Дональд Трамп расплачивается за свою неуёмно-амбициозную повестку последних по-лутора лет, которая в большинстве случаев не реализовалась. Перед midterm elections (3 ноября) Трамп, что вполне ожидаемо, становится смирнее.
1.По Гренландии заключили абсолютно пустое соглашение, которое никак не мешает ЕС («присоединил как бы, ну а что?»).
2.С Ираном Трамп отчаянно пытается договориться, но Тегеран ему ничего не простит. Хуситы — последний козырь Ирана, они его достали. Перед ноябрьскими выборами стоит ждать ещё сюрпризов.
3.Военный конфликт в Украине не закончен, но Трамп вынужден что-то изображать. Москва ему помогает, Киев вынужден подыгрывать. Энергетическое перемирие — это максимум, что может быть, но и оно очень нужно Трампу, прежде всего чтобы снизить цены на топливо в США. Вероятность этого, впрочем, невелика.
4.Средняя цена бензина в США — выше 4,40 $ за галлон. Это максимум за год и больше, чем в любой предвыборный период последних циклов. Дизель 14 сентября дошёл до 6,23 $ за галлон. Это топит и Трампа, и всех республиканцев. Сам Трамп в начале сентября признал, что цены не упадут до «сразу после» выборов, а рост назвал «небольшим сбоем». Ну конечно, «очень небольшой сбой». А что ещё он может сказать?
5.В США приехал Си Цзиньпин: главный соперник показывает, что не собирается топить Трампа. В нынешних условиях это выглядит как помощь. Трамп на радостях приехал в аэропорт встречать Си («к чёрту этот протокол»).
6.В ближайшие дни Трамп будет рассказывать о фантастическом пакете догово-рённостей: взаимное снятие пошлин с товаров на 30 млрд долларов, продление торгового пе-ремирия, закупки сои и самолётов Boeing. Словом, всё будет супер («Я ж – великий суперпре-зидент»).
7.Социология величие Трампа что-то не подтверждает («какая-то дурацкая наука, её бы отменить»). По данным Reuters/Ipsos (23.09), у Трампа 32% одобрения — минимум за всю карьеру. Лишь 17% одобряют его действия в отношении стоимости жизни. А ведь Трамп обещал беспрецедентный рост экономики.
8.Абсолютное большинство (63%), по опросу Strength in Numbers/Verasight, не одобряют деятельность Трампа («Вот глупцы!»). Одобрение Трампа среди республиканцев за неделю упало с 82% до 73% (Reuters/Ipsos). Бегемот Трамп тянет на дно собственный корабль — Республиканскую партию.
9.Избирателей больше всего (38%) волнует рост цен, но у Трампа для них пока есть только слащавая риторика.
10.На абстрактный вопрос социологов («будь они неладны») «За какую партию про-голосуете на выборах в Конгресс?» демократы ведут на 10 пунктов среди вероятных избирате-лей (52 на 42). В средних показателях агрегаторов перевес демократов — 6–9 пунктов. Демократы опережают по доверию в 10 темах из 13. Впервые за долгое время они сравнялись с рес-публиканцами даже по иммиграции, хотя раньше отставали на 12 пунктов.
11.По Палате представителей картина такая: сейчас 220 республиканцев против 215 демократов. Демократам нужно отыграть 5 мест, прогнозы дают им от 20 до 35. Шансы рес-публиканцев сохранить палату очень низкие («Математику можно отменить? Нет, похоже, нельзя», — думает восьмидесятилетний супергерой).
12.В Сенате сейчас 53 республиканца против 47 демократов, демократам нужно отыграть четыре места. Прогнозы — от ничьей со слабым перевесом демократов до их уверен-ной победы. Среди спорных штатов называют Техас, Огайо, Аляску и Мичиган.
13.Букмекеры («и вы тоже, предатели!»): демократы берут обе палаты — 66% (это грозит Трампу импичментом). Палата у демократов, Сенат у республиканцев — 27%. Республиканцы сохраняют обе палаты — 8%. Последнее возможно, если Трамп в октябре раздаст американ-цам все свои активы (шутка).
14.Вывод. Трамп уже понял, что потерял часть рычагов управления, и постепенно подтирает за собой, изображая достижение целей (как с Гренландией). Только Тегеран ему не простит, и американские избиратели тоже. Покуражился почти два года — и хватит. После ноя оч Трамп будет отбиваться от внутриамериканских оппонентов, и возможности для активной внешней политики у него резко сократятся.
1.По Гренландии заключили абсолютно пустое соглашение, которое никак не мешает ЕС («присоединил как бы, ну а что?»).
2.С Ираном Трамп отчаянно пытается договориться, но Тегеран ему ничего не простит. Хуситы — последний козырь Ирана, они его достали. Перед ноябрьскими выборами стоит ждать ещё сюрпризов.
3.Военный конфликт в Украине не закончен, но Трамп вынужден что-то изображать. Москва ему помогает, Киев вынужден подыгрывать. Энергетическое перемирие — это максимум, что может быть, но и оно очень нужно Трампу, прежде всего чтобы снизить цены на топливо в США. Вероятность этого, впрочем, невелика.
4.Средняя цена бензина в США — выше 4,40 $ за галлон. Это максимум за год и больше, чем в любой предвыборный период последних циклов. Дизель 14 сентября дошёл до 6,23 $ за галлон. Это топит и Трампа, и всех республиканцев. Сам Трамп в начале сентября признал, что цены не упадут до «сразу после» выборов, а рост назвал «небольшим сбоем». Ну конечно, «очень небольшой сбой». А что ещё он может сказать?
5.В США приехал Си Цзиньпин: главный соперник показывает, что не собирается топить Трампа. В нынешних условиях это выглядит как помощь. Трамп на радостях приехал в аэропорт встречать Си («к чёрту этот протокол»).
6.В ближайшие дни Трамп будет рассказывать о фантастическом пакете догово-рённостей: взаимное снятие пошлин с товаров на 30 млрд долларов, продление торгового пе-ремирия, закупки сои и самолётов Boeing. Словом, всё будет супер («Я ж – великий суперпре-зидент»).
7.Социология величие Трампа что-то не подтверждает («какая-то дурацкая наука, её бы отменить»). По данным Reuters/Ipsos (23.09), у Трампа 32% одобрения — минимум за всю карьеру. Лишь 17% одобряют его действия в отношении стоимости жизни. А ведь Трамп обещал беспрецедентный рост экономики.
