То, чего не было
— Сдал?
— Да, — говорю. И смеюсь.
Душный летний день. Несколько часов ждешь, чтобы наконец ответить на свой вопрос на экзамене (история политических учений? социология? Точно уже не скажешь, но что-то такое). Бегаете курить во двор, ожидая своей очереди, болтаете с друзьями на скамейке: кто-то уже отстрелялся, кто-то еще надеется доучить еще один билет. Смотрю на все это отвлеченно: больше всего волнуюсь из-за того, что время уходит на это унылое ожидание. Вызывают по фамилии, моя ближе к концу списка — словом, надо ждать.
На улице жарко, но здесь, в колодце двора — прохладно и даже немного сыро. На кирпичной кладке бегают солнечные зайчики от окон аудитории. Двор немного захламлен, в конце его какие-то полусараи, полугаражи, внутри которых можно найти самые вычурные вещи — вроде старого кресла.
Я вспомнил об этом дне и об этом дворе, потому что увидел фотографию этого двора, снятую больше ста лет назад. Тот самый двор, та же кирпичная кладка. Во дворе, прямо рядом с тем местом, где я буду сидеть с сокурсниками на скамейке, выстроен в две шеренги батальон женщин в военной форме. Это знаменитый «женский батальон смерти» Марии Бочкаревой, созданный в 1917 году в агитационных и пропагандистских целях. По просьбе Керенского батальону отвели часть помещений на Торговой улице, 16 — тут была женская гимназия.
Смотрю на это фото и почему-то ощущается странная связь времен и обстоятельств. Вот тут, в этом самом дворе я провел веселенькие деньки — шутили, веселились, выпивали даже, обсуждали преподавателей, жизнь и всякие мелочи. Слова на ветру, от которых не осталось даже шума. Прошлое, которое живет на моих старых снимках, но, преимущественно, в памяти.
И почему-то с этим ходом времени помогает смиряться именно то, что ты не первый в этом ряду. И тут стояли ряды до некоторой степени карикатурного батальона, смотрели в объектив камеры фотографа Якова Штейнберга. И вот стоит перед строем нелепая Бочкарева, как-то по-медвежьи расставив ноги; жесткая, до свирепости женщина, используемая Керенским в рекламных целях. Играющая в эти военно-политические игры. И генерал Половцов — февралист, соратник Керенского, богатый интриган и масон. Он чуть ли не со смехом пишет о том, как проводил этот смотр, запечатленный на фотографии:
«Потеха замечательная. Хорошо отчеканенный рапорт дежурной девицы один чего стоит, а в казарме „штатская одежда“ и шляпки с перьями, висящие на стене против каждой койки, производят оригинальное впечатление. Зато строевой смотр проходит на 12 баллов. Удивительные молодцы женщины, когда зададутся определенной целью».
И вот в этом ряду мельтешащих людей: воспитанниц гимназии, женщин-военных, генералов, фотографов, чьими глазами мы смотрим на эпоху, школьники, школьницы. И в этом ряду - я; сидящий в этом кирпичном дворе, смотрящий в небо и ждущий когда друг сдаст экзамен.
— Сдал!
— Сдал?
— Да, — говорю. И смеюсь.
Душный летний день. Несколько часов ждешь, чтобы наконец ответить на свой вопрос на экзамене (история политических учений? социология? Точно уже не скажешь, но что-то такое). Бегаете курить во двор, ожидая своей очереди, болтаете с друзьями на скамейке: кто-то уже отстрелялся, кто-то еще надеется доучить еще один билет. Смотрю на все это отвлеченно: больше всего волнуюсь из-за того, что время уходит на это унылое ожидание. Вызывают по фамилии, моя ближе к концу списка — словом, надо ждать.
На улице жарко, но здесь, в колодце двора — прохладно и даже немного сыро. На кирпичной кладке бегают солнечные зайчики от окон аудитории. Двор немного захламлен, в конце его какие-то полусараи, полугаражи, внутри которых можно найти самые вычурные вещи — вроде старого кресла.
