Forwarded from WeHistory
Коронация Бокассы I — центральноафриканского президента, а впоследствии императора 🇨🇫
Состоялась коронация 4 декабря 1977 года на огромном баскетбольном стадионе, построенном югославскими рабочими. В присутствии нескольких тысяч человек Жан-Бедель Бокасса со своей супругой приняли императорские титулы, взяв за основу торжества коронацию Наполеона: использовали ту же символику, имело место обилие золота и красного бархата, участники процессии были облачены в наряды XIX века, а сам Бокасса облачился в пышные наряды, которые императору французов и не снились.
Лучшие фирмы мира работали над драгоценными украшениями и нарядами, и это был пир на весь мир: диктатор явно хотел поразить весь мир и пытался позвать на торжество всех мировых лидеров, включая Папу Римского (до этого католик Бокасса успел принять ислам, но ради коронации вновь перешёл в католичество), обещая за визит щедрые подарки, однако здесь его ждал провал — мировые лидеры не оценили торжества и просто бойкотировали его. Даже президент всегда лояльной Франции вместо себя прислал пару министров и тёплые пожелания.
Дорогое торжество сильно ударило по экономике империи, что в итоге вызвало общественное недовольство и ввод новых налогов. Уже через два года при поддержке французских войск император был свергнут.
WeHistory
Состоялась коронация 4 декабря 1977 года на огромном баскетбольном стадионе, построенном югославскими рабочими. В присутствии нескольких тысяч человек Жан-Бедель Бокасса со своей супругой приняли императорские титулы, взяв за основу торжества коронацию Наполеона: использовали ту же символику, имело место обилие золота и красного бархата, участники процессии были облачены в наряды XIX века, а сам Бокасса облачился в пышные наряды, которые императору французов и не снились.
Лучшие фирмы мира работали над драгоценными украшениями и нарядами, и это был пир на весь мир: диктатор явно хотел поразить весь мир и пытался позвать на торжество всех мировых лидеров, включая Папу Римского (до этого католик Бокасса успел принять ислам, но ради коронации вновь перешёл в католичество), обещая за визит щедрые подарки, однако здесь его ждал провал — мировые лидеры не оценили торжества и просто бойкотировали его. Даже президент всегда лояльной Франции вместо себя прислал пару министров и тёплые пожелания.
Дорогое торжество сильно ударило по экономике империи, что в итоге вызвало общественное недовольство и ввод новых налогов. Уже через два года при поддержке французских войск император был свергнут.
WeHistory
🔥11🤯3👌3❤2
Было, было, было, было — но прошло
В апреле 1996 года в Москву и Санкт-Петербург приехал президент США Билл Клинтон. Формально его приезд был связан с саммитом Большой семерки — тогда перед ним проводился пред-саммит и местом была выбрана Москва; в столице России обсуждались вопросы, связанные с ядерным разоружением. Но фактически Клинтон ехал до известной степени поддержать Ельцина как президентского кандидата на выборах 1996 года. Впрочем, Клинтон не складывал все яйца в одну корзину: в Москве он провел встречу с Зюгановым, с Чубайсом и даже с Явлинским.
На один день Клинтон заехал и в Петербург. В аэропорту его встречал мэр Анатолий Собчак, глава Ленобласти Беляков. А еще там был Владимир Путин, первый зам Собчака — его хорошо видно на одном из протокольных видео, он стоит позади от президента США.
Следующее утро у Клинтона было насыщенным — успел возложить цветы на Пискаревском кладбище и принять там небольшой парад (вместе с Собчаком и Виктором Золотовым, стоящим немного поодаль), сходить в Эрмитаж, в Русский музей, в Казанский собор. Но вообще примечательно, что тот визит в Петербург почти не оставил следов в прессе. Самое яркое из воспоминаний сохранилось в статье Елены Герусовой в «Коммерсанте» — она посвящена ресторанному опыту Клинтона в Петербурге. В тот день президент пошел пообедать в ресторан «Сенат-бар», который располагался в бывшем здании Сената на Сенатской площади (заведение, построенное голландцем; бар, с самой большой барной стойкой в Европе). В «Сенат-баре» Клинтон успел поесть борща (без сметаны), выпить кофе (без кофеина — привезенного из США), попросить «Балтику 4» и побеседовать с Собчаком, который с ним разделил трапезу.
Не пожалейте нескольких минут, прочитайте статью — а я приведу самые увлекательные цитаты:
«Визит Клинтона в Петербург был коротким, но весьма насыщенным. После посещения Русского музея, где, как сообщили хроникеры, высокий гость надолго задержался перед монументальной картиной „Торжественное заседание Государственного Совета“, президент со свитой направился в „Сенат-бар“. От Русского музея до здания бывшего Сената (в котором, как помнят читатели нашей рубрики, находится выбранный ресторан) Клинтон шел пешком, как мы полагаем, чтобы нагулять аппетит. Рядом ехал его верный лимузин с предупредительно открытыми дверцами».
<…>
«Во время обеда Билл Клинтон пил кофе без кофеина, который был привезен специально из Штатов, хотя в „Сенат-баре“ такой кофе тоже имеется. Также из-за океана была привезена минеральная вода. Стол Клинтона в „Сенат-баре“, за которым сидели шесть человек (в том числе и мэр Анатолий Собчак), обслуживали две официантки. Им выдавал минеральную воду специальный человек из свиты президента, под его же надзором они открывали бутылки. Со всех блюд, которые подавались Клинтону, сначала снимал пробу человек из службы сопровождения».
<…>
«Преданный, как и все американцы, идее здорового образа жизни, Клинтон русскую водку пить не стал, хотя это легко было бы оправдать чисто этнографическим интересом. Зато кто-то из президентского окружения попросил русского чая. И президент, и его свита были приятно удивлены, когда вместо пузатого самовара им поднесли деревянную коробку с большим выбором английских сортов, из коих с типично американским вкусом был выбран фруктовый „Пиквик“».