8.Абсолютное большинство (63%), по опросу Strength in Numbers/Verasight, не одобряют деятельность Трампа («Вот глупцы!»). Одобрение Трампа среди республиканцев за неделю упало с 82% до 73% (Reuters/Ipsos). Бегемот Трамп тянет на дно собственный корабль — Республиканскую партию.
9.Избирателей больше всего (38%) волнует рост цен, но у Трампа для них пока есть только слащавая риторика.
10.На абстрактный вопрос социологов («будь они неладны») «За какую партию про-голосуете на выборах в Конгресс?» демократы ведут на 10 пунктов среди вероятных избирате-лей (52 на 42). В средних показателях агрегаторов перевес демократов — 6–9 пунктов. Демократы опережают по доверию в 10 темах из 13. Впервые за долгое время они сравнялись с рес-публиканцами даже по иммиграции, хотя раньше отставали на 12 пунктов.
11.По Палате представителей картина такая: сейчас 220 республиканцев против 215 демократов. Демократам нужно отыграть 5 мест, прогнозы дают им от 20 до 35. Шансы рес-публиканцев сохранить палату очень низкие («Математику можно отменить? Нет, похоже, нельзя», — думает восьмидесятилетний супергерой).
12.В Сенате сейчас 53 республиканца против 47 демократов, демократам нужно отыграть четыре места. Прогнозы — от ничьей со слабым перевесом демократов до их уверен-ной победы. Среди спорных штатов называют Техас, Огайо, Аляску и Мичиган.
13.Букмекеры («и вы тоже, предатели!»): демократы берут обе палаты — 66% (это грозит Трампу импичментом). Палата у демократов, Сенат у республиканцев — 27%. Республиканцы сохраняют обе палаты — 8%. Последнее возможно, если Трамп в октябре раздаст американ-цам все свои активы (шутка).
14.Вывод. Трамп уже понял, что потерял часть рычагов управления, и постепенно подтирает за собой, изображая достижение целей (как с Гренландией). Только Тегеран ему не простит, и американские избиратели тоже. Покуражился почти два года — и хватит. После ноя оч Трамп будет отбиваться от внутриамериканских оппонентов, и возможности для активной внешней политики у него резко сократятся.
👍5😁3
Футурология. «Суверенитет над временем» как социальная практика.
Это концепция левая и левоцентристкая, но есть много сторонников среди консерваторов в западных демократиях. Суть: человек должен сам распоряжаться своим временем, а не отдавать его целиком работе, гаджетам и гонке за эффективностью. Цель — не просто отдыхать больше, а иметь время на то, что делает жизнь живой.
Современные люди живут в «беличьем колесе». Технологии должны были экономить время: письмо вместо поездки, мессенджер вместо письма, но свободного времени стало меньше, потому что вырос объём дел, контактов и ожиданий. Мы бежим всё быстрее, чтобы просто остаться на месте. По Хартмуту Розе, это не личная слабость, а свойство самой системы: экономика и общество держатся только за счёт постоянного роста и ускорения.
Когда всё подчинено скорости и эффективности, мир становится «немым»: работа — функция, люди — контакты, отдых — восстановление сил для работы. Ничто по-настоящему не трогает. Резонанс — противоположное состояние, когда работа, люди, природа, музыка тебе «отвечают» и меняют тебя. Для этого нужно время, которое нельзя сжать, и готовность к тому, что не всё поддаётся контролю.
Кто решает, когда ты доступен: ты, работодатель или приложение? «Суверенитет над временем» — право человека проводить границу: не отвечать на рабочие сообщения начальства вечером, выбирать график, иметь время, которое никому не принадлежит.
Современное общество может сохранять себя, только за счет постоянного роста, ускорения и обновления. Остановка равна кризису. Поэтому ускорение — не чья-то злая воля, а системная логика.
Согласно Розе, главная ошибка модерна — стремление сделать весь мир подконтрольным и доступным. Резонанс рождается именно там, где что-то нельзя контролировать.
«Суверенитет над временем» уже породил ряд политических решений: Во Франции (закон 2017 г.) компании от 50 сотрудников обязаны договориться о правилах отключения, но норма в основном процедурная, санкций мало.
В Испании (2018), Ирландии (2021), Португалии (2021), Португалии (2021) и Онтарио (провинция в Канаде, 2022 г.) законодательно закреплено право работников не отвечать на звонки и письма работодателя вне рабочего времени. Сюда же повестка по сокращению рабочего времени (28, 39 часов, четырехдневная рабочая неделя).
Модерн ассоциируется с высвобождением свободного времени, но эту идею тоже можно легко опошлить. На убыточных предприятиях производятся вынужденные отгулы и неполная занятость. Это мощный удар по демографии (рожать некогда), в Китае вновь обеспокоены этим вопросом. Ответ на это массовая практика тан пин («лежать пластом»). Молодежь впадает в апатию, не гонется за карьерой, квартирой и статусом, работать минимально и жить скромно. Это не протест с требованиями, а тихий выход из гонки.
Запрос на свободное время, суверенное право личности распоряжаться им – один из ключевых гуманитарных запросов современности. Время стало важнейшей привилегией современного человека. Защищённые сотрудники после работы отключаются, незащищённые исполнители работают больше и живут в постоянном напряжении и тревоге.
Тема будет расти вместе с выгоранием, старением и ИИ. Следующий этап — право не только на время, но и на внимание, и главным оппонентом государства станут платформы, а не работодатели.
Это концепция левая и левоцентристкая, но есть много сторонников среди консерваторов в западных демократиях. Суть: человек должен сам распоряжаться своим временем, а не отдавать его целиком работе, гаджетам и гонке за эффективностью. Цель — не просто отдыхать больше, а иметь время на то, что делает жизнь живой.
Современные люди живут в «беличьем колесе». Технологии должны были экономить время: письмо вместо поездки, мессенджер вместо письма, но свободного времени стало меньше, потому что вырос объём дел, контактов и ожиданий. Мы бежим всё быстрее, чтобы просто остаться на месте. По Хартмуту Розе, это не личная слабость, а свойство самой системы: экономика и общество держатся только за счёт постоянного роста и ускорения.
Когда всё подчинено скорости и эффективности, мир становится «немым»: работа — функция, люди — контакты, отдых — восстановление сил для работы. Ничто по-настоящему не трогает. Резонанс — противоположное состояние, когда работа, люди, природа, музыка тебе «отвечают» и меняют тебя. Для этого нужно время, которое нельзя сжать, и готовность к тому, что не всё поддаётся контролю.