Я вспомнил об этом дне и об этом дворе, потому что увидел фотографию этого двора, снятую больше ста лет назад. Тот самый двор, та же кирпичная кладка. Во дворе, прямо рядом с тем местом, где я буду сидеть с сокурсниками на скамейке, выстроен в две шеренги батальон женщин в военной форме. Это знаменитый «женский батальон смерти» Марии Бочкаревой, созданный в 1917 году в агитационных и пропагандистских целях. По просьбе Керенского батальону отвели часть помещений на Торговой улице, 16 — тут была женская гимназия.
Смотрю на это фото и почему-то ощущается странная связь времен и обстоятельств. Вот тут, в этом самом дворе я провел веселенькие деньки — шутили, веселились, выпивали даже, обсуждали преподавателей, жизнь и всякие мелочи. Слова на ветру, от которых не осталось даже шума. Прошлое, которое живет на моих старых снимках, но, преимущественно, в памяти.
И почему-то с этим ходом времени помогает смиряться именно то, что ты не первый в этом ряду. И тут стояли ряды до некоторой степени карикатурного батальона, смотрели в объектив камеры фотографа Якова Штейнберга. И вот стоит перед строем нелепая Бочкарева, как-то по-медвежьи расставив ноги; жесткая, до свирепости женщина, используемая Керенским в рекламных целях. Играющая в эти военно-политические игры. И генерал Половцов — февралист, соратник Керенского, богатый интриган и масон. Он чуть ли не со смехом пишет о том, как проводил этот смотр, запечатленный на фотографии:
«Потеха замечательная. Хорошо отчеканенный рапорт дежурной девицы один чего стоит, а в казарме „штатская одежда“ и шляпки с перьями, висящие на стене против каждой койки, производят оригинальное впечатление. Зато строевой смотр проходит на 12 баллов. Удивительные молодцы женщины, когда зададутся определенной целью».
И вот в этом ряду мельтешащих людей: воспитанниц гимназии, женщин-военных, генералов, фотографов, чьими глазами мы смотрим на эпоху, школьники, школьницы. И в этом ряду - я; сидящий в этом кирпичном дворе, смотрящий в небо и ждущий когда друг сдаст экзамен.
— Сдал!
👌21❤8🔥3
1 мая 1924 года. Евгений Лансере в этот день в Ленинграде рисует эскизы, Пришвин бродит по подмосковным лесам, Ходасевич гуляет по Парижу. А на площадь Урицкого (бывшую Дворцовую) в Ленинграде в день Труда выкатилась целая колонна представителей советских газет и журналов.
Один из лозунгов кажется уже сильно устаревшим даже по тому времени — на телеге висит полотно с надписью «ДОЛОЙ ЖЕЛТЫЙ СОЦИАЛИЗМ».
Желтыми социалистами до Первой мировой называли юнионистов, сторонников Пьера Бьетри — тот считал, что вместо марксистского пути рабочим нужно стремиться к созданию максимально независимых и сильных профсоюзов, которые вступали бы в договорные отношения с бизнесменами и руководством предприятий. Конечно для марксистов все это было соглашательством и прислужничеством капиталу, но до Первой мировой и до 1917 года у этого подхода было немало сторонников (а где-то он, в общем, и победил — как в США).
Но советские газетчики, конечно, не могли не поведать о борьбе с умиравшим движением. В общем, Ильф с Петровым не врали:
«В советское время, когда в большом мире созданы идеологические твердыни, в маленьком мире замечается оживление. Под все мелкие изобретения муравьиного мира подводится гранитная база коммунистической идеологии. На пузыре „Уйди-уйди“ изображается Чемберлен, очень похожий на того, каким его рисуют в „Известиях“. В популярной песенке умный слесарь, чтобы добиться любви комсомолки, в три рефрена выполняет и даже перевыполняет промфинплан. И пока в большом мире идет яростная дискуссия об оформлении нового быта, в маленьком мире уже все готово: есть галстук „Мечта ударника“, толстовка „Гладковка“, гипсовая статуэтка „Купающаяся колхозница“ и дамские пробковые подмышники „Любовь пчел трудовых“».
