Forwarded from Чапаев
«Для нас „потерянное поколение“ — по определению иностранцы. Русский опыт выпал из вселенского, вытесненный опытом гражданской. Нельзя сказать, что русский „текст потерянного поколения“ скуден: „Иностранный легион“ Виктора Финка и „Экспедиционный корпус“ Ильи Кривошапкина, две „Войны“ — Николая Тихонова и Всеволода Вишневского, „Шестой стрелковый“ Михаила Слонимского. Но мировая война осознавалась как увертюра к войне гражданской. Трехлетний бред Мазурских болот, Сморгони, Барановичей ожесточил, научил и приохотил убивать миллионы окопников, вооруженных — на свою погибель — государем императором».
https://chapaev.media/articles/9073
Еще один текст из курса «Чапаева» о ветеранах в кино — размышление о судьбе поколения, вернувшегося с Гражданской войны. Валентин Катаев и Борис Лавренев, Эдуард Багрицкий и Константин Федин, Аркадий Гайдар и Всеволод Вишневский, Евгений Шварц и Михаил Зощенко — все они прошли через кровь и огонь. Как они переживали этот опыт, как он отражался на их творчестве и их личности — об этом в тексте Михаила Трофименкова.
https://chapaev.media/articles/9073
Еще один текст из курса «Чапаева» о ветеранах в кино — размышление о судьбе поколения, вернувшегося с Гражданской войны. Валентин Катаев и Борис Лавренев, Эдуард Багрицкий и Константин Федин, Аркадий Гайдар и Всеволод Вишневский, Евгений Шварц и Михаил Зощенко — все они прошли через кровь и огонь. Как они переживали этот опыт, как он отражался на их творчестве и их личности — об этом в тексте Михаила Трофименкова.
Forwarded from СЕАНС (Nikita Smirnov)
Александр Хант («Как Витька Чеснок вез Леху Штыря в дом инвалидов») объявил о сборе средств на новый фильм. Он называется «Межсезонье», и вдохновлён историей трагической гибели псковских подростков. Егор Сенников поговорил с режиссером, который сейчас находится в лагере в Анапе и отбирает юных актеров.
https://seance.ru/blog/interviews/mezhsezonje-interview/
«У меня будет совершенно небольшая съемочная группа, примерно 25 человек. Я хочу отправиться в такое путешествие, в котором мне никто бы ничего не запрещал и не мешал, а я бы занимался только одной задачей — сделать кино, которое будет стрелять в зрителя».
https://seance.ru/blog/interviews/mezhsezonje-interview/
«У меня будет совершенно небольшая съемочная группа, примерно 25 человек. Я хочу отправиться в такое путешествие, в котором мне никто бы ничего не запрещал и не мешал, а я бы занимался только одной задачей — сделать кино, которое будет стрелять в зрителя».
Журнал «Сеанс»
«Межсезонье»: Выстрелить в зрителя
Александр Хант объявил о сборе средств на новый фильм «Межсезонье». Точка отсчета — трагическая история псковских подростков, погибших в конце 2016 года. Егор Сенников поговорил с режиссером, который сейчас находится в лагере в Анапе и отбирает юных актеров.
Про крейзи-кайзера Вильгельма II и о том, как он своим будущим противникам рассказывал о своих военных планах
"В ноябре 1913 года короля Альберта пригласили в Берлин, так же как девять лет тому назад его дядю. Кайзер устроил в его честь королевский обед, стол был украшен фиалками и накрыт на пятьдесят пять гостей, среди которых были военный министр генерал Фалькенхайн, министр имперского флота адмирал Тирпиц, начальник генерального штаба генерал Мольтке и канцлер Бетман-Гольвег. Бельгийский посол барон Бейенс, также присутствовавший на обеде, отметил, что все это время король имел необычно мрачный вид. После обеда он видел, что король разговаривал с Мольтке. Лицо Альберта, слушавшего генерала, с каждой минутой все больше темнело. Покидая дворец, король сказал Бейенсу: «Приходите завтра в девять. Я должен поговорить с вами».