Кто решает, когда ты доступен: ты, работодатель или приложение? «Суверенитет над временем» — право человека проводить границу: не отвечать на рабочие сообщения начальства вечером, выбирать график, иметь время, которое никому не принадлежит.
Современное общество может сохранять себя, только за счет постоянного роста, ускорения и обновления. Остановка равна кризису. Поэтому ускорение — не чья-то злая воля, а системная логика.
Согласно Розе, главная ошибка модерна — стремление сделать весь мир подконтрольным и доступным. Резонанс рождается именно там, где что-то нельзя контролировать.
«Суверенитет над временем» уже породил ряд политических решений: Во Франции (закон 2017 г.) компании от 50 сотрудников обязаны договориться о правилах отключения, но норма в основном процедурная, санкций мало.
В Испании (2018), Ирландии (2021), Португалии (2021), Португалии (2021) и Онтарио (провинция в Канаде, 2022 г.) законодательно закреплено право работников не отвечать на звонки и письма работодателя вне рабочего времени. Сюда же повестка по сокращению рабочего времени (28, 39 часов, четырехдневная рабочая неделя).
Модерн ассоциируется с высвобождением свободного времени, но эту идею тоже можно легко опошлить. На убыточных предприятиях производятся вынужденные отгулы и неполная занятость. Это мощный удар по демографии (рожать некогда), в Китае вновь обеспокоены этим вопросом. Ответ на это массовая практика тан пин («лежать пластом»). Молодежь впадает в апатию, не гонется за карьерой, квартирой и статусом, работать минимально и жить скромно. Это не протест с требованиями, а тихий выход из гонки.
Запрос на свободное время, суверенное право личности распоряжаться им – один из ключевых гуманитарных запросов современности. Время стало важнейшей привилегией современного человека. Защищённые сотрудники после работы отключаются, незащищённые исполнители работают больше и живут в постоянном напряжении и тревоге.
Тема будет расти вместе с выгоранием, старением и ИИ. Следующий этап — право не только на время, но и на внимание, и главным оппонентом государства станут платформы, а не работодатели.
👍7🔥4❤2👏2
Современная историософия (философия истории). «Четыре всадника неравенства» Виктора Шайделя.
В последние десятилетия стремительно развивается не только история, но и историософия, дающая методологию для исторического познания. Чтобы не застревать в Шпенглере, Марксе или концепциях постиндустриального общества целесообразно разбирать и новые историософские концепции.
Одна из самых ярких историософских концепций «Великий уравнитель. Насилие и история неравенства от каменного века до XXI в.» (1917 г.), австрийского антиковеда из Стэнфорда Виктора Шайдель.
Шайдель полагает: неравенство — естественное состояние обществ, где есть излишки и государство. Оно растёт, пока его не прервёт катастрофа. За 5 тыс. лет Шайдель находит лишь четыре силы, которые резко сокращали разрыв между богатыми и бедными. Он называет их «четырьмя всадниками» по аналогии с Апокалипсисом.
1.Массовая мобилизационная война. Речь не о любой войне, а о тотальной (Первая и Вторая мировые войны).
2.Преобразующая революция. Это революции, которые силой ликвидируют собственность целого класса: Россия после 1917 г., Китай после 1949-го, Камбоджа. Они уравнивали радикально, но ценой миллионов жертв. Умеренные революции, по Шайделю, уравнивают слабо, так как элиты сохраняют свое влияние.
3. Крах государства/Империй. Когда рушится государство, элиты теряют всё: армию, налоги, защиту собственности. Постепенно, но не сразу формируется новая элита.
4.Смертельная пандемия. Главный пример — Чёрная смерть 1347–1350 годов. Погибла треть или половина населения Европы, рабочих рук стало мало, и реальная зарплата наёмных работников в Западной Европе примерно удвоилась. Земля подешевела, неравенство упало.
Но есть важная деталь: в Восточной Европе элиты ответили закрепощением— «вторым изданием крепостничества». Значит, даже катастрофа уравнивает только там, где элиты не могут силой удержать людей.
Что не работает (или работает слабо):
1.Земельные реформы. Успешны обычно под угрозой насилия: на Тайване и в Южной Корее — под давлением коммунистической угрозы.
2.Экономические кризисы. Обычно дают лишь временный эффект.
3.Демократизация. Сама по себе не снижает неравенство.
4.Образование и технологии. Кривая Кузнеца — теория, что неравенство само снижается с ростом экономики, — не подтверждается в длинной истории.
Все четыре всадника сегодня «спешились»: ядерное оружие и профессиональные армии сделали массовые мобилизационные войны маловероятными; радикальные революции редки; крах богатых государств маловероятен; медицина делает пандемии менее смертоносными.
Поэтому серьёзного выравнивания ждать не стоит. А желать его «через всадников» опасно: цена всегда чудовищна.
Кеннет Шив и Дэвид Стасавидж («Облагая богатых», 2016) показали: война уравнивала не разрушением, а политикой — чувством справедливости «раз бедные воюют, богатые должны платить». Значит, в принципе, это достижимо и без войны.
Другие ученые тоже упрекают Шайделя в том, что он недооценивает по-степенные изменения, однако экспоненциональное развитие ИИ, вместе с секьюритизацией действительно формируют условия для долгого накопления неравенства, и это будут титанические последствия для всей мир-системы.
Сейчас выравнивающих потенциалов практически нет. Никто из доминаторов мир-системы не торопится поделится технологиями («Факел Прометея») с отстающими, но конкуренция США и Китая оставляет некоторые шансы в пользу глобального выравнивания. Но, похоже, в ближайшие десятилетия ждать расцвета эпохи среднего класса не приходится.
В последние десятилетия стремительно развивается не только история, но и историософия, дающая методологию для исторического познания. Чтобы не застревать в Шпенглере, Марксе или концепциях постиндустриального общества целесообразно разбирать и новые историософские концепции.
Одна из самых ярких историософских концепций «Великий уравнитель. Насилие и история неравенства от каменного века до XXI в.» (1917 г.), австрийского антиковеда из Стэнфорда Виктора Шайдель.
Шайдель полагает: неравенство — естественное состояние обществ, где есть излишки и государство. Оно растёт, пока его не прервёт катастрофа. За 5 тыс. лет Шайдель находит лишь четыре силы, которые резко сокращали разрыв между богатыми и бедными. Он называет их «четырьмя всадниками» по аналогии с Апокалипсисом.