Один из лозунгов кажется уже сильно устаревшим даже по тому времени — на телеге висит полотно с надписью «ДОЛОЙ ЖЕЛТЫЙ СОЦИАЛИЗМ».
Желтыми социалистами до Первой мировой называли юнионистов, сторонников Пьера Бьетри — тот считал, что вместо марксистского пути рабочим нужно стремиться к созданию максимально независимых и сильных профсоюзов, которые вступали бы в договорные отношения с бизнесменами и руководством предприятий. Конечно для марксистов все это было соглашательством и прислужничеством капиталу, но до Первой мировой и до 1917 года у этого подхода было немало сторонников (а где-то он, в общем, и победил — как в США).
Но советские газетчики, конечно, не могли не поведать о борьбе с умиравшим движением. В общем, Ильф с Петровым не врали:
«В советское время, когда в большом мире созданы идеологические твердыни, в маленьком мире замечается оживление. Под все мелкие изобретения муравьиного мира подводится гранитная база коммунистической идеологии. На пузыре „Уйди-уйди“ изображается Чемберлен, очень похожий на того, каким его рисуют в „Известиях“. В популярной песенке умный слесарь, чтобы добиться любви комсомолки, в три рефрена выполняет и даже перевыполняет промфинплан. И пока в большом мире идет яростная дискуссия об оформлении нового быта, в маленьком мире уже все готово: есть галстук „Мечта ударника“, толстовка „Гладковка“, гипсовая статуэтка „Купающаяся колхозница“ и дамские пробковые подмышники „Любовь пчел трудовых“».
👏11❤2
Что говорить, когда незачем
В одном разговоре этой весной, мой собеседник, говорил о войне, которую ему пришлось пережить как современнику событий (и как гражданину страны, которая вела ее). Он сформулировал для меня важную мысль: что бы ты ни сказал о войне, какую бы ты позицию ни высказал, ты окажешься под градом критики с какой-то из сторон. Неважно что, неважно в каких выражениях ты выскажешься — все это не имеет значения; стрелы неодобрения полетят в любом случае.
Можно молчать, хоть это и грустно. Можно плюнуть на все и все-таки заговорить. Можно вообще удалиться от жизни. Мой собеседник свой выбор сделал, но постарался все равно для него найти своего рода пространство вненаходимости. Он, по сути, превратил свой опыт проживания в опыт антропологического и социологического исследования, который стал диссертацией, статьями, книгами — но со временем. Метод мне очень импонирующий, но не уверен, что у меня хватит ума, мастерства и таланта для таких вещей.
Для себя я осознанно все свои высказывания увел в личные записки, заметки и разговоры с узким кругом людей — о чем не жалею. В момент, когда все горит, кого-то учить и переубеждать — пустой труд в особенности. Нет, диалога в это время просто не существует и не стоит себя обманывать тем, что публичные высказывания что-то значат. В такой момент все это слишком дешевый товар.
Реальная задача, которая стоит перед каждым — и забывать о которой нельзя — выжить и остаться человеком, не предав ни себя, ни людей. Это не так-то легко, как может показаться, да и публичность для этой задачи совершенно необязательна.
Конечно, выборы все делают каждый для себя — здесь нет правильной или неправильной точки зрения. И выборы могут быть разными. Но все равно, каждый раз, когда я вижу как кто-то решает заниматься тем, чтобы учить окружающих жизни с позиции какого-то единственно правильного знания — мне удивительно. Это буквально разговор тех, кто не может слышать с теми, кто не хочет видеть. И в этом разговоре вдруг появляется самоуверенный человек с поднятым пальчиком и думает, что сейчас он всех научит жить.
В этом пожаре даже слова и понятия переплавляются в нечто новое, теряя старые смыслы. А термины, будто бы давно исчезнувшие из употребления вдруг возвращаются из ниоткуда — и становятся частью новостей. Даже думать об этом страшно, пока тебя несет этим потоком. Что уж говорить о попытке диалога. Всех уносит рекой огня и слова теряются на ветру.