В апреле 1996 года в Москву и Санкт-Петербург приехал президент США Билл Клинтон. Формально его приезд был связан с саммитом Большой семерки — тогда перед ним проводился пред-саммит и местом была выбрана Москва; в столице России обсуждались вопросы, связанные с ядерным разоружением. Но фактически Клинтон ехал до известной степени поддержать Ельцина как президентского кандидата на выборах 1996 года. Впрочем, Клинтон не складывал все яйца в одну корзину: в Москве он провел встречу с Зюгановым, с Чубайсом и даже с Явлинским.
На один день Клинтон заехал и в Петербург. В аэропорту его встречал мэр Анатолий Собчак, глава Ленобласти Беляков. А еще там был Владимир Путин, первый зам Собчака — его хорошо видно на одном из протокольных видео, он стоит позади от президента США.
Следующее утро у Клинтона было насыщенным — успел возложить цветы на Пискаревском кладбище и принять там небольшой парад (вместе с Собчаком и Виктором Золотовым, стоящим немного поодаль), сходить в Эрмитаж, в Русский музей, в Казанский собор. Но вообще примечательно, что тот визит в Петербург почти не оставил следов в прессе. Самое яркое из воспоминаний сохранилось в статье Елены Герусовой в «Коммерсанте» — она посвящена ресторанному опыту Клинтона в Петербурге. В тот день президент пошел пообедать в ресторан «Сенат-бар», который располагался в бывшем здании Сената на Сенатской площади (заведение, построенное голландцем; бар, с самой большой барной стойкой в Европе). В «Сенат-баре» Клинтон успел поесть борща (без сметаны), выпить кофе (без кофеина — привезенного из США), попросить «Балтику 4» и побеседовать с Собчаком, который с ним разделил трапезу.
Не пожалейте нескольких минут, прочитайте статью — а я приведу самые увлекательные цитаты:
«Визит Клинтона в Петербург был коротким, но весьма насыщенным. После посещения Русского музея, где, как сообщили хроникеры, высокий гость надолго задержался перед монументальной картиной „Торжественное заседание Государственного Совета“, президент со свитой направился в „Сенат-бар“. От Русского музея до здания бывшего Сената (в котором, как помнят читатели нашей рубрики, находится выбранный ресторан) Клинтон шел пешком, как мы полагаем, чтобы нагулять аппетит. Рядом ехал его верный лимузин с предупредительно открытыми дверцами».
<…>
«Во время обеда Билл Клинтон пил кофе без кофеина, который был привезен специально из Штатов, хотя в „Сенат-баре“ такой кофе тоже имеется. Также из-за океана была привезена минеральная вода. Стол Клинтона в „Сенат-баре“, за которым сидели шесть человек (в том числе и мэр Анатолий Собчак), обслуживали две официантки. Им выдавал минеральную воду специальный человек из свиты президента, под его же надзором они открывали бутылки. Со всех блюд, которые подавались Клинтону, сначала снимал пробу человек из службы сопровождения».
<…>
«Преданный, как и все американцы, идее здорового образа жизни, Клинтон русскую водку пить не стал, хотя это легко было бы оправдать чисто этнографическим интересом. Зато кто-то из президентского окружения попросил русского чая. И президент, и его свита были приятно удивлены, когда вместо пузатого самовара им поднесли деревянную коробку с большим выбором английских сортов, из коих с типично американским вкусом был выбран фруктовый „Пиквик“».
Коммерсантъ
Ресторанная критика
Сегодня наша рубрика представляет обед президента Соединенных Штатов Америки.
❤6🤯4🔥1
Forwarded from Город и Сны (Anna Sever)
Пока хорошая погода, надо пользоваться.
Тем более такая погода идеальна для премьер - дочитайте до конца, вас ждет что-то новенькое!
В пятницу вечером, 24 мая в 19-00 зову вас на прогулку по набережной Мойки от Строгановского дворца до Поцелуева моста. Особняки вельмож и фаворитов, богачей и знати, легендарный ресторан и дворец царской дочери, самый честный человек в Империи «русские завтраки» Рылеева, «Несравненная» Анастасия Вяльцева, макабры с расчленением, знаменитые бани, усадьба Ломоносова и Юсуповы.
Продолжительность экскурсии 3 часа.
Суббота, 25 мая, 13-00, экскурсия по удивительному району, связанному с Достоевским, Лермонтовым, Гоголем. Они сами здесь жили, здесь же селили своих героев, и происходят с ними странные вещи. здесь же жил еще один автор русской литературы, у которого было и имя, и биография, и адрес, и даже чин, но самого его не существовало. кроме того,тут случился и самый знаменитый экс на Фонарном, здесь же жили народовольцы. готовившие убийство АлександраII, здесь же бывал и Пушкин, и Вяземский, и тут же был самый пьяный район Петербурга. Район, одним концом выходящий к одной из самых имперских площадей, Исаакиевской, другим - упирающийся в самую простецкую и народную - Сенную, между дворцом дочери царя и дешевыми публичными домами, загадочный район бывшей Переведенской слободы, мещанский район лавочников, купцов, пьяниц, мелких чиновников, немецких ремесленников, фантастов и великих русских писателей и поэтов.
Продолжительность экскурсии 3 часа.