1.Массовая мобилизационная война. Речь не о любой войне, а о тотальной (Первая и Вторая мировые войны).
2.Преобразующая революция. Это революции, которые силой ликвидируют собственность целого класса: Россия после 1917 г., Китай после 1949-го, Камбоджа. Они уравнивали радикально, но ценой миллионов жертв. Умеренные революции, по Шайделю, уравнивают слабо, так как элиты сохраняют свое влияние.
3. Крах государства/Империй. Когда рушится государство, элиты теряют всё: армию, налоги, защиту собственности. Постепенно, но не сразу формируется новая элита.
4.Смертельная пандемия. Главный пример — Чёрная смерть 1347–1350 годов. Погибла треть или половина населения Европы, рабочих рук стало мало, и реальная зарплата наёмных работников в Западной Европе примерно удвоилась. Земля подешевела, неравенство упало.
Но есть важная деталь: в Восточной Европе элиты ответили закрепощением— «вторым изданием крепостничества». Значит, даже катастрофа уравнивает только там, где элиты не могут силой удержать людей.
Что не работает (или работает слабо):
1.Земельные реформы. Успешны обычно под угрозой насилия: на Тайване и в Южной Корее — под давлением коммунистической угрозы.
2.Экономические кризисы. Обычно дают лишь временный эффект.
3.Демократизация. Сама по себе не снижает неравенство.
4.Образование и технологии. Кривая Кузнеца — теория, что неравенство само снижается с ростом экономики, — не подтверждается в длинной истории.
Все четыре всадника сегодня «спешились»: ядерное оружие и профессиональные армии сделали массовые мобилизационные войны маловероятными; радикальные революции редки; крах богатых государств маловероятен; медицина делает пандемии менее смертоносными.
Поэтому серьёзного выравнивания ждать не стоит. А желать его «через всадников» опасно: цена всегда чудовищна.
Кеннет Шив и Дэвид Стасавидж («Облагая богатых», 2016) показали: война уравнивала не разрушением, а политикой — чувством справедливости «раз бедные воюют, богатые должны платить». Значит, в принципе, это достижимо и без войны.
Другие ученые тоже упрекают Шайделя в том, что он недооценивает по-степенные изменения, однако экспоненциональное развитие ИИ, вместе с секьюритизацией действительно формируют условия для долгого накопления неравенства, и это будут титанические последствия для всей мир-системы.
Сейчас выравнивающих потенциалов практически нет. Никто из доминаторов мир-системы не торопится поделится технологиями («Факел Прометея») с отстающими, но конкуренция США и Китая оставляет некоторые шансы в пользу глобального выравнивания. Но, похоже, в ближайшие десятилетия ждать расцвета эпохи среднего класса не приходится.
👍8🔥2
Древний Египет. Переходные периоды.
Примерно 30% времени Древний Египет не был единым государством, периоды раздробленности чаще всего называют переходные периоды (intermediate periods). В царских списках (Туринский папирус) и у жреца Манефона (III в. до н. э.) параллельные династии выстроены одна за другой, будто страна всегда была единой, но это не так.
Более чем трехтысячная история Древнего Египта (Древнее, Среднее и Новое царство) разделена, как минимум, тремя переходными периодами раздробленности (XXII–XXI вв. до н.э., XVII–XVI вв. до н.э. и XI–VII вв. до н. э.). Сама формулировка – это взгляд на историю глазами царской идеологии.
Переходные периоды оказались временем расцвета провинций, социальной мобильности и религиозных новшеств, а не «тёмными веками». Суммарно – это ок. 610 лет. Если добавить короткие фазы раздробленности и иноземного владычества в Позднем периоде — выходит около 30% времени Египет в древности не был единым.
1.Усиление номархов (региональных правителей), они стали наследовали должность, держали свои войска и амбары, вели войны с соседями. Номарх Анхтифи из Мо'аллы в надписи хвалится, что кормил свой ном во время голода, когда «весь Египет умирал».
2. Сенусерт III в Среднем царстве сломал власть номархов, и позже раздробленность шла по другим линиям: соперничающие династии и столицы; иноземные правители — гиксосы, ливийцы, нубийцы; храмы: жречество Амона в Фивах стало самостоятельной политической силой. Номархи прежней роли уже не играли.
3.Обьединение почти всегда приходило с юга. Дельта (самая плодородная часть) открыта внешнему миру и чаще попадала под власть чужаков.
4.Ресурсы перераспределились в переходные периоды не через столицу, а на местах (местные амбары, местные хозяйства).
5.Исчезает монументальное царское строительство. Пирамиды и гигантские храмы – это результат сверхцентрализованных государств. В переходные периоды работы и ресурсы остаются в провинции.
6.Торговля не обязательно замирала. При гиксосах Аварис стал крупным торговым портом со связями с Левантом, Кипром и Критом — там нашли минойские фрески.
7.В Третьем периоде крупнейшим экономическим игроком стали храмы. Папирус Харриса I показывает огромные земельные владения храма Амона ещё при Рамсесе III. Отсюда власть фиванских жрецов.
8.Растет мобильность, в надписях появляются «нечес» («малые люди»), простолюдины, выбившиеся наверх своими усилиями (self-made man). Растет слой провинциальной элиты.
9.«Демократизация загробной жизни». В Древнем царстве вечная жизнь с Осирисом считалась привилегией царя (Тексты пирамид). В Первом переходном похожие тексты пишут на гробах знати и чиновников (Тексты саркофагов). Бессмертие становится доступно многим, культ Осириса распространяется широко.
10.Во Втором периоде в Дельте смешиваются египтяне и азиаты. Гиксосы приносят коня и колесницу, сложносоставной лук, новые приёмы обработки бронзы. Потом Новое царство использует их для строительства империи.
11.В Третьем периоде ливийская военная знать живёт родоплеменными структурами: генеалогии, родовые союзы. Возникает военная аристократия.
12.Провинциальное искусство — грубее столичного, но самобытно. Появляются раз-мышления о природе власти: «Поучение Мерикара» говорит об ответственности царя перед людьми и богами.
13.Сильные «пессимистические» тексты созданы уже в Среднем царстве, но осмысляют опыт распада: «Разговор разочарованного со своим Ба» (огрубляя: со своей душой), «Речения Ипувера». Кризис рождает рефлексию и интеллектуальный прогресс.
14. Гиксосы берут египетские титулы и письменность. Ливийцы правят в египетских формах. Нубийцы выступают ревностнее египтян в почитании Амона. Культура поглощает завоевателей.