Утром он совершил прогулку с Бейенсом от Бранденбургских ворот мимо блестевших белым мрамором и застывших в героических позах скульптур Гогенцоллернов, укутанных, к счастью, туманом, до Тиргартена, где они смогли поговорить «без помех». Альберт признался, что уже в начале своего визита он был шокирован Вильгельмом, когда на одном из балов тот указал ему на генерала — этим генералом оказался фон Клук, — который, по словам кайзера, выбран «возглавить марш на Париж». Затем вечером накануне обеда кайзер отвел Альберта в сторону для личной беседы и разразился истерической тирадой против Франции.
По его словам, Франция не прекращает провоцировать его. Как результат подобного отношения, война с ней не только неизбежна, она вот-вот разразится. Французская пресса наводнена злобными угрозами в адрес Германии, закон об обязательной трехлетней военной службе явился явно враждебным актом, и движущая сила всей Франции кроется в ненасытной жажде реванша. Альберт попытался разубедить кайзера — он знает французов лучше, каждый год посещает эту страну и может заверить кайзера в том, что французский народ не только не агрессивен, но, напротив, искрен¬ не стремится к миру. Напрасно — кайзер продолжал твердить о неизбежности войны. После обеда этот припев подхватил Мольтке. Война с Францией приближается.
«На этот раз мы должны покончить с этим раз и навсегда, Вашему величеству трудно представить, каким неудержимым энтузиазмом будет охвачена Германия в решающий день». Германская армия непобедима; ничто не в силах противостоять furor Teutonicus, натиску тевтонцев; ужасные разрушения отметят их путь; их победа не вызывает сомнений.
Позднее король и посол узнали, что на том же обеде майор Мелотт, бельгийский военный атташе, услышал от разоткровенничавшегося Мольтке еще более поразительные вещи: война с Францией «неизбежна», она намного «ближе, чем вы думаете». Мольтке, обычно проявлявший большую сдержанность в разговорах с иностранными военными атташе, на этот раз «распоясался». Судя по его словам, Германия не хочет войны, однако генеральный штаб «находится в состоянии готовности натянутого лука». Он сказал, что «Франция должна решительно прекратить провоцировать и раздражать нас, ибо в противном случае нам придется прибегнуть к действиям. Чем скорее, тем лучше. Мы сыты по горло этими постоянными тревогами». В качестве примеров подобных провокаций, не считая «крупных дел», Мольтке назвал холодный прием, оказанный германским авиаторам в Париже и бойкот парижским обществом майора Винтерфельда, германского военного атташе".
"В ноябре 1913 года короля Альберта пригласили в Берлин, так же как девять лет тому назад его дядю. Кайзер устроил в его честь королевский обед, стол был украшен фиалками и накрыт на пятьдесят пять гостей, среди которых были военный министр генерал Фалькенхайн, министр имперского флота адмирал Тирпиц, начальник генерального штаба генерал Мольтке и канцлер Бетман-Гольвег. Бельгийский посол барон Бейенс, также присутствовавший на обеде, отметил, что все это время король имел необычно мрачный вид. После обеда он видел, что король разговаривал с Мольтке. Лицо Альберта, слушавшего генерала, с каждой минутой все больше темнело. Покидая дворец, король сказал Бейенсу: «Приходите завтра в девять. Я должен поговорить с вами».
Утром он совершил прогулку с Бейенсом от Бранденбургских ворот мимо блестевших белым мрамором и застывших в героических позах скульптур Гогенцоллернов, укутанных, к счастью, туманом, до Тиргартена, где они смогли поговорить «без помех». Альберт признался, что уже в начале своего визита он был шокирован Вильгельмом, когда на одном из балов тот указал ему на генерала — этим генералом оказался фон Клук, — который, по словам кайзера, выбран «возглавить марш на Париж». Затем вечером накануне обеда кайзер отвел Альберта в сторону для личной беседы и разразился истерической тирадой против Франции.