В одном разговоре этой весной, мой собеседник, говорил о войне, которую ему пришлось пережить как современнику событий (и как гражданину страны, которая вела ее). Он сформулировал для меня важную мысль: что бы ты ни сказал о войне, какую бы ты позицию ни высказал, ты окажешься под градом критики с какой-то из сторон. Неважно что, неважно в каких выражениях ты выскажешься — все это не имеет значения; стрелы неодобрения полетят в любом случае.
Можно молчать, хоть это и грустно. Можно плюнуть на все и все-таки заговорить. Можно вообще удалиться от жизни. Мой собеседник свой выбор сделал, но постарался все равно для него найти своего рода пространство вненаходимости. Он, по сути, превратил свой опыт проживания в опыт антропологического и социологического исследования, который стал диссертацией, статьями, книгами — но со временем. Метод мне очень импонирующий, но не уверен, что у меня хватит ума, мастерства и таланта для таких вещей.
Для себя я осознанно все свои высказывания увел в личные записки, заметки и разговоры с узким кругом людей — о чем не жалею. В момент, когда все горит, кого-то учить и переубеждать — пустой труд в особенности. Нет, диалога в это время просто не существует и не стоит себя обманывать тем, что публичные высказывания что-то значат. В такой момент все это слишком дешевый товар.
Реальная задача, которая стоит перед каждым — и забывать о которой нельзя — выжить и остаться человеком, не предав ни себя, ни людей. Это не так-то легко, как может показаться, да и публичность для этой задачи совершенно необязательна.
Конечно, выборы все делают каждый для себя — здесь нет правильной или неправильной точки зрения. И выборы могут быть разными. Но все равно, каждый раз, когда я вижу как кто-то решает заниматься тем, чтобы учить окружающих жизни с позиции какого-то единственно правильного знания — мне удивительно. Это буквально разговор тех, кто не может слышать с теми, кто не хочет видеть. И в этом разговоре вдруг появляется самоуверенный человек с поднятым пальчиком и думает, что сейчас он всех научит жить.
В этом пожаре даже слова и понятия переплавляются в нечто новое, теряя старые смыслы. А термины, будто бы давно исчезнувшие из употребления вдруг возвращаются из ниоткуда — и становятся частью новостей. Даже думать об этом страшно, пока тебя несет этим потоком. Что уж говорить о попытке диалога. Всех уносит рекой огня и слова теряются на ветру.
❤61🕊10👏7🔥4🤯1🤬1
Как обмануть реальность
«10 756 (10–12%) помещиков (с семьями 50 000 чел.) продолжали жить в своих родных местах до середины 1920х годов, ожидая возможного возвращения старого режима. Ченнон пишет, что „в целом помещики, оставшиеся в своих имениях с разрешения местных властей, могут быть отнесены к мелким землевладельцам, не имевшим квартир в городах или значительных финансовых резервов для эмиграции“. Они оставались жить в своих имениях, организовав в них либо трудовую коммуну, либо музей.
Г. А. Вахарловский рассказывает, как его тете удалось создать в поместье коммуну и не менять своего образа жизни до середины 1920х годов:
„Местные крестьяне отнюдь не торопились реализовать решение Совнаркома, ЦК РКПб отбирать землю у помещиков. Им она просто была не нужна, потому что в Вологодской губернии населения вообще было мало и у крестьян было земли столько, сколько они захотели когда то взять и сколько могли обработать. Кроме того, Марья Михайловна (Вёдрова), владелица, еще будучи во владении, участвовала во всех полевых работах и в скотоводстве так же, как и любая женщина, нанятая для этой работы.
Поэтому этот коллектив образовал коммуну, назвал себя коммуной. В этой коммуне она выполняла роль скотницы. Если бы победили белые, оно бы снова стало ее имением, а при наличии советской власти она была членом этой коммуны. Ее личные вещи и всякие там безделушки, которым не придавали значения, но которые были сделаны из серебра и золота, значительная библиотека на русском и иностранном языках — все эти вещи сохранялись за нею“».
