Forwarded from Отдел газет РНБ
100 лет назад, 23 сентября 1924 года, в Ленинграде произошло второе по силе в истории города наводнение.
Ленинград – в воде
«Смена», 27 сентября 1924 года
Сводка по данным Тройки по борьбе с последствиями наводнения
Экстренный выпуск «Ленинградской правды», 24 сентября 1924 года
Потери научного Ленинграда
«Красная газета», 27 сентября 1924 года
Ленинград – в воде
С утра 23 сентября было хмуро и ветрено. К полудню ветер усилился, а часам к двум достиг необычайно большой силы. Нева ожесточенно хлещет в гранитные берега…К трем часам дня ясно определяется небывалое наводнение.
В гавани, в порту – порывистым шквалом – сорваны крыши. Как карточные домики, валяются заборы. Ломаются деревья. Ветер срывает кирпичи и деревянную обшивку разрушенных домов… Часам к пяти выступают из берегов каналы.
Цирк в воде. Караванная и улица 3-его Июля (б. Садовая) превращаются в пруд, а потом в настоящее озеро. Фонтанка выбрасывает баржи с дровами. Темнеет. В некоторых местах тухнет электричество. В магазинах мелькают тусклые свечки. Вода повредила подземную прокладку. Не действует и телефон…Летний сад, после Жертв Революции, Лебяжья канавка – сплошное озеро – глубокое и бушующие. Стихия неистовствует! Ветер рвет! Хлещут волны, заливая подвалы...
«Смена», 27 сентября 1924 года
Сводка по данным Тройки по борьбе с последствиями наводнения
На Трубочном заводе смыто около 200 кубов дров, затоплена столовая, которая сегодня не функционирует. С Лесной государственной биржи уплыли в большом количестве доски. На меловом заводе «Треугольника» уплыло 100 кубов дров.
Значительно пострадала писчебумажная фабрика им. Зиновьева, где водой унесено до 3,000 кубов дров и 1.800 пудов балансов. В поисках за балансами разосланы рабочие фабрики. На ситценабивной фабрике Желябова пострадали станки и подмыты в кладовых нитки.
Финляндская верфь до сих пор затоплена, подойти к ней не представляется возможным. На радиозаводе «Коминтерн» погибла одна из лучших лабораторий.
Сильно пострадали кожевенные заводы им. Радищева п «Марксист», отчасти завод «Севкабель»...
Экстренный выпуск «Ленинградской правды», 24 сентября 1924 года
Потери научного Ленинграда
Парадный двор перед Русским музеем представляет собой пёструю картину: по всему двору развешаны на веревках, раскинуты по траве разноцветные ткани, одежды, меха, стоят открытые сундуки, короба, утварь и проч. То же наблюдается и во внутреннем дворе и отчасти в саду, примыкающем к музею и выходящем на Мойку. Это сушатся резервные коллекции этнографического отдела.
Они (а не сами экспонаты отделения, как ошибочно было сообщено в газетах) помещались в полуподвальном этаже упакованными. Это был резерв музея, но среди них находились вещи исключительной ценности, не выставляемые в верхних залах только потому, что там и так переполнено. Гибель их была бы тяжелой утратой, так как быт даже самых первобытных народов Союза резко изменился за последние годы, и многого не удастся больше найти собирателям этнографического материала.
Что погибло из этих вещей, — видно будет после просушки. Но и теперь, несомненно, что многие ткани утратили свою окраску, погибли некоторые деревянные изделия и т. д. Погибло бы и больше предметов, если бы не самоотверженная работа служащих и научного персонала музея, которые вытаскивали коллекции из воды и днем и ночью. На помощь пришли и члены их семей, добровольно явились учащиеся ВУЗ‘ов (помимо мобилизации).
В Академии Наук пострадал физико-математический институт: были затоплены его мастерские, где изготовляются приборы по физике и сейсмология. Благодаря быстро принятым мерам, инструменты, может быть, и не очень пострадали, но потребуется основательный ремонт самого помещения.