Единое государство распадалось, но цивилизация сохранялась, потому что держалась на реке, вере, храмах и культуре. Ключевой была способность сохранять уникальную культуру и синтезировать лучшие достижения чужаков. Это и определило долговечность египетской цивилизации.
Примерно 30% времени Древний Египет не был единым государством, периоды раздробленности чаще всего называют переходные периоды (intermediate periods). В царских списках (Туринский папирус) и у жреца Манефона (III в. до н. э.) параллельные династии выстроены одна за другой, будто страна всегда была единой, но это не так.
Более чем трехтысячная история Древнего Египта (Древнее, Среднее и Новое царство) разделена, как минимум, тремя переходными периодами раздробленности (XXII–XXI вв. до н.э., XVII–XVI вв. до н.э. и XI–VII вв. до н. э.). Сама формулировка – это взгляд на историю глазами царской идеологии.
Переходные периоды оказались временем расцвета провинций, социальной мобильности и религиозных новшеств, а не «тёмными веками». Суммарно – это ок. 610 лет. Если добавить короткие фазы раздробленности и иноземного владычества в Позднем периоде — выходит около 30% времени Египет в древности не был единым.
1.Усиление номархов (региональных правителей), они стали наследовали должность, держали свои войска и амбары, вели войны с соседями. Номарх Анхтифи из Мо'аллы в надписи хвалится, что кормил свой ном во время голода, когда «весь Египет умирал».
2. Сенусерт III в Среднем царстве сломал власть номархов, и позже раздробленность шла по другим линиям: соперничающие династии и столицы; иноземные правители — гиксосы, ливийцы, нубийцы; храмы: жречество Амона в Фивах стало самостоятельной политической силой. Номархи прежней роли уже не играли.
3.Обьединение почти всегда приходило с юга. Дельта (самая плодородная часть) открыта внешнему миру и чаще попадала под власть чужаков.
4.Ресурсы перераспределились в переходные периоды не через столицу, а на местах (местные амбары, местные хозяйства).
5.Исчезает монументальное царское строительство. Пирамиды и гигантские храмы – это результат сверхцентрализованных государств. В переходные периоды работы и ресурсы остаются в провинции.
6.Торговля не обязательно замирала. При гиксосах Аварис стал крупным торговым портом со связями с Левантом, Кипром и Критом — там нашли минойские фрески.
7.В Третьем периоде крупнейшим экономическим игроком стали храмы. Папирус Харриса I показывает огромные земельные владения храма Амона ещё при Рамсесе III. Отсюда власть фиванских жрецов.
8.Растет мобильность, в надписях появляются «нечес» («малые люди»), простолюдины, выбившиеся наверх своими усилиями (self-made man). Растет слой провинциальной элиты.
9.«Демократизация загробной жизни». В Древнем царстве вечная жизнь с Осирисом считалась привилегией царя (Тексты пирамид). В Первом переходном похожие тексты пишут на гробах знати и чиновников (Тексты саркофагов). Бессмертие становится доступно многим, культ Осириса распространяется широко.
10.Во Втором периоде в Дельте смешиваются египтяне и азиаты. Гиксосы приносят коня и колесницу, сложносоставной лук, новые приёмы обработки бронзы. Потом Новое царство использует их для строительства империи.
11.В Третьем периоде ливийская военная знать живёт родоплеменными структурами: генеалогии, родовые союзы. Возникает военная аристократия.
12.Провинциальное искусство — грубее столичного, но самобытно. Появляются раз-мышления о природе власти: «Поучение Мерикара» говорит об ответственности царя перед людьми и богами.
13.Сильные «пессимистические» тексты созданы уже в Среднем царстве, но осмысляют опыт распада: «Разговор разочарованного со своим Ба» (огрубляя: со своей душой), «Речения Ипувера». Кризис рождает рефлексию и интеллектуальный прогресс.
14. Гиксосы берут египетские титулы и письменность. Ливийцы правят в египетских формах. Нубийцы выступают ревностнее египтян в почитании Амона. Культура поглощает завоевателей.
Единое государство распадалось, но цивилизация сохранялась, потому что держалась на реке, вере, храмах и культуре. Ключевой была способность сохранять уникальную культуру и синтезировать лучшие достижения чужаков. Это и определило долговечность египетской цивилизации.
👍9🔥3❤2
В выходные. Нидерланды Нового времени. Гильдия «Старый арбалет» в Антверпене.
Текст построен вокруг интересной картины, которая сейчас находится в Эрмитаже. Широко известен «Ночной дозор» (Рембрандт, 1642 г.), эта в том же жанре. Фактически, все это проплаченный пиар того времени, рота амстердамских аркебузиров заказывает картину, каждый платит за себя, люди прославились.
Рембрандт подошел к исполнению стандартного для того времени заказа нетривиально, вокруг картины масса историй и слухов (о недовольстве и иронии над заказчиками), однако она стала шедевром.
Давид Тенирс Младший (1610-1690 гг.) сам состоял в гильдии, выполнил на год позже «Ночного дозора» заказ стандартно, не создал шедевр, но откупился таким образом от обязанности несения службы (и хождения в ночные дозоры для охраны города). Пиар гильдии удался: он продолжает работать многие века.
Изображено не установленное, но явно торжественное действо на Гроте Маркт (Grote Markt, Большая площадь). Слева ратуша, справа гильдейские дома.
Текст построен вокруг интересной картины, которая сейчас находится в Эрмитаже. Широко известен «Ночной дозор» (Рембрандт, 1642 г.), эта в том же жанре. Фактически, все это проплаченный пиар того времени, рота амстердамских аркебузиров заказывает картину, каждый платит за себя, люди прославились.
Рембрандт подошел к исполнению стандартного для того времени заказа нетривиально, вокруг картины масса историй и слухов (о недовольстве и иронии над заказчиками), однако она стала шедевром.
Давид Тенирс Младший (1610-1690 гг.) сам состоял в гильдии, выполнил на год позже «Ночного дозора» заказ стандартно, не создал шедевр, но откупился таким образом от обязанности несения службы (и хождения в ночные дозоры для охраны города). Пиар гильдии удался: он продолжает работать многие века.
Изображено не установленное, но явно торжественное действо на Гроте Маркт (Grote Markt, Большая площадь). Слева ратуша, справа гильдейские дома.
👍6
Продолжение про Антверпен на заре Нового времени.