По его словам, Франция не прекращает провоцировать его. Как результат подобного отношения, война с ней не только неизбежна, она вот-вот разразится. Французская пресса наводнена злобными угрозами в адрес Германии, закон об обязательной трехлетней военной службе явился явно враждебным актом, и движущая сила всей Франции кроется в ненасытной жажде реванша. Альберт попытался разубедить кайзера — он знает французов лучше, каждый год посещает эту страну и может заверить кайзера в том, что французский народ не только не агрессивен, но, напротив, искрен¬ не стремится к миру. Напрасно — кайзер продолжал твердить о неизбежности войны. После обеда этот припев подхватил Мольтке. Война с Францией приближается.
«На этот раз мы должны покончить с этим раз и навсегда, Вашему величеству трудно представить, каким неудержимым энтузиазмом будет охвачена Германия в решающий день». Германская армия непобедима; ничто не в силах противостоять furor Teutonicus, натиску тевтонцев; ужасные разрушения отметят их путь; их победа не вызывает сомнений.
Позднее король и посол узнали, что на том же обеде майор Мелотт, бельгийский военный атташе, услышал от разоткровенничавшегося Мольтке еще более поразительные вещи: война с Францией «неизбежна», она намного «ближе, чем вы думаете». Мольтке, обычно проявлявший большую сдержанность в разговорах с иностранными военными атташе, на этот раз «распоясался». Судя по его словам, Германия не хочет войны, однако генеральный штаб «находится в состоянии готовности натянутого лука». Он сказал, что «Франция должна решительно прекратить провоцировать и раздражать нас, ибо в противном случае нам придется прибегнуть к действиям. Чем скорее, тем лучше. Мы сыты по горло этими постоянными тревогами». В качестве примеров подобных провокаций, не считая «крупных дел», Мольтке назвал холодный прием, оказанный германским авиаторам в Париже и бойкот парижским обществом майора Винтерфельда, германского военного атташе".
Читаю эссе Иштвана Деака про гитлеровскую Европу — сборник его эссе и рецензий, опубликованных в The New York Review of Books, на книги, посвященные Холокосту и Нацистской Германии. Говоря о генезисе нацистского режима он начинает так:
«Гордон Крейг в книге „The Germans“ (New York: Putnam’s, New American Library, 1982) представил версию своего классического объяснения нацистского режима. По словам Крейга, все началось из-за немецких романтиков. Рискуя упростить сложную и изящную точку зрения Крейга, мы опишем его взгляды так: нацизм не возник бы, если бы немцы девятнадцатого века смогли освоить опыт Просвещения. Вместо того, чтобы развивать свои критические способности, они выбрали эскапизм, сбежав в музыку Вагнера и в приключенческие истории Карла Мая — оба, кстати, были чрезвычайно любимы Гитлером.
Политический романтизм характеризовал и немцев двадцатого века: „Он произвел впечатление на образованный средний класс и особенно академическую молодежь и помог как ослабить их уверенность в демократической системе, так и укрепить их скрытую тенденцию к эскапизму. Бенефициаром работы политического романтизма был Адольф Гитлер“.
Несмотря на его серьезные обвинения по отношению к интеллектуальной традиции Германии, Крейг очень оптимистично относится к сегодняшним немцам. Он видит резкий разрыв с романтизмом после 1945 года, когда большинство немцев наконец вернулись в реальность и выбрали путь рационализма. Это правда, пишет он, что иррациональность еще не ушла целиком (хорошим примером здесь может послужить деятельность группы Баадера-Майнхоф и Фракции Красной Армии), но в целом эпоха политического романтизма в Германии закончилась. (Его книга была опубликована еще до появления партии зеленых)».
Дальше Деак, конечно, приводит и взгляды других историков: левый английский историк Саймон Тэйлор считал причиной появления такого режима сражения между немецкими социал-демократами и коммунистами, наряду с обеднением среднего класса; Фолькер Бергхан изучает социальные реформы Веймарской Германии и приходит к выводу, что от них мало выиграли профсоюзы, но много — крупные предприниматели, превратившие свои концерны в гигантские картели, контролировавшие экономику и уничтожавшие небольших производителей; Уильям Шеридан Аллен, изучавший приход нацистов к власти на примере Нортхайма — небольшого города в Нижней Саксонии — демонстрирует, что стремление среднего класса контролировать низший городской класс и их политических представителей, Социал-демократическую партию, привело к росту популярности нацистов (а Великая Депрессия подлила масла в огонь).