«10 756 (10–12%) помещиков (с семьями 50 000 чел.) продолжали жить в своих родных местах до середины 1920х годов, ожидая возможного возвращения старого режима. Ченнон пишет, что „в целом помещики, оставшиеся в своих имениях с разрешения местных властей, могут быть отнесены к мелким землевладельцам, не имевшим квартир в городах или значительных финансовых резервов для эмиграции“. Они оставались жить в своих имениях, организовав в них либо трудовую коммуну, либо музей.
Г. А. Вахарловский рассказывает, как его тете удалось создать в поместье коммуну и не менять своего образа жизни до середины 1920х годов:
„Местные крестьяне отнюдь не торопились реализовать решение Совнаркома, ЦК РКПб отбирать землю у помещиков. Им она просто была не нужна, потому что в Вологодской губернии населения вообще было мало и у крестьян было земли столько, сколько они захотели когда то взять и сколько могли обработать. Кроме того, Марья Михайловна (Вёдрова), владелица, еще будучи во владении, участвовала во всех полевых работах и в скотоводстве так же, как и любая женщина, нанятая для этой работы.
Поэтому этот коллектив образовал коммуну, назвал себя коммуной. В этой коммуне она выполняла роль скотницы. Если бы победили белые, оно бы снова стало ее имением, а при наличии советской власти она была членом этой коммуны. Ее личные вещи и всякие там безделушки, которым не придавали значения, но которые были сделаны из серебра и золота, значительная библиотека на русском и иностранном языках — все эти вещи сохранялись за нею“».
❤34👌2
Forwarded from Порядок слов
26 июля в 19:30 в «Порядке слов» на Фонтанке музыкант и писатель Олег Нестеров представит книгу «Олег Каравайчук. Три степени свободы. Музыка > кино > СССР» (нашего издательства!). После презентации при поддержке киностудии «Ленфильм» пройдет специальный показ фильма «Летняя поездка к морю», забытого шедевра Семена Арановича.
Книга «Олег Каравайчук. Три степени свободы» – первое в мире издание, посвященное композитору. По словам Олега Нестерова, в книге нет ни одного его слова: «книга составлена из живой речи самого композитора, а также комментариев участников, очевидцев и исследователей описываемых событий. Каравайчук – гений, его биография полна мифов и тайн, и я попытался найти разгадку его феномена. В книге впервые публикуются расшифровки записей рассказов Каравайчука о его детстве и работе на «Ленфильме», а также ряд интервью, взятых специально для издания».
Вход свободный по регистрации.
Книга «Олег Каравайчук. Три степени свободы» – первое в мире издание, посвященное композитору. По словам Олега Нестерова, в книге нет ни одного его слова: «книга составлена из живой речи самого композитора, а также комментариев участников, очевидцев и исследователей описываемых событий. Каравайчук – гений, его биография полна мифов и тайн, и я попытался найти разгадку его феномена. В книге впервые публикуются расшифровки записей рассказов Каравайчука о его детстве и работе на «Ленфильме», а также ряд интервью, взятых специально для издания».
Вход свободный по регистрации.
❤6👏2
ЕГОР СЕННИКОВ
Photo
— Парень, беги.
И я побежал.
В безбилетном проезде в электричке всегда есть свой набор правил, соблюдая которые можно надеяться на успех. Это не догмы, не безусловные принципы, скорее ряд действий, которые знакомы каждому участнику этой мистерии. «Идут, идут», — шумят шепотом шаркающие в тамбуре люди. Это знак: кондукторы уже рядом, они идут с двух направлений — с головы и хвоста поезда. А значит нужно высчитывать секунды, надеяться, что остановка будет раньше, чем они до тебя дойдут и когда с шорохом и скрипом откроются двери, нужно бежать изо всех сил вдоль поезда, стремясь убежать от вагона куда идут до вагона, откуда уже ушли.