Воскресенье, 26 мая, в 13-00, новая экскурсия по району Пески. Когда-то совершенно захолустный, потом все более и более купеческий «хлебный район», где вели многомиллионный бизнес Овсянниковы, Полежаевы, Галуновы, Башкировы и не только работали, но и жили, обустраивая родной район, строя великолепные дома в стиле модерн с огромными квартирами и великолепной отделкой, до сих пор несколько патриархальный и до сиз пор не потерявший свой особый дух. При этом район отмечен и в творчестве Достоевского и Мандельштама, и Гоголя, да и жили здесь, на этих сонных тихих улицах, многие из литераторов. Поговорим о финансовых взлетах и громких скандалах, рассмотрим удивительные дома, построенные выдающимися архитекторами. А встретимся мы у гостиницы Октябрьская, о славной судьбе которой (и о других ее именах) поговорим, так же как и о знаменитой аптеке и о..впрочем, подробности на экскурсии!
Продолжительность экскурсии – 3,5 часа.
Стоимость экскурсии 1500р. Предоплата на карту Райффайзен, по привязанному телефону 89052059994. Запись в комментариях или в вотсап по указанному номеру после оплаты (в комментарии скрин оплаты или последние цифры карты).
Можете начинать записываться!
И буду признательна за репосты!
Тем более такая погода идеальна для премьер - дочитайте до конца, вас ждет что-то новенькое!
В пятницу вечером, 24 мая в 19-00 зову вас на прогулку по набережной Мойки от Строгановского дворца до Поцелуева моста. Особняки вельмож и фаворитов, богачей и знати, легендарный ресторан и дворец царской дочери, самый честный человек в Империи «русские завтраки» Рылеева, «Несравненная» Анастасия Вяльцева, макабры с расчленением, знаменитые бани, усадьба Ломоносова и Юсуповы.
Продолжительность экскурсии 3 часа.
Суббота, 25 мая, 13-00, экскурсия по удивительному району, связанному с Достоевским, Лермонтовым, Гоголем. Они сами здесь жили, здесь же селили своих героев, и происходят с ними странные вещи. здесь же жил еще один автор русской литературы, у которого было и имя, и биография, и адрес, и даже чин, но самого его не существовало. кроме того,тут случился и самый знаменитый экс на Фонарном, здесь же жили народовольцы. готовившие убийство АлександраII, здесь же бывал и Пушкин, и Вяземский, и тут же был самый пьяный район Петербурга. Район, одним концом выходящий к одной из самых имперских площадей, Исаакиевской, другим - упирающийся в самую простецкую и народную - Сенную, между дворцом дочери царя и дешевыми публичными домами, загадочный район бывшей Переведенской слободы, мещанский район лавочников, купцов, пьяниц, мелких чиновников, немецких ремесленников, фантастов и великих русских писателей и поэтов.
Продолжительность экскурсии 3 часа.
Воскресенье, 26 мая, в 13-00, новая экскурсия по району Пески. Когда-то совершенно захолустный, потом все более и более купеческий «хлебный район», где вели многомиллионный бизнес Овсянниковы, Полежаевы, Галуновы, Башкировы и не только работали, но и жили, обустраивая родной район, строя великолепные дома в стиле модерн с огромными квартирами и великолепной отделкой, до сих пор несколько патриархальный и до сиз пор не потерявший свой особый дух. При этом район отмечен и в творчестве Достоевского и Мандельштама, и Гоголя, да и жили здесь, на этих сонных тихих улицах, многие из литераторов. Поговорим о финансовых взлетах и громких скандалах, рассмотрим удивительные дома, построенные выдающимися архитекторами. А встретимся мы у гостиницы Октябрьская, о славной судьбе которой (и о других ее именах) поговорим, так же как и о знаменитой аптеке и о..впрочем, подробности на экскурсии!
Продолжительность экскурсии – 3,5 часа.
Стоимость экскурсии 1500р. Предоплата на карту Райффайзен, по привязанному телефону 89052059994. Запись в комментариях или в вотсап по указанному номеру после оплаты (в комментарии скрин оплаты или последние цифры карты).
Можете начинать записываться!
И буду признательна за репосты!
❤2
Forwarded from ЗДЕСЬ БЫЛ МАЙК
Волшебные работы Виктора Вальцефера. Ничего о нем не знаю, кроме того, что жил в Ленинграде, умер в 1983-м в возрасте 55 лет. Серия «Аэропорт» - очень шестидесятническая, конечно. Словно эскизы к фильму «Еще раз про любовь».
❤17👏16
Forwarded from Кенотаф
Вперёд, Москва! Ликуй, Кишинёв (?)
Эй, вратарь, готовься к бою — часовым ты поставлен у ворот! В новом эпизоде цикла «Расходящиеся тропы», Егор Сенников наблюдает за тем, как кожаный мяч летает над зеленым полем, трибуны ревут, а люди сложной судьбы следят за счетом на табло.
Матч закончился разгромом. На московском стадионе «Динамо» 7 сентября 1932 года зрители ревели от восторга. Сборная команды Москвы по футболу разгромно победила сборную Ленинграда; на табло 5:1, первый гол забил Николай Старостин.
Москвичи выиграли первенство СССР по футболу среди команд городов. На пути к финалу они разгромили сборную Донбасса (9:1) и Тифлиса (6:1). Костяк московской команды составляли игроки «Динамо», команды чекистов. Но капитаном был Николай Старостин, представлявший вместе с братом команду табачной фабрики «Дукат» — пройдет совсем немного времени, и на ее осколках будет основан «Спартак».
Николай Старостин — легенда. Парень с Пресни, выходец из старообрядческой семьи, сын егеря, легендарный футболист и человек, без которого, наверное, не было бы никакого «Спартака» — еще с самой юности его душой овладел футбол. В своих мемуарах, впрочем, он вспоминает и о том, что было популярно до футбола в его детстве — драки стенка на стенку. Выходили парни с Грузин и Пресни, «дорогомиловцы» и «бутырские» — и дрались, в соответствии с неким уличным кодексом битв.