Антверпен в XVI-XVII вв. входил в герцогство Брабант – это одна из провинций Испанских Нидерландов (совр. Бельгия). Все Нидерланды того времени интересны своими социальными и технологическими инновациями. Одна из них была эстетической, наряду с любовью к тюльпанам, которая доходила до безумства. Фламанды воспитали в себе вкус к живописи. Картины стали частью интерьера большинства буржуазных домов и, уж тем более, гильдий (совр. аналог корпорации), офисы которых были в центре города (это видно и в совр. Антверпене, и в Брюсселе и много где еще).
В тот же период из-за производства сыров и молочных изделий фламандцы начали культивировать в своих домах чистоту, что разительно отличало их от средневековых порядков.
В период написания картины Антверпен (центр испанского владычества в Нидерландах того времени) уже полвека жил после серии ударов, которые отняли у него главное – выход к морю и торговлю.
В 1576 г. взбунтовавшиеся испанские солдаты разграбили город («Испанская ярость»), погибли тысячи жителей. Купцы перестали считать Антверпен безопасным местом для денег. Город после осады испанцы вернули под контроль, но многие пассионарные люди стали релокантами (купцы, банкиры, ремесленники и печатники) уехали, в основном в Амстердам.
Между городами всего 180 км., но путь водой занимал 2-4 дня в те времена. На кораблях можно было перевести имущество и технологии. Утрата пассионарного актива дорого стоила Антверпену, но он восстановился.
В конце XVI в. население Антверпена сократилось примерно в два раза, голландцы перекрыли устье реки, и порт, ради которого и существовал Антверпен, он лишился выхода к морю. Мюнстерский мир 1648 г. закрепил это на пол-тора века.
Испанская корона несколько раз объявляла банкротство, и антверпенские банкиры теряли огромные деньги. Люди и капиталы из Антверпена помогли Амстердаму стать новым центром мировой торговли. Ко времени написания картины Ост-Индская компания (1602 г.) и Амстердамский банк (1609 г.) генерировали сверхприбыль десятилетиями, а антверпенцы оставались под испанцами. Чтили «традиции» и вынуждены были принимать ценности иерархии.
Испанские Нидерланды воевали с голландцами, а с 1635 г. и с Францией. Вечная (но не слишком интенсивная) война (в угоду чужому монарху) истощала Антверпен, Брюссель и другие города. Антверпен переключился на роскошь (ювелирное дело), книгопечатание и живопись. Тем не менее, вырваться на свободу не смог и стремительно отставал от Голландии и других нидерландских провинций, которые смогли обрести свободу.
Гильдии в то время были очень важны для сословного общества. «Мы – уважаемые люди города» и на картине Тенерса корпоративное «фото» этих лучших людей.
Гильдии в те времена были важной частью местного самоуправления. Даже Антверпен при Габсбургах обладал значительным самоуправлением: бургомистры и эшевены определяли очень многое. Гильдии подчинялись городскому магистрату и суверену (королю Испании), как герцогу Брабанта. Только с 1567 г. над блестящим и очень красивым Антверпеном возвышалась цитадель с гарнизоном, автономия была ограничена. И это было очевидно на повседневном уровне каждому жителю города.
На картине изображена гильдия лояльная испанской короне, они хранили городскую гордость и традиции подчинения иноземцам, не претендовали на политическую субьектность, но тешили свое самолюбие статусом.
В отличие от них изображенные на картине «Ночной дозор» амстердамские аркебузиры – люди независимого государства, которое очень быстро стали передовым для своего время и выступило источником технологических и социальных инноваций, о которых мы еще поговорим отдельно.
Антверпен в XVI-XVII вв. входил в герцогство Брабант – это одна из провинций Испанских Нидерландов (совр. Бельгия). Все Нидерланды того времени интересны своими социальными и технологическими инновациями. Одна из них была эстетической, наряду с любовью к тюльпанам, которая доходила до безумства. Фламанды воспитали в себе вкус к живописи. Картины стали частью интерьера большинства буржуазных домов и, уж тем более, гильдий (совр. аналог корпорации), офисы которых были в центре города (это видно и в совр. Антверпене, и в Брюсселе и много где еще).
В тот же период из-за производства сыров и молочных изделий фламандцы начали культивировать в своих домах чистоту, что разительно отличало их от средневековых порядков.
В период написания картины Антверпен (центр испанского владычества в Нидерландах того времени) уже полвека жил после серии ударов, которые отняли у него главное – выход к морю и торговлю.
В 1576 г. взбунтовавшиеся испанские солдаты разграбили город («Испанская ярость»), погибли тысячи жителей. Купцы перестали считать Антверпен безопасным местом для денег. Город после осады испанцы вернули под контроль, но многие пассионарные люди стали релокантами (купцы, банкиры, ремесленники и печатники) уехали, в основном в Амстердам.
Между городами всего 180 км., но путь водой занимал 2-4 дня в те времена. На кораблях можно было перевести имущество и технологии. Утрата пассионарного актива дорого стоила Антверпену, но он восстановился.
В конце XVI в. население Антверпена сократилось примерно в два раза, голландцы перекрыли устье реки, и порт, ради которого и существовал Антверпен, он лишился выхода к морю. Мюнстерский мир 1648 г. закрепил это на пол-тора века.
Испанская корона несколько раз объявляла банкротство, и антверпенские банкиры теряли огромные деньги. Люди и капиталы из Антверпена помогли Амстердаму стать новым центром мировой торговли. Ко времени написания картины Ост-Индская компания (1602 г.) и Амстердамский банк (1609 г.) генерировали сверхприбыль десятилетиями, а антверпенцы оставались под испанцами. Чтили «традиции» и вынуждены были принимать ценности иерархии.
Испанские Нидерланды воевали с голландцами, а с 1635 г. и с Францией. Вечная (но не слишком интенсивная) война (в угоду чужому монарху) истощала Антверпен, Брюссель и другие города. Антверпен переключился на роскошь (ювелирное дело), книгопечатание и живопись. Тем не менее, вырваться на свободу не смог и стремительно отставал от Голландии и других нидерландских провинций, которые смогли обрести свободу.
Гильдии в то время были очень важны для сословного общества. «Мы – уважаемые люди города» и на картине Тенерса корпоративное «фото» этих лучших людей.