Все это здорово и интересно, но у меня остались вопросы к Крейгу, о котором говорилось в начале. Это действительно очень изящная точка зрения - отмотать мировую историю до XVIII века и там-то найти ответы на все проклятые вопросы. В другой своей книге Крейг и вовсе писал о Гитлере так:
«Адольф Гитлер был sui generis, силой без реального исторического прошлого ..., устремленной к завоеванию власти для своего собственного удовлетворения и к уничтожению людей, существование которых было для него оскорблением и чье уничтожение было бы его триумфом и торжеством».
Это очень увлекательно — думать, что рационализм Просвещения служит эдаким предохранителем от безумия романтизма, но как с такой точкой зрения можно всерьез соглашаться не представляю. Я даже не буду говорить о том, какой политический бардак устроили рациональные и просвещенные организаторы Французской революции и куда их вынесла волна политической жестокости. Это все и так ясно. Но ведь и XIX, и уж тем более XX век наглядно продемонстрировал, что те, кто всерьез воспринял Разум, Просвещение и Материализм могут построить мир не менее чудовищный, чем тот, что был порожден фантазией германского романтизма. Примеров так много: от Ленина и большевиков, людей предельно материалистичных, до камбоджийских коммунистов, ведомых Пол Потом — человеком, восхищавшимся Руссо. С другой стороны, романтический итальянский фашизм в шкале насилия совсем не дотягивал до стандартов Нацистской Германии.
«Гордон Крейг в книге „The Germans“ (New York: Putnam’s, New American Library, 1982) представил версию своего классического объяснения нацистского режима. По словам Крейга, все началось из-за немецких романтиков. Рискуя упростить сложную и изящную точку зрения Крейга, мы опишем его взгляды так: нацизм не возник бы, если бы немцы девятнадцатого века смогли освоить опыт Просвещения. Вместо того, чтобы развивать свои критические способности, они выбрали эскапизм, сбежав в музыку Вагнера и в приключенческие истории Карла Мая — оба, кстати, были чрезвычайно любимы Гитлером.
Политический романтизм характеризовал и немцев двадцатого века: „Он произвел впечатление на образованный средний класс и особенно академическую молодежь и помог как ослабить их уверенность в демократической системе, так и укрепить их скрытую тенденцию к эскапизму. Бенефициаром работы политического романтизма был Адольф Гитлер“.
Несмотря на его серьезные обвинения по отношению к интеллектуальной традиции Германии, Крейг очень оптимистично относится к сегодняшним немцам. Он видит резкий разрыв с романтизмом после 1945 года, когда большинство немцев наконец вернулись в реальность и выбрали путь рационализма. Это правда, пишет он, что иррациональность еще не ушла целиком (хорошим примером здесь может послужить деятельность группы Баадера-Майнхоф и Фракции Красной Армии), но в целом эпоха политического романтизма в Германии закончилась. (Его книга была опубликована еще до появления партии зеленых)».
Дальше Деак, конечно, приводит и взгляды других историков: левый английский историк Саймон Тэйлор считал причиной появления такого режима сражения между немецкими социал-демократами и коммунистами, наряду с обеднением среднего класса; Фолькер Бергхан изучает социальные реформы Веймарской Германии и приходит к выводу, что от них мало выиграли профсоюзы, но много — крупные предприниматели, превратившие свои концерны в гигантские картели, контролировавшие экономику и уничтожавшие небольших производителей; Уильям Шеридан Аллен, изучавший приход нацистов к власти на примере Нортхайма — небольшого города в Нижней Саксонии — демонстрирует, что стремление среднего класса контролировать низший городской класс и их политических представителей, Социал-демократическую партию, привело к росту популярности нацистов (а Великая Депрессия подлила масла в огонь).