Революция, крушение ancien regime, Гражданская война — все это для профессиональных спортсменов стало временем бесконечных бед. В «Русском спорте» в 1919 году регулярно описывалось, как те или иные спортсмены не выходили на соревнования по причине голода. Или мрачная история о том, как профессиональный лыжник поехал в деревню для того, чтобы найти хлеба — и ехал обратно на крыше вагона зимой, потому что мест внутри не было, а на соревнования надо было успеть. В другом спортивном клубе жаловались, что за зиму у них закончился весь спортивный инвентарь — пустили его в растопку.
Может быть, с этим и связан массовый рост популярности футбола у рабочих в годы революции? Спорт несложный, требующий минимального инвентаря, футболистов среди рабочих было немало и до 1917 года. Для Николая Старостина эти годы были временем футбольной карьеры, которая строилась на фоне бесконечных тягот и голода: от тифа умер отец, денег не было, ржаная мука стоило ужасно дорого.
Но Старостин упорно гнул свою линию и в мире византийской советской политики в области спорта смог выгрызть себе место под солнцем — хотя на этом пути и он с братьями стал жертвой репрессий, оказался в ГУЛАГе, но все равно не сдался. Старостин пережил всех своих врагов, увидел крах СССР — и доживал свой век живой легендой.
В России ликуют москвичи, Старостин наслаждается славой и успехом, а во Франции через четыре дня после этого триумфа начинается первый чемпионат страны по футболу. Команды были разделены на две группы — и тренером «Олимпика» из Антиба становится загадочный месье де Валери, более известный как Валериан Безвечный. Эмигрант из Российской империи, уроженец Кишинева, который спортом, видимо, увлекался не меньше, чем Старостин, но карьеру строил на чужбине.
Безвечного мотало по миру. В середине 1920-х он играет за египетский клуб «Аль Секка», потом ненадолго уезжает в Чехословакию, затем снова в Египет, следом Чехословакия, Греция… Кишиневец Валериан в 1928 году становится тренером сборной Египта по футболу и отправляется вместе с ней на Олимпийские игры в Голландию. Под его руководством египтяне громят Турцию, со скрипом побеждают Португалию, но в полуфинале остановлены Аргентиной, а в матче за третье место уничтожены Италией. Валериан, которого египтяне уважительно звали Валер-бей, отправился во Францию.
Под его руководством футбольный клуб из Антиба проявил себя хорошо. В отличие от самого Валериана — его уволили, раскопав, что он подкупал команды противников, предлагая им сдать матчи. И вновь скитания — которые загонят Валериана аж в Аргентину.
Валериан Безвечный — вечный странник.
Николай Старостин забивает за сборную Москвы.
#сенников
Эй, вратарь, готовься к бою — часовым ты поставлен у ворот! В новом эпизоде цикла «Расходящиеся тропы», Егор Сенников наблюдает за тем, как кожаный мяч летает над зеленым полем, трибуны ревут, а люди сложной судьбы следят за счетом на табло.
Матч закончился разгромом. На московском стадионе «Динамо» 7 сентября 1932 года зрители ревели от восторга. Сборная команды Москвы по футболу разгромно победила сборную Ленинграда; на табло 5:1, первый гол забил Николай Старостин.
Москвичи выиграли первенство СССР по футболу среди команд городов. На пути к финалу они разгромили сборную Донбасса (9:1) и Тифлиса (6:1). Костяк московской команды составляли игроки «Динамо», команды чекистов. Но капитаном был Николай Старостин, представлявший вместе с братом команду табачной фабрики «Дукат» — пройдет совсем немного времени, и на ее осколках будет основан «Спартак».
Николай Старостин — легенда. Парень с Пресни, выходец из старообрядческой семьи, сын егеря, легендарный футболист и человек, без которого, наверное, не было бы никакого «Спартака» — еще с самой юности его душой овладел футбол. В своих мемуарах, впрочем, он вспоминает и о том, что было популярно до футбола в его детстве — драки стенка на стенку. Выходили парни с Грузин и Пресни, «дорогомиловцы» и «бутырские» — и дрались, в соответствии с неким уличным кодексом битв.
Революция, крушение ancien regime, Гражданская война — все это для профессиональных спортсменов стало временем бесконечных бед. В «Русском спорте» в 1919 году регулярно описывалось, как те или иные спортсмены не выходили на соревнования по причине голода. Или мрачная история о том, как профессиональный лыжник поехал в деревню для того, чтобы найти хлеба — и ехал обратно на крыше вагона зимой, потому что мест внутри не было, а на соревнования надо было успеть. В другом спортивном клубе жаловались, что за зиму у них закончился весь спортивный инвентарь — пустили его в растопку.
Может быть, с этим и связан массовый рост популярности футбола у рабочих в годы революции? Спорт несложный, требующий минимального инвентаря, футболистов среди рабочих было немало и до 1917 года. Для Николая Старостина эти годы были временем футбольной карьеры, которая строилась на фоне бесконечных тягот и голода: от тифа умер отец, денег не было, ржаная мука стоило ужасно дорого.
Но Старостин упорно гнул свою линию и в мире византийской советской политики в области спорта смог выгрызть себе место под солнцем — хотя на этом пути и он с братьями стал жертвой репрессий, оказался в ГУЛАГе, но все равно не сдался. Старостин пережил всех своих врагов, увидел крах СССР — и доживал свой век живой легендой.
В России ликуют москвичи, Старостин наслаждается славой и успехом, а во Франции через четыре дня после этого триумфа начинается первый чемпионат страны по футболу. Команды были разделены на две группы — и тренером «Олимпика» из Антиба становится загадочный месье де Валери, более известный как Валериан Безвечный. Эмигрант из Российской империи, уроженец Кишинева, который спортом, видимо, увлекался не меньше, чем Старостин, но карьеру строил на чужбине.