Из других учреждений Академии пострадал зоологический музей, где замочен ряд коллекций. В этнографическом музее залиты хранившиеся в подвале коллекции Сибири и Северо-Восточной Азии. В Пушкинском доме взмокли те книги, которые хранились в полуподвальном помещении: около тысячи томов. В библиотеке Академии Наук книги остались в полной сохранности: в новое помещение на Биржевой линии вода не проникла, а остающиеся ещё в старом помещении на набережной были сотрудниками заблаговременно перенесены наверх.
«Красная газета», 27 сентября 1924 года
❤7😢4🔥2🕊1
Forwarded from Золотой век
Депутат на отдыхе.
- Исключаю тебя из этого заседания на два блюда!
Журнал «Лукоморье» № 15, 1914.
- Исключаю тебя из этого заседания на два блюда!
Журнал «Лукоморье» № 15, 1914.
❤11🕊1
Forwarded from WeHistory
Юзеф Захариаш Бем 🇲🇨 🇭🇺 🇹🇷 (1794 — 1850) — великий авантюрист, венгерский главнокомандующий, польский генерал-ренегат и османский фельдмаршал.
В марте 1794 года в семье львовского юриста был большой праздник: родился мальчик, наследник славного шляхетского рода! Единственного сына отец сразу решил отдать на военную службу, чтобы тот мог скорее подняться по службе. Отцовские надежды юноша оправдал с лихвой, после выпуска получив звание поручика второго класса польской конной артиллерии, а накануне наполеоновского похода в Россию вступил в качестве артиллериста в I корпус французской армии, которым командовал маршал Даву. Тогда всем всем казалось, что он, правнук ближайшего советника короля Станислава II Понятовского, сделает большую славу и одержит множество побед!.. но исход войны 1812 года вам наверняка известен и без наших разъяснений.
Юзефу Бему довелось участвовать во всех основных сражениях русского похода и французского отступления, вплоть до осады Данцига 1813 года, где он сдался в плен. Службу впоследствии Бем продолжил на родине, но уже в качестве подданного Царства Польского, которым правил русский император. Жизнь протекала мирно, Бем занимается хозяйственными вопросами, проводит время с деятелями искусства и масонами. Идиллию нарушил лишь один инцидент: назначенный ответственным за опыты по созданию ракетной артиллерии, в 1819 году Бем получил серьёзные ранения и обжёг всё лицо. Впоследствии его уволили со службы, и он решает посвятить освободившееся время участию в революционных кружках.
Ноябрьское восстание 1830 года стало крупнейшим из подобных во всём XIX веке, и узнавший о нём в Варшаве Юзеф Бем сразу же отправился к лагерю восставших. В польском войске в звании майора он сначала командовал батареей конной артиллерии из 12 пушек, но за рассудительность, разумное руководство и решительность в боях позднее был назначен командующим всей польской артиллерии. Восстание провалилось, Варшава была взята, а бригадному генералу Бему не оставалось ничего, кроме отступления в Пруссию с последующей эмиграцией во Францию. Долгое время там и жил, пытаясь создать легион из эмигрантов-поляков, чтобы с ними сражаться на стороне Педру I в гражданской войне в Португалии. Желающих оказалось немного, да и Педру I быстро открестился от финансирования затеи. Но всё самое интересное было ещё впереди.
Во время восстания в Венгрии 1848 года Юзеф Бем примкнул к повстанцам, от которых получил начальство над Трансильванией. Его командирские и организаторские навыки вновь дали о себе знать:удалось набрать армию численностью около 30 тысяч солдат, организовать пороховые заводы и литейные цеха для производства пушек. Битву при Темешваре он собирался возглавить и повести в бой лично, но перед самым сражением получил тяжёлое ранение. При вмешательстве русского корпуса Паскевича восстание быстро было подавлено, и в 1849 году Юзеф Бем вместе с оставшимися в живых повстанцами (среди них было огромное число поляков) пересёк турецкую границу.