Когда мне было 14–15 лет я постоянно упражнялся в этом спорте. Каждый день я ездил из Петербурга в пригород и обратно. И науку ожидания изучаешь самым практическим способом из всех возможных. Продуваемая ветрами платформа «Обухово», где в воздухе и именах сливаются отзвуки Улицы Жертв Девятого Января и шум от проходящих товарных поездов, разговоры платформных безумцев и детские крики. Сколько часов я здесь провел? Я не знаю, но кажется, что часть себя я здесь точно оставил.
Женщина плачет, почему-то решив, что нашла в тебе благодарного слушателя — и рассказывает, что недавно вернулась из колонии, где ей только одного и хотелось: принять ванну и побрить ноги. Мужчина — образ из анекдота: с удочками, с разборной табуреточкой (сиденье — из зеленого брезента), рассказывает другу о том, как они сейчас поедут в Саблино. Мрачные юноши с бритыми головами — лузгают семечки и упражняются с друзьями в скабрезностях. Девушка с веселыми глазами. Офисный клерк с будто бы потухшими глазами.
Все это — твои попутчики. Когда поезд наконец приходит, кто-то из них тоже оказывается профессиональным марафонцем безбилетности. Вы заглядываете в мутный пузырь тамбурного стекла — высматриваете, выслушиваете. Вы все вместе чувствует свою отчужденность от большинства пассажиров вагона: вот они, сидят спокойные, разгадывают свои кроссворды, посматривают за окошко и ждут: скоро ли Ушаки? Когда там Торфяное?
Мне ехать всего около 20 минут; я спринтер безбилетного спорта — тут пан или пропал. Обычно мне везет: но не в этот раз. Бежим, дышим — с платформы бросаешь шатающийся взгляд на трубы Ижорского завода. Запрыгиваем на выдохе в тамбур — и сразу провал. Кондукторы и мент. Улыбаются. «Пройдемте в головной вагон». На плечо ложится рука милиционера, вы идете куда-то вперед, слегка расталкивая локтями спокойных пассажиров вечернего вагона. За окнами прокручиваются эпизоды весны на фоне индустриального пейзажа, сердце стучит, в голове лишь мысли — они же нас сейчас повезут оформляться в Тосно, а как я домой попаду? Мне же на следующей выходить.
И вот вы приезжаете. Двери открываются. Кондукторы басят о чем-то с ментом, весело говоря — «этих в Тосно». Но контроль над нами, группкой безбилетников, они потеряли. Двери открыты, там просвет свободы, но я не решаюсь туда даже посмотреть. Ко мне поворачивается один товарищ по несчастью, смотрит, кивает головой в сторону дверей и говорит:
— Парень, беги!
И я бегу. Вслед летят крики кондукторов, но я уже не у них: я перемахиваю через забор, прыгаю с перрона, и бегу, бегу, бегу.
Домой.
И я побежал.
В безбилетном проезде в электричке всегда есть свой набор правил, соблюдая которые можно надеяться на успех. Это не догмы, не безусловные принципы, скорее ряд действий, которые знакомы каждому участнику этой мистерии. «Идут, идут», — шумят шепотом шаркающие в тамбуре люди. Это знак: кондукторы уже рядом, они идут с двух направлений — с головы и хвоста поезда. А значит нужно высчитывать секунды, надеяться, что остановка будет раньше, чем они до тебя дойдут и когда с шорохом и скрипом откроются двери, нужно бежать изо всех сил вдоль поезда, стремясь убежать от вагона куда идут до вагона, откуда уже ушли.
Когда мне было 14–15 лет я постоянно упражнялся в этом спорте. Каждый день я ездил из Петербурга в пригород и обратно. И науку ожидания изучаешь самым практическим способом из всех возможных. Продуваемая ветрами платформа «Обухово», где в воздухе и именах сливаются отзвуки Улицы Жертв Девятого Января и шум от проходящих товарных поездов, разговоры платформных безумцев и детские крики. Сколько часов я здесь провел? Я не знаю, но кажется, что часть себя я здесь точно оставил.