Безвечного мотало по миру. В середине 1920-х он играет за египетский клуб «Аль Секка», потом ненадолго уезжает в Чехословакию, затем снова в Египет, следом Чехословакия, Греция… Кишиневец Валериан в 1928 году становится тренером сборной Египта по футболу и отправляется вместе с ней на Олимпийские игры в Голландию. Под его руководством египтяне громят Турцию, со скрипом побеждают Португалию, но в полуфинале остановлены Аргентиной, а в матче за третье место уничтожены Италией. Валериан, которого египтяне уважительно звали Валер-бей, отправился во Францию.
Под его руководством футбольный клуб из Антиба проявил себя хорошо. В отличие от самого Валериана — его уволили, раскопав, что он подкупал команды противников, предлагая им сдать матчи. И вновь скитания — которые загонят Валериана аж в Аргентину.
Валериан Безвечный — вечный странник.
Николай Старостин забивает за сборную Москвы.
#сенников
❤5👏3😢1
Об уехавших и оставшихся
За последние несколько лет я влюбился в London Review of Books — оказалось, что с этим изданием у меня настоящий мэтч и копаясь в его архивах всегда можно найти что-то неожиданное и интересное. И, что важно, здорово написанное: от рецензий на книги о малоизвестных событиях латиноамериканской истории до пространных воспоминаний о жизни в Веймарской Германии.
Вот на днях набрел на эссе Тони Гулда о Чили времен Пиночета. Гулд — британский писатель, написавший интересную биографию другого британского писателя (и разведчика) Колина Макинесса; увлекавшийся Чили, и переболевший полиомиелитом — и сумевший этот опыт переработать в литературное произведение.
В статье 1990 года «Pinochet’s Chile: Those who went and those who stayed» он рассказывает о взаимоотношениях между теми, кто покинул Чили после переворота Пиночета в 1973 году — и теми, кто остался. Как раз в 1990 году многие уехавшие стали возвращаться в страну, после того как в марте 1990 года Пиночет проиграл выборы и потерял президентский пост (хотя и сохранил значительную часть власти в своих руках).
Читать статью Гулда поучительно; в своем рассказе он отталкивается от книги чилийского интеллектуала Гусмана — с ним Гулд беседует о разнице опыта чилийцев-эмигрантов и чилийцев, переживших диктатуру внутри страны. Кстати, Гусман умер около недели назад — ему было 93 года; он пережил и Пиночета, и его режим, и многое другое.
Гулд пишет:
«Если интеллектуалы, оставшиеся в Чили, были все более изолированы, то те, кто уехал или был отправлен в изгнание, потеряли связь со своей страной и многие из них оказались в ловушке временного искажения. Когда они начали возвращаться, в последние годы диктатуры, их не встретили с распростертыми объятиями. „Здесь люди чувствовали некоторую горечь и обиду на людей снаружи, — говорит писатель Хорхе Эдвардс, — потому что изнутри создавалось впечатление, что изгнанники становятся профессиональными изгнанниками. И это была прибыльная профессия. А среди людей снаружи царило ощущение, что люди внутри были коллаборационистами, потому что они выработали разные взгляды и разные философии. Тем, кто остался внутри, пришлось очень тяжело; а те, кто был снаружи, верят, что у них была реальная позиция, новая философия и непредвзятость, и что они, вероятно, смогут иметь лучшее влияние на страну“».
Гусман описывал свой опыт при Пиночете так:
«За эти 16 лет со мной ничего особенного не произошло: я не потерял никого, ни родственника, ни друга; один или два друга сейчас живут за границей, но это все. Я никогда не страдал; меня не преследовали, ничего. Лишь однажды меня арестовали на восемь часов. Эти восемь часов были связаны с тем, что я был в гостях у друга, которого посадили в тюрьму, и меня задержали для небольшого допроса — довольно мягкого, дружелюбного и уважительного. Так что со мной ничего не случилось. И все же я не думаю, что в моей жизни есть что-то столь же важное для меня, как переворот».
<…>
«Вина и страдания — постоянные темы с обеих сторон. „Вначале для оставшихся людей виноваты были мы“, — говорит Армандо Урибе. „С течением времени и зверским поведением хунты ситуация начала меняться, и их вина начала прорастать. Поскольку они чувствовали себя виноватыми и считали нас виновными, они в конце концов решили, что именно они пострадавшая сторона“. Антонио Авариа высказывает примерно то же самое: „Люди думали, что им приходится трудно здесь, при диктатуре. Мы также думали, что нам очень тяжело, мы боремся за жизнь в других странах, меняя страны, как перчатки“. Марио Валенсуэла, профессиональный дипломат, возглавлявший дипломатическую службу при Альенде и большую часть своего изгнания проведший в Лондоне, работая в ООН, говорит: „Люди здесь завидовали нашим страданиям, а потом и тому, что мы добились успеха“».
За последние несколько лет я влюбился в London Review of Books — оказалось, что с этим изданием у меня настоящий мэтч и копаясь в его архивах всегда можно найти что-то неожиданное и интересное. И, что важно, здорово написанное: от рецензий на книги о малоизвестных событиях латиноамериканской истории до пространных воспоминаний о жизни в Веймарской Германии.
Вот на днях набрел на эссе Тони Гулда о Чили времен Пиночета. Гулд — британский писатель, написавший интересную биографию другого британского писателя (и разведчика) Колина Макинесса; увлекавшийся Чили, и переболевший полиомиелитом — и сумевший этот опыт переработать в литературное произведение.
В статье 1990 года «Pinochet’s Chile: Those who went and those who stayed» он рассказывает о взаимоотношениях между теми, кто покинул Чили после переворота Пиночета в 1973 году — и теми, кто остался. Как раз в 1990 году многие уехавшие стали возвращаться в страну, после того как в марте 1990 года Пиночет проиграл выборы и потерял президентский пост (хотя и сохранил значительную часть власти в своих руках).