Вместе с другими генералами он присягнул османскому султану и принял ислам под именем Мурад-паша. По настоянию русских и австрийских властей мятежник-ренегат Бем был отправлен турками в Алеппо. Местному военному начальству новоприбывший выскочка сначала не понравился, ему и прибывшим с ним венграм и полякам было запрещено посещать мечети, церкви, базары, контактировать с местными и перемещаться без турецкой охраны. Несмотря на такое ярко выраженное недоверие, Юзеф взялся за реорганизацию местных войск и организовал строительство завода по производству пороха близ города, за что впоследствии получил звание османского генерала.
Спокойно пенсию встречать ветерану десятков европейских сражений не пришлось, в декабре 1850 года в Алеппо произошло крупное восстание. Оборонять город от 30 000 арабов пришлось бывалому революционеру, и Бем, располагая всего 16 пушками и 1200 солдат, и разбил восставших. Это был его последний бой. Вскоре он заболел заболел азиатской малярией и слёг. Согласно письму турецкого адъютанта, его последними словами были: Польша, Польша! Я больше не смогу тебя спасать!
В марте 1794 года в семье львовского юриста был большой праздник: родился мальчик, наследник славного шляхетского рода! Единственного сына отец сразу решил отдать на военную службу, чтобы тот мог скорее подняться по службе. Отцовские надежды юноша оправдал с лихвой, после выпуска получив звание поручика второго класса польской конной артиллерии, а накануне наполеоновского похода в Россию вступил в качестве артиллериста в I корпус французской армии, которым командовал маршал Даву. Тогда всем всем казалось, что он, правнук ближайшего советника короля Станислава II Понятовского, сделает большую славу и одержит множество побед!.. но исход войны 1812 года вам наверняка известен и без наших разъяснений.
Юзефу Бему довелось участвовать во всех основных сражениях русского похода и французского отступления, вплоть до осады Данцига 1813 года, где он сдался в плен. Службу впоследствии Бем продолжил на родине, но уже в качестве подданного Царства Польского, которым правил русский император. Жизнь протекала мирно, Бем занимается хозяйственными вопросами, проводит время с деятелями искусства и масонами. Идиллию нарушил лишь один инцидент: назначенный ответственным за опыты по созданию ракетной артиллерии, в 1819 году Бем получил серьёзные ранения и обжёг всё лицо. Впоследствии его уволили со службы, и он решает посвятить освободившееся время участию в революционных кружках.
Ноябрьское восстание 1830 года стало крупнейшим из подобных во всём XIX веке, и узнавший о нём в Варшаве Юзеф Бем сразу же отправился к лагерю восставших. В польском войске в звании майора он сначала командовал батареей конной артиллерии из 12 пушек, но за рассудительность, разумное руководство и решительность в боях позднее был назначен командующим всей польской артиллерии. Восстание провалилось, Варшава была взята, а бригадному генералу Бему не оставалось ничего, кроме отступления в Пруссию с последующей эмиграцией во Францию. Долгое время там и жил, пытаясь создать легион из эмигрантов-поляков, чтобы с ними сражаться на стороне Педру I в гражданской войне в Португалии. Желающих оказалось немного, да и Педру I быстро открестился от финансирования затеи. Но всё самое интересное было ещё впереди.
Во время восстания в Венгрии 1848 года Юзеф Бем примкнул к повстанцам, от которых получил начальство над Трансильванией. Его командирские и организаторские навыки вновь дали о себе знать:удалось набрать армию численностью около 30 тысяч солдат, организовать пороховые заводы и литейные цеха для производства пушек. Битву при Темешваре он собирался возглавить и повести в бой лично, но перед самым сражением получил тяжёлое ранение. При вмешательстве русского корпуса Паскевича восстание быстро было подавлено, и в 1849 году Юзеф Бем вместе с оставшимися в живых повстанцами (среди них было огромное число поляков) пересёк турецкую границу.
Вместе с другими генералами он присягнул османскому султану и принял ислам под именем Мурад-паша. По настоянию русских и австрийских властей мятежник-ренегат Бем был отправлен турками в Алеппо. Местному военному начальству новоприбывший выскочка сначала не понравился, ему и прибывшим с ним венграм и полякам было запрещено посещать мечети, церкви, базары, контактировать с местными и перемещаться без турецкой охраны. Несмотря на такое ярко выраженное недоверие, Юзеф взялся за реорганизацию местных войск и организовал строительство завода по производству пороха близ города, за что впоследствии получил звание османского генерала.