Гильдии в те времена были важной частью местного самоуправления. Даже Антверпен при Габсбургах обладал значительным самоуправлением: бургомистры и эшевены определяли очень многое. Гильдии подчинялись городскому магистрату и суверену (королю Испании), как герцогу Брабанта. Только с 1567 г. над блестящим и очень красивым Антверпеном возвышалась цитадель с гарнизоном, автономия была ограничена. И это было очевидно на повседневном уровне каждому жителю города.
На картине изображена гильдия лояльная испанской короне, они хранили городскую гордость и традиции подчинения иноземцам, не претендовали на политическую субьектность, но тешили свое самолюбие статусом.
В отличие от них изображенные на картине «Ночной дозор» амстердамские аркебузиры – люди независимого государства, которое очень быстро стали передовым для своего время и выступило источником технологических и социальных инноваций, о которых мы еще поговорим отдельно.
👍8❤1
Давно, много лет назад, бывал в Антверпене. Туннель Св. Анны под Шельдой (Sint-Annatunnel) —примечательное сооружение. Атмосфера в нем постапокалиптическая, а само сооружение очень удобно. От центра города до спальных районов 7-8 мин пешком. Можно и на велосипеде.
👍6❤3🤔1
В выходные. «Ёжик в тумане»: советская притча-мультфильм об оставшемся один на один с неопределенностью и не потерявшим себя. Стоицизм советской мультипликации.
Мультфильм Юрия Норштейна по сказке Сергея Козлова вышел на «Союзмультфильме» в 1975 г. Десять минут, почти без событий, туман, выстроенный слоями кальки на стекле.
В 2003 г. на международном опросе аниматоров и критиков в Токио (Япония) его назвали лучшим анимационным фильмом всех времён. Для детской сказки это странно, а для философской притчи — закономерно.
Если советский Винни-Пух — это стратегия весёлого выживальщика в сообществе, где по правилам вообще не выжить, то Ёжик — это стратегия частного человека, который выживает не хитростью, а внутренней устойчивостью. В мире Норштейна тоже нет демиурга (Бога) и нет коллектива: Ежик (Человек) один на один с неопределённостью (туман).
Ёжик идёт к Медвежонку пить чай с малиновым вареньем и считать звёзды. По дороге он видит в тумане белую Лошадь и сворачивает с пути, чтобы узнать, каково ей там.
Знакомый мир мгновенно становится чужим: деревья превращаются в великанов, звуки — в угрозу. Туман на социологический язык переводится как неопределённость, когда привычные ориентиры исчезают, а будущее не просматривается дальше вытянутой руки.
Экзистенциальный выбор Ёжика — любопытство, оно сильнее страха. Он мог бы идти к чаю по прямой, но сходит с дороги ради вопроса, у которого нет практической пользы. Это жест интеллигента-созерцателя, для которого понимание важнее комфорта: он не слишком большой и уже чуть надоел, этот комфорт (годы застоя).
Ёжик. Частный человек с богатой внутренней жизнью. Не герой и не трикстер, а наблюдатель. Его сила — не в действии, а в способности сохранять себя внутри хаоса.
Медвежонок. Дом, дружба, самовар, повседневная норма. Он ждёт и волнуется, кричит в туман. Точка возврата, без которой путь теряет смысл.
Филин. Чужой, насмешливый и равнодушный. Таких вокруг больше чем Медвежат. Филин повторяет за Ёжиком, но не помогает. Образ среды, которая наблюдает, но не участвует. Отчуждена, атомизирована, без эмпатии (но с любопытством и желанием получить опыт на проблемах других).
Собака и невидимый «кто-то» в реке. Самые важные персонажи. Собака возвращает потерянный узелок, а неизвестный из реки выносит Ёжика на берег. Помощь приходит от тех, кого не знаешь и даже не видишь. Это горизонтальные связи, антиатомизм и авторский призыв не замыкаться в себе. В тумане выживают не благодаря системе, а благодаря незнакомым людям.
Лошадь. Недостижимое. То, ради чего стоит сойти с пути, но что нельзя до конца понять или присвоить. Мечта. Многие и не мечтают в тумане.
Кульминация — падение в реку. Ёжик понимает, что сам не выберется, и решает отдаться течению. Это чистый стоицизм, amor fati: различать, что зависит от тебя, а что нет, и не тратить силы на борьбу с неподвластным. Парадоксально, но именно принятие приводит к спасению.
В финале Ёжик сидит с Медвежонком, пьёт чай, но думает о Лошади. Пережитый туман изменил его. Часть мира навсегда осталась непознанной — и в этом не поражение, а источник экзистенциального смысла.
Советский Винни-Пух учит, как выжить среди людей. Ёжик — как не потерять себя, когда не видно дороги. Первый — про социальную смекалку, второй — про внутреннюю свободу, горизонтальным связям и мужество неопределённости. Возможно, поэтому его пересматривают взрослые чаще, чем дети. И, полагаю, именно поэтому этот странный, но очень самобытный (как говорили в СССР интеллигенты) мультфильм остается любимым для очень многих людей.
Мультфильм Юрия Норштейна по сказке Сергея Козлова вышел на «Союзмультфильме» в 1975 г. Десять минут, почти без событий, туман, выстроенный слоями кальки на стекле.
В 2003 г. на международном опросе аниматоров и критиков в Токио (Япония) его назвали лучшим анимационным фильмом всех времён. Для детской сказки это странно, а для философской притчи — закономерно.
Если советский Винни-Пух — это стратегия весёлого выживальщика в сообществе, где по правилам вообще не выжить, то Ёжик — это стратегия частного человека, который выживает не хитростью, а внутренней устойчивостью. В мире Норштейна тоже нет демиурга (Бога) и нет коллектива: Ежик (Человек) один на один с неопределённостью (туман).
Ёжик идёт к Медвежонку пить чай с малиновым вареньем и считать звёзды. По дороге он видит в тумане белую Лошадь и сворачивает с пути, чтобы узнать, каково ей там.
Знакомый мир мгновенно становится чужим: деревья превращаются в великанов, звуки — в угрозу. Туман на социологический язык переводится как неопределённость, когда привычные ориентиры исчезают, а будущее не просматривается дальше вытянутой руки.
Экзистенциальный выбор Ёжика — любопытство, оно сильнее страха. Он мог бы идти к чаю по прямой, но сходит с дороги ради вопроса, у которого нет практической пользы. Это жест интеллигента-созерцателя, для которого понимание важнее комфорта: он не слишком большой и уже чуть надоел, этот комфорт (годы застоя).
Ёжик. Частный человек с богатой внутренней жизнью. Не герой и не трикстер, а наблюдатель. Его сила — не в действии, а в способности сохранять себя внутри хаоса.