Женщина плачет, почему-то решив, что нашла в тебе благодарного слушателя — и рассказывает, что недавно вернулась из колонии, где ей только одного и хотелось: принять ванну и побрить ноги. Мужчина — образ из анекдота: с удочками, с разборной табуреточкой (сиденье — из зеленого брезента), рассказывает другу о том, как они сейчас поедут в Саблино. Мрачные юноши с бритыми головами — лузгают семечки и упражняются с друзьями в скабрезностях. Девушка с веселыми глазами. Офисный клерк с будто бы потухшими глазами.
Все это — твои попутчики. Когда поезд наконец приходит, кто-то из них тоже оказывается профессиональным марафонцем безбилетности. Вы заглядываете в мутный пузырь тамбурного стекла — высматриваете, выслушиваете. Вы все вместе чувствует свою отчужденность от большинства пассажиров вагона: вот они, сидят спокойные, разгадывают свои кроссворды, посматривают за окошко и ждут: скоро ли Ушаки? Когда там Торфяное?
Мне ехать всего около 20 минут; я спринтер безбилетного спорта — тут пан или пропал. Обычно мне везет: но не в этот раз. Бежим, дышим — с платформы бросаешь шатающийся взгляд на трубы Ижорского завода. Запрыгиваем на выдохе в тамбур — и сразу провал. Кондукторы и мент. Улыбаются. «Пройдемте в головной вагон». На плечо ложится рука милиционера, вы идете куда-то вперед, слегка расталкивая локтями спокойных пассажиров вечернего вагона. За окнами прокручиваются эпизоды весны на фоне индустриального пейзажа, сердце стучит, в голове лишь мысли — они же нас сейчас повезут оформляться в Тосно, а как я домой попаду? Мне же на следующей выходить.
И вот вы приезжаете. Двери открываются. Кондукторы басят о чем-то с ментом, весело говоря — «этих в Тосно». Но контроль над нами, группкой безбилетников, они потеряли. Двери открыты, там просвет свободы, но я не решаюсь туда даже посмотреть. Ко мне поворачивается один товарищ по несчастью, смотрит, кивает головой в сторону дверей и говорит:
— Парень, беги!
И я бегу. Вслед летят крики кондукторов, но я уже не у них: я перемахиваю через забор, прыгаю с перрона, и бегу, бегу, бегу.
Домой.
❤51🔥8👏5🕊2
20 июля 1924 года в Ленинграде прошел сеанс игры в "живые" шахматы. Стороны представляли красную армию и флот, а, собственно, играли партию два сильнейших шахматиста города — Илья Рабинович и Петр Романовский.
Партия длилась 5 часов, за игрой наблюдали от 5 до 8 тысяч зрителей. Закончилось мирно — ничьей.
Фото — Александра Буллы.
Партия длилась 5 часов, за игрой наблюдали от 5 до 8 тысяч зрителей. Закончилось мирно — ничьей.
Фото — Александра Буллы.
❤38
Forwarded from Сьерамадре
Каравайчук собственными словами // Розыгрыш от Сьерамадре и «Порядка слов»
О музыке писать трудно, тем более — о музыке Олега Николаевича Каравайчука, неуловимого мистика отечественной киномузыки. В книге «Олег Каравайчук. Три степени свободы» слова принадлежат самому композитору: впервые в издании публикуются рассказы о детстве, работе на «Ленфильме», а также интервью с исследователями, знакомцами и очевидцами, взятые специально для книги.
Завтра в магазине «Порядок слов» музыкант Олег Нестеров представит составленный им сборник. А после — показ «Летней поездки к морю» Семена Арановича.
По такому славному поводу мы с издательством «Порядок слов» разыгрываем книгу о Каравайчуке. Механика очень простая — мы специально открыли комментарии под этим постом. Оставляйте любой комментарий, а завтра мы случайным образом выберем победителя из числа всех, кто оставил любую запись под постом.
Бумажную книгу можно будет забрать в Москве и Санкт-Петербурге самовывозом, а из других городов, к сожалению, придется оплатить доставку.