Спокойно пенсию встречать ветерану десятков европейских сражений не пришлось, в декабре 1850 года в Алеппо произошло крупное восстание. Оборонять город от 30 000 арабов пришлось бывалому революционеру, и Бем, располагая всего 16 пушками и 1200 солдат, и разбил восставших. Это был его последний бой. Вскоре он заболел заболел азиатской малярией и слёг. Согласно письму турецкого адъютанта, его последними словами были: Польша, Польша! Я больше не смогу тебя спасать!
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🔥15❤7🤯2👌1
О Зеленой книге (нет, не ислама)
Недавно заинтересовался тем, как устроена тибетская община по всему миру. Как известно, после того, как в 1959 году в Тибете поднялось восстание против власти китайских коммунистов, оно было довольно жестко подавлено, 14-му Далай Ламе пришлось бежать в Индию, а за ним в эмиграцию последовало довольно большое количество тибетцев. За границей было сформировано Тибетское правительство в изгнании, официально известное как Центральная Тибетская администрация; сейчас его глава — это Пенпа Цхеринг, родившийся в конце 1960-х в Индии, в лагере беженцев, где жили тибетцы.
За минувшие десятилетия тибетцы-эмигранты рассеялись по миру — после Индии и Непала самые большие общины тибетцев находятся в США, Канаде, Швейцарии и Франции. И для того, чтобы иметь связь с тибетцами, а также для лучшего финансирования своих проектов, тибетское правительство в изгнании в 1972 году придумало Зеленые книги.
Точнее даже так: чтобы иметь возможность эту книжку получить, нужно платить налоги, которые идут на содержание тибетского правительства в изгнании. Их размер варьируется: взрослые, проживающие в Индии, Непале и Бутане должны платить 200 рупий в год (это примерно 2,3 американских доллара); а, например, взрослые из США и других стран должны платить около 50 долларов в год (плюс еще 50, если у человека есть работа).
Но в целом, конечно, документ этот не столько про деньги, сколько про ощущение сопричастности и единства общины. А также, с самого старта, был инструментом политической борьбы.
Идея была такова: тибетские изгнанники могли продемонстрировать свою регулярную уплату добровольного налога тибетскому правительству в изгнании в Дармсале. Налог служил символическим напоминанием о признании изгнанниками власти этого правительство. И именно по этой причине в 1970-х годах группа тибетцев из 13 разных поселений выразила свое несогласие с Дармсалой, отказавшись платить налог.
Несмотря на это, тибетское правительство находило способы сделать так, чтобы документ не казался пустым и фиктивным. Например, когда в начале 1990-х правительство США предложило 1000 гринкарт тибетским эмигрантам для переселения в США, только тибетцы с действительными Зелеными книгами имели право подать заявку. А по рассказам некоторых тибетцев, для того, чтобы уехать из Индии им сперва нужно заручиться разрешением тибетского правительства в изгнании — и если оно одобрит, то дальше у человека появляется возможность обратиться за индийским паспортом, который позволяет покидать страну (Зеленая книга, естественно, этих возможностей не дает).
Ну и есть еще такая вещь как Синяя книга (фанаты Твин Пикса, молчать). В 1996 году тибетское правительство в изгнании выступило инициатором новой стратегии сбора средств, которая учитывала, что многие нетибетцы хотят не только поддерживать дело изгнанников, но и участвовать в нем и идентифицировать себя с ним. НКО Tibet Fund из Нью-Йорка, занимается сбором средств для поддержки тибетцев в изгнании и тесно связана с тибетским правительством в изгнании — выпускает Синие книги. Тоже своего рода паспорта, но не для тибетцев, а для их сторонников.