Читать статью Гулда поучительно; в своем рассказе он отталкивается от книги чилийского интеллектуала Гусмана — с ним Гулд беседует о разнице опыта чилийцев-эмигрантов и чилийцев, переживших диктатуру внутри страны. Кстати, Гусман умер около недели назад — ему было 93 года; он пережил и Пиночета, и его режим, и многое другое.
Гулд пишет:
«Если интеллектуалы, оставшиеся в Чили, были все более изолированы, то те, кто уехал или был отправлен в изгнание, потеряли связь со своей страной и многие из них оказались в ловушке временного искажения. Когда они начали возвращаться, в последние годы диктатуры, их не встретили с распростертыми объятиями. „Здесь люди чувствовали некоторую горечь и обиду на людей снаружи, — говорит писатель Хорхе Эдвардс, — потому что изнутри создавалось впечатление, что изгнанники становятся профессиональными изгнанниками. И это была прибыльная профессия. А среди людей снаружи царило ощущение, что люди внутри были коллаборационистами, потому что они выработали разные взгляды и разные философии. Тем, кто остался внутри, пришлось очень тяжело; а те, кто был снаружи, верят, что у них была реальная позиция, новая философия и непредвзятость, и что они, вероятно, смогут иметь лучшее влияние на страну“».
Гусман описывал свой опыт при Пиночете так:
«За эти 16 лет со мной ничего особенного не произошло: я не потерял никого, ни родственника, ни друга; один или два друга сейчас живут за границей, но это все. Я никогда не страдал; меня не преследовали, ничего. Лишь однажды меня арестовали на восемь часов. Эти восемь часов были связаны с тем, что я был в гостях у друга, которого посадили в тюрьму, и меня задержали для небольшого допроса — довольно мягкого, дружелюбного и уважительного. Так что со мной ничего не случилось. И все же я не думаю, что в моей жизни есть что-то столь же важное для меня, как переворот».
<…>
«Вина и страдания — постоянные темы с обеих сторон. „Вначале для оставшихся людей виноваты были мы“, — говорит Армандо Урибе. „С течением времени и зверским поведением хунты ситуация начала меняться, и их вина начала прорастать. Поскольку они чувствовали себя виноватыми и считали нас виновными, они в конце концов решили, что именно они пострадавшая сторона“. Антонио Авариа высказывает примерно то же самое: „Люди думали, что им приходится трудно здесь, при диктатуре. Мы также думали, что нам очень тяжело, мы боремся за жизнь в других странах, меняя страны, как перчатки“. Марио Валенсуэла, профессиональный дипломат, возглавлявший дипломатическую службу при Альенде и большую часть своего изгнания проведший в Лондоне, работая в ООН, говорит: „Люди здесь завидовали нашим страданиям, а потом и тому, что мы добились успеха“».
London Review of Books
Tony Gould · Pinochet’s Chile: Those who went and those who stayed
😢10❤8🕊3🔥1👏1
Forwarded from ЕГОР СЕННИКОВ
Абсолютно так.
Интересно еще посмотреть на судьбу тех, кто вернулся и кто упомянут в этом тексте. Например поэт Армандо Урибе в 1990 году вернулся из эмиграции, продолжал писать стихи и романы, а в 1997 году ушел в монастырь, подражая Блезу Паскалю. Антонио Авариа, известнейший поэт, как бы вернулся, но и не вернулся — много путешествовал и постоянно где-то выступал вне Чили, умер в 2006 году. Дипломат и писатель Хорхе Эдвардс вернулся еще в 1978 году, занимался правозащитной деятельностью, а в 1990-е стал послом Чили при ЮНЕСКО и писал романы о своей жизни и политической истории страны. Умер в прошлом году.
Ну и там в статье есть еще показательная цитата одного из чилийцев:
"Энрике д'Этиньи, до недавнего времени ректор одного из новых частных университетов Сантьяго, La Universidad de Humanismo Cristiano, смеется над недоумением группы шведских ученых, посетивших Чили в годы правления Пиночета. Под впечатлением от рассказов эмигрантов, они говорили ему:
"Что ты хочешь, чтобы мы сделали? Сначала вы говорите нам, чтобы мы не имели ничего общего с режимом. Теперь вы говорите: ну, может быть, этот Пиночет не так уж и плох, надо реформировать его изнутри. Мы не знаем, стоит ли нам сотрудничать или нет".
Как указывает д’Этиньи, ни изгнанники, ни остающиеся не образуют единой монолитной группы:
"Во-первых, надо осознавать, что ссылки бывают двух видов: одни добровольные, а другие, скажем так, принудительные. Реакции очень разные, когда ты не можешь вернуться и когда ты просто уходишь и можешь вернуться. Затем среди тех, кто остался, есть две позиции: те, кто остался на официальной работе в университете или где-либо еще, и те, кто остался вне университета, независимо как интеллектуалы.
А из тех, кто остался в университете, ну опять же надо различать две группы. Среди тех, кто поддерживал новое правительство и участвовал в создании нового общества (смеется), были некоторые консервативные, традиционные группы, которые считали это способом вернуться к реальным ценностям старого Чили. Но таких было меньшинство.
У более либеральной группы, включая большинство оставшихся интеллектуалов, было ощущение, что они поддерживают факел того, что возможно в будущем. Большинство из них думали, что это будет лишь на короткий период: это не было в чилийских традициях; это может продлиться два года, а затем все вернется в норму. Поэтому нам пришлось остаться здесь, чтобы поддерживать пламя интеллектуальности".