О музыке писать трудно, тем более — о музыке Олега Николаевича Каравайчука, неуловимого мистика отечественной киномузыки. В книге «Олег Каравайчук. Три степени свободы» слова принадлежат самому композитору: впервые в издании публикуются рассказы о детстве, работе на «Ленфильме», а также интервью с исследователями, знакомцами и очевидцами, взятые специально для книги.
Завтра в магазине «Порядок слов» музыкант Олег Нестеров представит составленный им сборник. А после — показ «Летней поездки к морю» Семена Арановича.
По такому славному поводу мы с издательством «Порядок слов» разыгрываем книгу о Каравайчуке. Механика очень простая — мы специально открыли комментарии под этим постом. Оставляйте любой комментарий, а завтра мы случайным образом выберем победителя из числа всех, кто оставил любую запись под постом.
Бумажную книгу можно будет забрать в Москве и Санкт-Петербурге самовывозом, а из других городов, к сожалению, придется оплатить доставку.
wordorder.ru
КАТАЛОГ КНИГ :: издательство порядок слов :: Олег Каравайчук. Три степени свободы. Музыка > кино > СССР. 2
Олег Каравайчук 1927–2016 — вундеркинд композитор легенда Его творчество окутано тайной биография полнится мифами Данный сборник предлагает вариант разгадки феномена Каравайчука на примере его работы в кино Книга составлена из воспоминаний композитора его…
❤1
Forwarded from Прожито (Бот Соня)
Начнем с каламбура: о выставке «Частная фотография: вы это уже видели» мы уже писали. В этот раз мы приглашаем на медиации по выставке.
Материалом для выставки послужили фотографии периода 1920–1980-х годов из архива центра «Прожито» и частных коллекций: любительская хроника семейной жизни и портреты, сделанные в ателье. Медиация – интерактивный формат знакомства с экспозицией, предполагающий свободный диалог внутри группы, – близка экскурсии, однако задача медиатора – не только поделиться имеющимся знанием, но и инициировать беседу об увиденном. В рамках медиаций, которые будут вести кураторы выставки, можно задавать вопросы и обмениваться мнениями, здесь можно вместе осмыслить повседневные фотографические практики и по-новому взглянуть на домашние фотоархивы, а также узнать об «изнанке» кураторской работы с подобным материалом.
Участие в медиации бесплатное, необходима регистрация, количество участников ограничено.
1 августа (регистрация закрыта) и 3 августа в 19:00–20:00, медиатор – Ульяна Гринина
12 августа и 13 августа в 14:00–15:00, медиатор – Даша Глебова
Выставка открыта для посетителей до 30 сентября, с понедельника по субботу с 10:00 до 19:00. Вход на выставку свободный. Адрес: ул. Шпалерная, д. 1, 3-й этаж, Европейский университет в Санкт-Петербурге.
Материалом для выставки послужили фотографии периода 1920–1980-х годов из архива центра «Прожито» и частных коллекций: любительская хроника семейной жизни и портреты, сделанные в ателье. Медиация – интерактивный формат знакомства с экспозицией, предполагающий свободный диалог внутри группы, – близка экскурсии, однако задача медиатора – не только поделиться имеющимся знанием, но и инициировать беседу об увиденном. В рамках медиаций, которые будут вести кураторы выставки, можно задавать вопросы и обмениваться мнениями, здесь можно вместе осмыслить повседневные фотографические практики и по-новому взглянуть на домашние фотоархивы, а также узнать об «изнанке» кураторской работы с подобным материалом.
Участие в медиации бесплатное, необходима регистрация, количество участников ограничено.
1 августа (регистрация закрыта) и 3 августа в 19:00–20:00, медиатор – Ульяна Гринина
12 августа и 13 августа в 14:00–15:00, медиатор – Даша Глебова
Выставка открыта для посетителей до 30 сентября, с понедельника по субботу с 10:00 до 19:00. Вход на выставку свободный. Адрес: ул. Шпалерная, д. 1, 3-й этаж, Европейский университет в Санкт-Петербурге.
🔥4