Недавно заинтересовался тем, как устроена тибетская община по всему миру. Как известно, после того, как в 1959 году в Тибете поднялось восстание против власти китайских коммунистов, оно было довольно жестко подавлено, 14-му Далай Ламе пришлось бежать в Индию, а за ним в эмиграцию последовало довольно большое количество тибетцев. За границей было сформировано Тибетское правительство в изгнании, официально известное как Центральная Тибетская администрация; сейчас его глава — это Пенпа Цхеринг, родившийся в конце 1960-х в Индии, в лагере беженцев, где жили тибетцы.
За минувшие десятилетия тибетцы-эмигранты рассеялись по миру — после Индии и Непала самые большие общины тибетцев находятся в США, Канаде, Швейцарии и Франции. И для того, чтобы иметь связь с тибетцами, а также для лучшего финансирования своих проектов, тибетское правительство в изгнании в 1972 году придумало Зеленые книги.
Точнее даже так: чтобы иметь возможность эту книжку получить, нужно платить налоги, которые идут на содержание тибетского правительства в изгнании. Их размер варьируется: взрослые, проживающие в Индии, Непале и Бутане должны платить 200 рупий в год (это примерно 2,3 американских доллара); а, например, взрослые из США и других стран должны платить около 50 долларов в год (плюс еще 50, если у человека есть работа).
Но в целом, конечно, документ этот не столько про деньги, сколько про ощущение сопричастности и единства общины. А также, с самого старта, был инструментом политической борьбы.
Идея была такова: тибетские изгнанники могли продемонстрировать свою регулярную уплату добровольного налога тибетскому правительству в изгнании в Дармсале. Налог служил символическим напоминанием о признании изгнанниками власти этого правительство. И именно по этой причине в 1970-х годах группа тибетцев из 13 разных поселений выразила свое несогласие с Дармсалой, отказавшись платить налог.
Несмотря на это, тибетское правительство находило способы сделать так, чтобы документ не казался пустым и фиктивным. Например, когда в начале 1990-х правительство США предложило 1000 гринкарт тибетским эмигрантам для переселения в США, только тибетцы с действительными Зелеными книгами имели право подать заявку. А по рассказам некоторых тибетцев, для того, чтобы уехать из Индии им сперва нужно заручиться разрешением тибетского правительства в изгнании — и если оно одобрит, то дальше у человека появляется возможность обратиться за индийским паспортом, который позволяет покидать страну (Зеленая книга, естественно, этих возможностей не дает).
Ну и есть еще такая вещь как Синяя книга (фанаты Твин Пикса, молчать). В 1996 году тибетское правительство в изгнании выступило инициатором новой стратегии сбора средств, которая учитывала, что многие нетибетцы хотят не только поддерживать дело изгнанников, но и участвовать в нем и идентифицировать себя с ним. НКО Tibet Fund из Нью-Йорка, занимается сбором средств для поддержки тибетцев в изгнании и тесно связана с тибетским правительством в изгнании — выпускает Синие книги. Тоже своего рода паспорта, но не для тибетцев, а для их сторонников.
❤9🤯4🔥3🕊2
Forwarded from Кенотаф
О 1914 годе было сказано в российской поэзии очень много: и Гиппиус со своим «мы — дети страшных лет России», и Блок, наблюдавший как «петроградское небо мутилось дождем», и Маяковский, грустивший об «убитом немцами вечере», и Ахматова, различавшая в сладком запахе можжевельника, доносившемся от горящих лесов, прообраз будущего грандиозного пожара, который охватит весь мир.
Но особенно страшным предчувствием кажется рассказ Александра Грина «Повесть, оконченная благодаря пуле», опубликованный ещё в мае 1914 года. Действие происходит в «год войны», главный герой — романист по имени Коломб, который мучается от того, что не в силах закончить рассказ об анархисте-бомбисте и его возлюбленной. Отправившись на фронт, Коломб ранен «пруссаками» и пока истекает кровью, понимает действия своей героини, отказавшейся взрывать бомбу. Всего через пару месяцев Европа сама превратится то ли в бомбиста, то ли в писателя, умирающего на фронте. Но пока еще май и есть надежда, что страшные предсмертные прозрения останутся лишь на страницах журнала «Отечество».