Все это здорово и интересно, но у меня остались вопросы к Крейгу, о котором говорилось в начале. Это действительно очень изящная точка зрения - отмотать мировую историю до XVIII века и там-то найти ответы на все проклятые вопросы. В другой своей книге Крейг и вовсе писал о Гитлере так:
«Адольф Гитлер был sui generis, силой без реального исторического прошлого ..., устремленной к завоеванию власти для своего собственного удовлетворения и к уничтожению людей, существование которых было для него оскорблением и чье уничтожение было бы его триумфом и торжеством».
Это очень увлекательно — думать, что рационализм Просвещения служит эдаким предохранителем от безумия романтизма, но как с такой точкой зрения можно всерьез соглашаться не представляю. Я даже не буду говорить о том, какой политический бардак устроили рациональные и просвещенные организаторы Французской революции и куда их вынесла волна политической жестокости. Это все и так ясно. Но ведь и XIX, и уж тем более XX век наглядно продемонстрировал, что те, кто всерьез воспринял Разум, Просвещение и Материализм могут построить мир не менее чудовищный, чем тот, что был порожден фантазией германского романтизма. Примеров так много: от Ленина и большевиков, людей предельно материалистичных, до камбоджийских коммунистов, ведомых Пол Потом — человеком, восхищавшимся Руссо. С другой стороны, романтический итальянский фашизм в шкале насилия совсем не дотягивал до стандартов Нацистской Германии.
Напоминаю, что у этого канала есть чат — @chatanddocs
Там можно обсудить проблемы очень широкого диапазона — от истории Финляндии и литературы эпохи Просвещения до феминизма и проблем преподавания русской истории. Заходите!
Там можно обсудить проблемы очень широкого диапазона — от истории Финляндии и литературы эпохи Просвещения до феминизма и проблем преподавания русской истории. Заходите!
Forwarded from Чапаев
В 1929 году в Америку прибыло трио советских кинематографистов-соратников — Сергей Эйзенштейн, Григорий Александров и Эдуард Тиссэ. В США их пригласила компания «Парамаунт», которая вынашивала планы совместной работы с Эйзенштейном. Планы остались только планами, но эта поездка оказала самое серьезное влияние на Григория Александрова, очарованного американским кинематографом. В Америке он во второй раз встретился с Дугласом Фербенксом и Мэри Пикфорд, а также познакомился с Чарли Чаплиным, с котором в последствии встретится еще не раз.
О влиянии Голливуда на Григория Александрова — текст Марка Кушнирова — https://chapaev.media/articles/2560
«Григорий Васильевич никогда не скрывал, что самым сильным и плодотворным впечатлением от Голливуда стал для него именно Чаплин. Тот пребывал тогда на гребне удачи — в самом расцвете своего обаяния, и все невольно тянулись к нему. Со своей стороны, Чарли Чаплин проявил к „русским гостям“ максимальное дружелюбие и любопытство. Они коротко сошлись — вместе гуляли, играли в теннис, купались на знаменитом калифорнийском пляже, катались на шлюпке, смотрели фильмы. Часами просиживали в его „деловом особняке“ — иногда с вечера до рассвета. Он пригласил их к себе в студию. Несколько дней они наблюдали его „в деле“ — на площадке, в просмотровом зале. Он снимал тогда одну из величайших своих картин — „Огни большого города“.»
О влиянии Голливуда на Григория Александрова — текст Марка Кушнирова — https://chapaev.media/articles/2560
«Григорий Васильевич никогда не скрывал, что самым сильным и плодотворным впечатлением от Голливуда стал для него именно Чаплин. Тот пребывал тогда на гребне удачи — в самом расцвете своего обаяния, и все невольно тянулись к нему. Со своей стороны, Чарли Чаплин проявил к „русским гостям“ максимальное дружелюбие и любопытство. Они коротко сошлись — вместе гуляли, играли в теннис, купались на знаменитом калифорнийском пляже, катались на шлюпке, смотрели фильмы. Часами просиживали в его „деловом особняке“ — иногда с вечера до рассвета. Он пригласил их к себе в студию. Несколько дней они наблюдали его „в деле“ — на площадке, в просмотровом зале. Он снимал тогда одну из величайших своих картин — „Огни большого города“.»
Чапаев
Голливуд по-советски
О влиянии американского кино на творчество Александрова