преклонялись перед хрупкостью чахоточных девушек; воодушевленно исповедовали веру в героев и веру в рядового человека; были доверчивы и скептичны, естественны и напыщенны, крепки и хилы; мечтали о старых аллеях замков, осенних садах, стеклянных прудах, драгоценных камнях, гашише, болезни, демонизме, но и о прериях, широких горизонтах, кузницах и прокатных станах.

Мне было важно отрефлексировать этот опыт в каком-то виде с человеком, который бы понимал, про что я говорю. Это странная вещь, довольно трудно передать словами — в языке их очень мало. Ну есть слово «травма», например. Мы произносим слово «травма» как будто… Как будто это наш надёжный щит, и мы точно знаем, о чём мы говорим, когда мы произносим это слово «травма». Но на самом-то деле за словом «травма» лежит бездна непознанного, к чему мы просто даже не знаем, как обращаться.

Когда ты начинаешь всерьез размышлять о том, что ты имеешь в виду, говоря про травму, то понимаешь, что даже слов нормальных не подобрать… Я это чувствую, но у меня нету речи, чтобы это описать. И, ну, мне было важно найти эту речь, как-то её просто формулировать самому себе.

В третью субботу сентября 1959 года в элегантной столовой студии 20th Century Fox, Café de Paris, произошло невероятное событие: Никита Хрущёв, премьер-министр Советского Союза и главное лицо мирового коммунизма, человек, заявивший капиталистическому Западу «Мы вас похороним», сел за стол с элитой Голливуда — четырьмя сотнями звезд и руководителей киноиндустрии, среди которых были Фрэнк Синатра, Кэри Грант, Мэрилин Монро, Гэри Купер, Элизабет Тейлор, Кирк Дуглас, Ким Новак, Грегори Пек, Дин Мартин, Ширли Маклейн, Сэмми Дэвис-младший, Эдди Фишер, Тони Кертис, Джанет Ли, Джуди Гарленд, Нэт Кинг Коул, Эдвард Дж. Робинсон, Шелли Уинтерс, Рита Хейворт и Жа Жа Габор.

Приглашение на обед в Fox стало самым желанным билетом в Голливуде, который был охвачен тем, что корреспондент The New York Times Мюррей Шумак назвал «лихорадкой Хрущёва». «Наличие особняка в Бел-Эйр, картин импрессионистов, Rolls Royce, или членства в элитном клубе не могло утешить продюсера, не получившего телеграмму с разрешением сидеть в столовой Fox вместе с советским премьером и есть креветок, цыпленка и дыню», писал Шумак. Список приглашенных был настолько избранным, что даже супруги звёзд были исключены.

Тем не менее, не все поспешили принять приглашение. Бинг Кросби, Адольф Менжу, Рональд Рейган и Уорд Бонд отказались по политическим соображениям. «Я считаю, что сесть за стол и разделить хлеб с кем-то означает дружбу», — сказал Рейган, — «и я определённо не чувствую дружбы к господину Хрущёву».

Хрущёв сидел за главным столом вместе с президентом 20th Century Fox Спиросом Скурасом и послом США при ООН Генри Кэботом Лоджем. За соседним столом скромная, простодушная на вид супруга Хрущёва сидела между Бобом Хоупом и Фрэнком Синатрой, казавшись ошеломленной происходящим — хотя она явно не узнавала Хоупа и Синатру.

В конце концов оказалось, что премьер был разгневан тем, что ему не дали посетить Диснейленд. «Что у вас там, ракетные установки?» — сказал Хрущёв, когда его личный переводчик Виктор Суходрев перевёл его слова. «И послушайте, что мне сказали: „Мы не можем гарантировать вашу безопасность, если вы туда пойдёте“. Что у вас там, эпидемия холеры или место захвачено бандитами, которые могут меня уничтожить? Ваши полицейские такие сильные, что могут поднять быка за рога. Уж они точно могут навести порядок, если там есть какие-то бандиты».

После обеда, на одной из сцен Fox, премьер и его супруга наблюдали, как Фрэнк — который, если раньше не было понятно, теперь стал для них очевидно звездой из звезд на этом мероприятии — выступил ведущим живой презентации музыкальных номеров из мюзикла Can-Can. Синатра улыбался, объявляя, что первой будет песня в исполнении Луи Журдана и Мориса Шевалье.

«Она называется „Живи и дай жить другим“, — сказал Фрэнк, — и, думаю, это замечательная идея». Он пояснил, что сцена с этой песней происходит «в фильме о множестве красивых девушек и парнях, которым нравятся красивые девушки». Когда переводчик проговорил слова ему на ухо, настроение Хрущёва, казалось, смягчилось. Премьер улыбнулся и зааплодировал. После того как Синатра спел «C’est Magnifique», он передал выступление танцовщицам, назвав их «своими племянницами». Ширли Маклейн, Джульет Пруос и дюжина девушек-канканщиц выскочили на сцену, визжа и размахивая пышными юбками, обнажая кружевные панталоны и бедра, исполнив танцевальный номер, который когда-то будоражил и шокировал публику.

Когда всё закончилось, господин Хрущёв дружелюбно позировал для фото с актёрами. На вопрос журналиста, что он думает о канкане, он загадочно ответил, что этот танец явно создан только для этого фильма и что он не является экспертом по ночным клубам.