«С глубоким изумлением, с заглушающей муки души радостью, Коломб увидел, при полном освещении мысли то, что так тщетно искал для героини неоконченной повести. Не теряя времени, он приступил к аналогии. Она, как и он, ожидает смерти; как он, желает покинуть жизнь в несовершенном ее виде. Как он — она человек касты; ему заменила живую жизнь привычка жить воображением; ей — идеология разрушения; для обоих люди были материалом, а не целью, и оба, сами не зная этого, совершали самоубийство».
«Повесть, оконченная благодаря пуле», Александр Грин, май 1914 года
#цитаты_на_кенотафе #WWI_кенотаф
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Но особенно страшным предчувствием кажется рассказ Александра Грина «Повесть, оконченная благодаря пуле», опубликованный ещё в мае 1914 года. Действие происходит в «год войны», главный герой — романист по имени Коломб, который мучается от того, что не в силах закончить рассказ об анархисте-бомбисте и его возлюбленной. Отправившись на фронт, Коломб ранен «пруссаками» и пока истекает кровью, понимает действия своей героини, отказавшейся взрывать бомбу. Всего через пару месяцев Европа сама превратится то ли в бомбиста, то ли в писателя, умирающего на фронте. Но пока еще май и есть надежда, что страшные предсмертные прозрения останутся лишь на страницах журнала «Отечество».
«С глубоким изумлением, с заглушающей муки души радостью, Коломб увидел, при полном освещении мысли то, что так тщетно искал для героини неоконченной повести. Не теряя времени, он приступил к аналогии. Она, как и он, ожидает смерти; как он, желает покинуть жизнь в несовершенном ее виде. Как он — она человек касты; ему заменила живую жизнь привычка жить воображением; ей — идеология разрушения; для обоих люди были материалом, а не целью, и оба, сами не зная этого, совершали самоубийство».
«Повесть, оконченная благодаря пуле», Александр Грин, май 1914 года
#цитаты_на_кенотафе #WWI_кенотаф
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
🔥11❤4🕊3
Forwarded from Кенотаф
Кто-то верил, что до Рождества все закончится. Кто-то с самого начала понимал, что речь идет о чем-то гораздо более страшном, грозном, что изменит все от начала и до конца. Кто-то поддался энтузиазму августа 1914 года и поверил в войну, как в добродетель. Или в шанс — на перемены, на революцию, на полный развал и стремительное переустройство. А кто-то войны испугался и спрятался в ментальном скиту, надеясь, что буря, бушующая за его стенами, простит его и помилует.
Игорь Северянин в первые военные месяцы решил не покидать пределов своего собственного царства, в котором он рассуждал о Бриндизи, мечтал о наполнении бокала вином, сочинял благодатные поэзы и ловил стремительных форелей в приветливой Миррэлии. В январе 1915 года он пишет «Увертюру» — произведение, которое и сегодня для многих и составляет представление о творчестве Северянина. Эмиграция, жизнь в межвоенной Эстонии — и смерть в Эстонии советской — это все потом. А пока:
Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
Удивительно вкусно, искристо́ и остро́!
Весь я в чём-то норвежском!
Весь я в чём-то испанском!
Вдохновляюсь порывно! И берусь за перо!
Стрёкот аэропланов! Бе́ги автомобилей!
Ветропро́свист экспрессов! Крылолёт буеров!
Кто-то здесь зацелован! Там кого-то побили!
Ананасы в шампанском — это пульс вечеров!
В группе девушек нервных, в остром обществе дамском
Я трагедию жизни претворю в грёзофарс…
Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
Из Москвы — в Нагасаки! Из Нью-Йорка — на Марс!
#цитаты_на_кенотафе #WWI_кенотаф
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Игорь Северянин в первые военные месяцы решил не покидать пределов своего собственного царства, в котором он рассуждал о Бриндизи, мечтал о наполнении бокала вином, сочинял благодатные поэзы и ловил стремительных форелей в приветливой Миррэлии. В январе 1915 года он пишет «Увертюру» — произведение, которое и сегодня для многих и составляет представление о творчестве Северянина. Эмиграция, жизнь в межвоенной Эстонии — и смерть в Эстонии советской — это все потом. А пока:
Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
Удивительно вкусно, искристо́ и остро́!