Интересно еще посмотреть на судьбу тех, кто вернулся и кто упомянут в этом тексте. Например поэт Армандо Урибе в 1990 году вернулся из эмиграции, продолжал писать стихи и романы, а в 1997 году ушел в монастырь, подражая Блезу Паскалю. Антонио Авариа, известнейший поэт, как бы вернулся, но и не вернулся — много путешествовал и постоянно где-то выступал вне Чили, умер в 2006 году. Дипломат и писатель Хорхе Эдвардс вернулся еще в 1978 году, занимался правозащитной деятельностью, а в 1990-е стал послом Чили при ЮНЕСКО и писал романы о своей жизни и политической истории страны. Умер в прошлом году.
Ну и там в статье есть еще показательная цитата одного из чилийцев:
"Энрике д'Этиньи, до недавнего времени ректор одного из новых частных университетов Сантьяго, La Universidad de Humanismo Cristiano, смеется над недоумением группы шведских ученых, посетивших Чили в годы правления Пиночета. Под впечатлением от рассказов эмигрантов, они говорили ему:
"Что ты хочешь, чтобы мы сделали? Сначала вы говорите нам, чтобы мы не имели ничего общего с режимом. Теперь вы говорите: ну, может быть, этот Пиночет не так уж и плох, надо реформировать его изнутри. Мы не знаем, стоит ли нам сотрудничать или нет".
Как указывает д’Этиньи, ни изгнанники, ни остающиеся не образуют единой монолитной группы:
"Во-первых, надо осознавать, что ссылки бывают двух видов: одни добровольные, а другие, скажем так, принудительные. Реакции очень разные, когда ты не можешь вернуться и когда ты просто уходишь и можешь вернуться. Затем среди тех, кто остался, есть две позиции: те, кто остался на официальной работе в университете или где-либо еще, и те, кто остался вне университета, независимо как интеллектуалы.
А из тех, кто остался в университете, ну опять же надо различать две группы. Среди тех, кто поддерживал новое правительство и участвовал в создании нового общества (смеется), были некоторые консервативные, традиционные группы, которые считали это способом вернуться к реальным ценностям старого Чили. Но таких было меньшинство.
У более либеральной группы, включая большинство оставшихся интеллектуалов, было ощущение, что они поддерживают факел того, что возможно в будущем. Большинство из них думали, что это будет лишь на короткий период: это не было в чилийских традициях; это может продлиться два года, а затем все вернется в норму. Поэтому нам пришлось остаться здесь, чтобы поддерживать пламя интеллектуальности".
👏6🕊5🔥3❤1
Лучшие исторические, краеведческие и культурологические каналы на просторах Telegram! — Древность и современность, война и мир, буквально всё от Адама до Саддама. И на каждый из них решительно рекомендуем подписаться!
Для вашего удобства всех их мы собрали в одну папку, которую достаточно добавить к себе, чтобы всегда оставаться с историей на «ты».
Как это работает:
— Кликаете на гиперссылку
— Нажимаете "Добавить папку"
— Выбираете интересующие каналы
— Делитесь с друзьями
— Наслаждаетесь подборкой!
Для вашего удобства всех их мы собрали в одну папку, которую достаточно добавить к себе, чтобы всегда оставаться с историей на «ты».
Как это работает:
— Кликаете на гиперссылку
— Нажимаете "Добавить папку"
— Выбираете интересующие каналы
— Делитесь с друзьями
— Наслаждаетесь подборкой!
❤4🔥2👏1
Зависть к чужой свободе
Имя — как из русской классики: Анастасия Емельяновна Егорова. Так могли бы звать супругу кого-то из мертвых крепостных, скупавшихся Чичиковым; к такой женщине мог питать романтические чувства Николай Кирсанов из «Отцов и детей»; в конце концов, ее могли судить в один день с Катюшей Масловой — и даже в одном суде. Но Анастасия Егорова не была ни первым, ни вторым, ни третьим. Она была живым человеком, который бродил по России в прошлым веке.
О ее жизни мы знаем благодаря допросу. Это важный литературный жанр, которому уделяют внимание меньше, чем стоило бы. В 1950 году Анастасию Егорову допрашивали по возвращению из-за границы, допрос уцелел в архивах, а спустя десятилетия проделал свой путь — и о жизни Егоровой в своей статье рассказала Шейла Фицпатрик. Так, слово однажды произнесенное и записанное, никогда не умирает до конца и, рано или поздно, находит свой путь к людям.
Чем меня восхищает история Егоровой? Удивительным чувством свободы, которое мне бы хотелось испытать. Анастасия, родившаяся в деревне Кокорево под Вязьмой в 1912 году, почти всю свою жизнь провела в скитаниях. Из конца в конец, от края до края, Анастасия бродила по России: то бродяжничала с беспризорниками в Москве, Казани и Самаре, то жила во Владивостоке с китайским рабочим, то оказывалась в Батуми, заворачивала в Ташкент и направлялась в Ялту. В этих странствиях она потеряла ногу — в Крыму сбила машина, началась гангрена, пришлось ампутировать. Иногда сталкивалась с властями — но почти каждый раз ей удавалось избежать худшего; впрочем, в конце 1930-х путешествие дало сбой — и Егорову на несколько лет отправили в лагерь.
Но странствие не окончилось, просто приняло другой оборот. После этого ее выслали в Якутск, оттуда в Иркутск, далее — опять в Центральную Азию, где она провела всю Отечественную войну. Ни война, ни революция, ни какие бы то ни было внутриполитические потрясения как будто не имели над ней власти. Не меняли ее пути. Закончилась война — и она, решив посмотреть мир, пересекла западную границу СССР и отправилась дальше: в Польшу, Австрию, Югославию и Италию. Там, в Италии, она задержалась на 4 года, которые провела в психиатрической клинике под Неаполем, но, кажется, это был случай совпадения внутренней необходимости пристанища и благоволения властей и судьбы.