Весь я в чём-то норвежском!
Весь я в чём-то испанском!
Вдохновляюсь порывно! И берусь за перо!
Стрёкот аэропланов! Бе́ги автомобилей!
Ветропро́свист экспрессов! Крылолёт буеров!
Кто-то здесь зацелован! Там кого-то побили!
Ананасы в шампанском — это пульс вечеров!
В группе девушек нервных, в остром обществе дамском
Я трагедию жизни претворю в грёзофарс…
Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
Из Москвы — в Нагасаки! Из Нью-Йорка — на Марс!
#цитаты_на_кенотафе #WWI_кенотаф
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
❤20
Forwarded from Кенотаф
Он несет раненого товарища на себе из последних сил. Пытается подбодрить — то шуткой, то уверением, что ничего страшного не случилось, то приятным воспоминанием.
«Помнишь, как мы реквизировали гуся?»
Через страницу выяснится, что все это было напрасно: товарищ умер, его жизнь оборвал мелкий осколок. Еще через страницу умрет и герой, спасавший его.
Я закрою книгу и заплачу.
Это не вопрос знания; о том, что Первая мировая в принципе была, я знал, наверное, с детства. Но эмоционального ощущения ужаса всей этой многолетней кампании у меня не было до тех пор, пока мне в руки не попался небольшой томик, с картиной «Море мертвых» Пола Нэша на обложке. Я открыл книгу и пропал в ней.
«Эта книга не является ни обвинением, ни исповедью. Это только попытка рассказать о поколении, которое погубила война, о тех, кто стал ее жертвой, даже если спасся от снарядов».
Знакомиться с Первой мировой по чтению Ремарка — наверное, самый болезненный и эмоционально сложный способ, который может воспринять ребенок или подросток. Здесь нет многостраничного отстранения от предмета как у Форда Мэддокса Форда в «Конце парада», где, по сути, мировая война служит лишь фоном для истории краха английского дворянства, которая реально занимает автора. Это не Швейк — гениальная сатира Гашека не дает такого ощущения сопричастности, хотя, безусловно, учит пацифизму и презрению к военно-государственной бюрократии. Пожалуй, только «Прощай, оружие» Хэмингуэя может сравниться с Ремарком в способности перенести читателя прямиком в пекло — но ее я прочитал позже Ремарка.
«На Западном фронте без перемен» в подростковые годы я прочитал бессчетное количество раз. Чего в этом было больше? Желания вновь испытать сильные ощущения — ужас, тревогу, волнение? Надежды, что в этот раз все может закончиться как-то иначе? Попытки понять где и что пошло не так? Думаю, что все вместе — и что самое сильное достижение Ремарка состоит в том, что ему удалось показать такого героя, соотнести с которым может себя подавляющее большинство читателей романа в любые времена. Не просто обычный человек, но практически ребенок, вчерашний школьник, со скамьи шагнувший в окопы, поверивший взрослым, которые проповедовали ему о доблести патриота, о славе воина и о необходимости отдать жизнь за Родину.
Громкие абстрактные слова превратились в дым и все, что осталось — товарищеское окопное братство.
С тех пор Первая мировая для меня всегда стала главным образом катастрофы, которую может навлечь на себя человечество. Абсурдные поводы, мелочные устремления множества людей, соревнующихся за власть, деньги и влияние. Торжество механистического уничтожения миллионов человеческих жизней. Якобы благородные цели, которые в итоге приобретают вид шелковых платков, наброшенных сверху на пот, кровь, дерьмо и кишки.
И в этом магия этой книги. Сколько ты не прочитаешь потом серьезных и не очень работ про Первую мировую, не изучишь мемуары военных руководителей и обывателей, через каждую их фразу просвечивает реальность окопной жизни, которую никто из ее участников не выбирал и не желал. Петербургский, парижский или лондонский человек сидит вдали от этого безумия и пытается отвлечься. «Да, пожалуй хватит на сегодня газет», — говорит он приятелю и отправляется на поэтический вечер, в мюзик-холл, в кино… Да хоть бы и на благотворительный вечер в поддержку воинов. Все равно — его жизнь идет по накатанному мирным временем пути.
А жизнь человека, который несет на себе раненого товарища — нет.
И в этом трагическом разломе сгинули, прежде всего, не пэры и сэры, не четыре империи, и не аристократы, а миллионы обывателей, брошенных в огонь ради чужих фантазий.
#сенников #WWI_кенотаф
«Помнишь, как мы реквизировали гуся?»
Через страницу выяснится, что все это было напрасно: товарищ умер, его жизнь оборвал мелкий осколок. Еще через страницу умрет и герой, спасавший его.
Я закрою книгу и заплачу.
Это не вопрос знания; о том, что Первая мировая в принципе была, я знал, наверное, с детства. Но эмоционального ощущения ужаса всей этой многолетней кампании у меня не было до тех пор, пока мне в руки не попался небольшой томик, с картиной «Море мертвых» Пола Нэша на обложке. Я открыл книгу и пропал в ней.
«Эта книга не является ни обвинением, ни исповедью. Это только попытка рассказать о поколении, которое погубила война, о тех, кто стал ее жертвой, даже если спасся от снарядов».
Знакомиться с Первой мировой по чтению Ремарка — наверное, самый болезненный и эмоционально сложный способ, который может воспринять ребенок или подросток. Здесь нет многостраничного отстранения от предмета как у Форда Мэддокса Форда в «Конце парада», где, по сути, мировая война служит лишь фоном для истории краха английского дворянства, которая реально занимает автора. Это не Швейк — гениальная сатира Гашека не дает такого ощущения сопричастности, хотя, безусловно, учит пацифизму и презрению к военно-государственной бюрократии. Пожалуй, только «Прощай, оружие» Хэмингуэя может сравниться с Ремарком в способности перенести читателя прямиком в пекло — но ее я прочитал позже Ремарка.
«На Западном фронте без перемен» в подростковые годы я прочитал бессчетное количество раз. Чего в этом было больше? Желания вновь испытать сильные ощущения — ужас, тревогу, волнение? Надежды, что в этот раз все может закончиться как-то иначе? Попытки понять где и что пошло не так? Думаю, что все вместе — и что самое сильное достижение Ремарка состоит в том, что ему удалось показать такого героя, соотнести с которым может себя подавляющее большинство читателей романа в любые времена. Не просто обычный человек, но практически ребенок, вчерашний школьник, со скамьи шагнувший в окопы, поверивший взрослым, которые проповедовали ему о доблести патриота, о славе воина и о необходимости отдать жизнь за Родину.
Громкие абстрактные слова превратились в дым и все, что осталось — товарищеское окопное братство.
С тех пор Первая мировая для меня всегда стала главным образом катастрофы, которую может навлечь на себя человечество. Абсурдные поводы, мелочные устремления множества людей, соревнующихся за власть, деньги и влияние. Торжество механистического уничтожения миллионов человеческих жизней. Якобы благородные цели, которые в итоге приобретают вид шелковых платков, наброшенных сверху на пот, кровь, дерьмо и кишки.
И в этом магия этой книги. Сколько ты не прочитаешь потом серьезных и не очень работ про Первую мировую, не изучишь мемуары военных руководителей и обывателей, через каждую их фразу просвечивает реальность окопной жизни, которую никто из ее участников не выбирал и не желал. Петербургский, парижский или лондонский человек сидит вдали от этого безумия и пытается отвлечься. «Да, пожалуй хватит на сегодня газет», — говорит он приятелю и отправляется на поэтический вечер, в мюзик-холл, в кино… Да хоть бы и на благотворительный вечер в поддержку воинов. Все равно — его жизнь идет по накатанному мирным временем пути.
А жизнь человека, который несет на себе раненого товарища — нет.
И в этом трагическом разломе сгинули, прежде всего, не пэры и сэры, не четыре империи, и не аристократы, а миллионы обывателей, брошенных в огонь ради чужих фантазий.
#сенников #WWI_кенотаф
❤41👌4