А в 1950 году ее разыскали советские власти и смогли убедить вернуться в СССР — где, собственно, и состоялся этот допрос. После него Егоровой предписали вернуться в родную деревню (где ее брат стал руководителем колхоза — но семья Егорову по-прежнему не выносила). И что было дальше мы не знаем; Фицпатрик в конце статьи говорит, что надеется, что Анастасия в какой-то момент снова вышла на дорогу.
Эта история меня гипнотизирует удивительным отношением к свободе. Бродяги и странники, люди маргинальные, но наделенные внутренним светом, подчас представляются мне такими героями, которые поймали какой-то особый ритм жизни. Или научились с ним обращаться совершенно по-своему, наплевав на любые предрассудки, правила, установки. На условности, на чужие взгляды. Пройдут годы — до этих мыслей дозреют хиппи, тоже пустятся в многочисленные странствия в поисках ответов.
А на самом деле никаких ответов искать не надо, вся прелесть в пути. И сейчас, когда реальность у многих похожа то ли на тупик, то ли на узкий серый коридор, где все двери закрыты — а открываются без предупреждения, — в таком отношении к свободе я начинаю видеть все больше плюсов. Как будто хочется выломаться из реальности, отправиться в такой путь — и будь что будет.
Но, конечно, такую роскошь себе позволить могут не все.
Имя — как из русской классики: Анастасия Емельяновна Егорова. Так могли бы звать супругу кого-то из мертвых крепостных, скупавшихся Чичиковым; к такой женщине мог питать романтические чувства Николай Кирсанов из «Отцов и детей»; в конце концов, ее могли судить в один день с Катюшей Масловой — и даже в одном суде. Но Анастасия Егорова не была ни первым, ни вторым, ни третьим. Она была живым человеком, который бродил по России в прошлым веке.
О ее жизни мы знаем благодаря допросу. Это важный литературный жанр, которому уделяют внимание меньше, чем стоило бы. В 1950 году Анастасию Егорову допрашивали по возвращению из-за границы, допрос уцелел в архивах, а спустя десятилетия проделал свой путь — и о жизни Егоровой в своей статье рассказала Шейла Фицпатрик. Так, слово однажды произнесенное и записанное, никогда не умирает до конца и, рано или поздно, находит свой путь к людям.
Чем меня восхищает история Егоровой? Удивительным чувством свободы, которое мне бы хотелось испытать. Анастасия, родившаяся в деревне Кокорево под Вязьмой в 1912 году, почти всю свою жизнь провела в скитаниях. Из конца в конец, от края до края, Анастасия бродила по России: то бродяжничала с беспризорниками в Москве, Казани и Самаре, то жила во Владивостоке с китайским рабочим, то оказывалась в Батуми, заворачивала в Ташкент и направлялась в Ялту. В этих странствиях она потеряла ногу — в Крыму сбила машина, началась гангрена, пришлось ампутировать. Иногда сталкивалась с властями — но почти каждый раз ей удавалось избежать худшего; впрочем, в конце 1930-х путешествие дало сбой — и Егорову на несколько лет отправили в лагерь.
Но странствие не окончилось, просто приняло другой оборот. После этого ее выслали в Якутск, оттуда в Иркутск, далее — опять в Центральную Азию, где она провела всю Отечественную войну. Ни война, ни революция, ни какие бы то ни было внутриполитические потрясения как будто не имели над ней власти. Не меняли ее пути. Закончилась война — и она, решив посмотреть мир, пересекла западную границу СССР и отправилась дальше: в Польшу, Австрию, Югославию и Италию. Там, в Италии, она задержалась на 4 года, которые провела в психиатрической клинике под Неаполем, но, кажется, это был случай совпадения внутренней необходимости пристанища и благоволения властей и судьбы.
А в 1950 году ее разыскали советские власти и смогли убедить вернуться в СССР — где, собственно, и состоялся этот допрос. После него Егоровой предписали вернуться в родную деревню (где ее брат стал руководителем колхоза — но семья Егорову по-прежнему не выносила). И что было дальше мы не знаем; Фицпатрик в конце статьи говорит, что надеется, что Анастасия в какой-то момент снова вышла на дорогу.
Эта история меня гипнотизирует удивительным отношением к свободе. Бродяги и странники, люди маргинальные, но наделенные внутренним светом, подчас представляются мне такими героями, которые поймали какой-то особый ритм жизни. Или научились с ним обращаться совершенно по-своему, наплевав на любые предрассудки, правила, установки. На условности, на чужие взгляды. Пройдут годы — до этих мыслей дозреют хиппи, тоже пустятся в многочисленные странствия в поисках ответов.
А на самом деле никаких ответов искать не надо, вся прелесть в пути. И сейчас, когда реальность у многих похожа то ли на тупик, то ли на узкий серый коридор, где все двери закрыты — а открываются без предупреждения, — в таком отношении к свободе я начинаю видеть все больше плюсов. Как будто хочется выломаться из реальности, отправиться в такой путь — и будь что будет.
Но, конечно, такую роскошь себе позволить могут не все.
www.jstor.org
THE TRAMP’S TALE on JSTOR
Sheila Fitzpatrick, THE TRAMP’S TALE, Past & Present, No. 241 (NOVEMBER 2018), pp. 259-290
🔥17❤12🤯2😢2🕊1
Forwarded from Сапрыкин - ст.
Поговорили с Андреем Леонидовичем Зориным о судьбе понятия «народ» в России — для свежего бумажного номера @weekendunpublished
Коммерсантъ
«Для русских интеллектуалов народ — это всегда "они"»
Андрей Зорин о судьбе понятия «народ» в русской культуре
❤5