Медвежонок. Дом, дружба, самовар, повседневная норма. Он ждёт и волнуется, кричит в туман. Точка возврата, без которой путь теряет смысл.
Филин. Чужой, насмешливый и равнодушный. Таких вокруг больше чем Медвежат. Филин повторяет за Ёжиком, но не помогает. Образ среды, которая наблюдает, но не участвует. Отчуждена, атомизирована, без эмпатии (но с любопытством и желанием получить опыт на проблемах других).
Собака и невидимый «кто-то» в реке. Самые важные персонажи. Собака возвращает потерянный узелок, а неизвестный из реки выносит Ёжика на берег. Помощь приходит от тех, кого не знаешь и даже не видишь. Это горизонтальные связи, антиатомизм и авторский призыв не замыкаться в себе. В тумане выживают не благодаря системе, а благодаря незнакомым людям.
Лошадь. Недостижимое. То, ради чего стоит сойти с пути, но что нельзя до конца понять или присвоить. Мечта. Многие и не мечтают в тумане.
Кульминация — падение в реку. Ёжик понимает, что сам не выберется, и решает отдаться течению. Это чистый стоицизм, amor fati: различать, что зависит от тебя, а что нет, и не тратить силы на борьбу с неподвластным. Парадоксально, но именно принятие приводит к спасению.
В финале Ёжик сидит с Медвежонком, пьёт чай, но думает о Лошади. Пережитый туман изменил его. Часть мира навсегда осталась непознанной — и в этом не поражение, а источник экзистенциального смысла.
Советский Винни-Пух учит, как выжить среди людей. Ёжик — как не потерять себя, когда не видно дороги. Первый — про социальную смекалку, второй — про внутреннюю свободу, горизонтальным связям и мужество неопределённости. Возможно, поэтому его пересматривают взрослые чаще, чем дети. И, полагаю, именно поэтому этот странный, но очень самобытный (как говорили в СССР интеллигенты) мультфильм остается любимым для очень многих людей.
❤30👏6💯5👍4
Тарифы ЖКХ с 1 октября 2026 г. вырастут, официально на 9,9-11%, в реальности примерно 93 млн россиян будут платить выше среднестатистических процентов (в реальности +12% и выше).
Повестка будет актуальная в ноябре, когда будут приходить платежи с увеличенной стоимостью на несколько тысяч руб. на каждую квартиру.
Правительство утверждает для каждого региона предельный индекс – потолок роста совокупного платежа. Официальные «около 9,9%» — это прогнозный средний рост платежей по стране, а не среднее из региональных потолков.
В Москве и Санкт-Петербурге индексация тарифов составит 14-15%, а в Чукотке и Хакасии – 8-9%. Средняя температура вырисовывается (единица анализа – субьект федерации), но, если взять численность населения в субъектах федерации будет другая арифметика.
Простое среднее по регионам показывает, что рост будет в среднем на 12,0 %, но это опять-таки средняя температура. С учетом численности населения (в Москве и Санкт-Петербурге живет в тридцать три раза больше, чем на Чукотке и Хакасии людей) – 12,7%. Повышения выше 11% будут для 80-93 млн россиян.
Платежки вырастут на несколько тысяч рублей. Дальше планируется высокая динамика. 2027 год: +11% с 1 июля (прогноз Минэкономразвития от 24 сентября), 2028 г. +8,6%, 2029 год: +7,6%, но так далеко мало кто заглядывает.
По данным «Независимой газеты» накопленным итогом за 2025-2029 гг. станет ок. 60% роста, прогнозная инфляция на этот период ок. 27% (официальные цифры), а рост ВВП ок. 7,5% (официальные цифры).
Вывод очевиден: официальные средние показатели роста индексации занижены, с учетом реальной численности населения субъектов федерации картина иная, но это не главное.
Критический износ в системе ЖКХ нарастает в регионах. Прежде всего на уровне социальности – региональная периферия, но и в мегаполисах тоже – Волгоград, Новосибирск и т.д. На уровне общественных настроений, впервые за долгие годы, есть опасения зимы, из-за известных событий.
Пока это лишь артефакт общественных настроений, но пристальный взгляд в систему ЖКХ показывает, что фундамент, мягко говоря, некрепкий, а накачивать его деньгами за счет увеличения тарифов нельзя бесконечно. Хотя сейчас именно такая политика и она, безусловно, усилит запрос на борьбу с коррупцией в системе ЖКХ, вокруг которого будет шириться «Байкал недовольства» (большое озеро, но пока еще не море) уже в течении ближайшие месяцы.
Повестка будет актуальная в ноябре, когда будут приходить платежи с увеличенной стоимостью на несколько тысяч руб. на каждую квартиру.
Правительство утверждает для каждого региона предельный индекс – потолок роста совокупного платежа. Официальные «около 9,9%» — это прогнозный средний рост платежей по стране, а не среднее из региональных потолков.
В Москве и Санкт-Петербурге индексация тарифов составит 14-15%, а в Чукотке и Хакасии – 8-9%. Средняя температура вырисовывается (единица анализа – субьект федерации), но, если взять численность населения в субъектах федерации будет другая арифметика.
Простое среднее по регионам показывает, что рост будет в среднем на 12,0 %, но это опять-таки средняя температура. С учетом численности населения (в Москве и Санкт-Петербурге живет в тридцать три раза больше, чем на Чукотке и Хакасии людей) – 12,7%. Повышения выше 11% будут для 80-93 млн россиян.
Платежки вырастут на несколько тысяч рублей. Дальше планируется высокая динамика. 2027 год: +11% с 1 июля (прогноз Минэкономразвития от 24 сентября), 2028 г. +8,6%, 2029 год: +7,6%, но так далеко мало кто заглядывает.
По данным «Независимой газеты» накопленным итогом за 2025-2029 гг. станет ок. 60% роста, прогнозная инфляция на этот период ок. 27% (официальные цифры), а рост ВВП ок. 7,5% (официальные цифры).
Вывод очевиден: официальные средние показатели роста индексации занижены, с учетом реальной численности населения субъектов федерации картина иная, но это не главное.
Критический износ в системе ЖКХ нарастает в регионах. Прежде всего на уровне социальности – региональная периферия, но и в мегаполисах тоже – Волгоград, Новосибирск и т.д. На уровне общественных настроений, впервые за долгие годы, есть опасения зимы, из-за известных событий.
Пока это лишь артефакт общественных настроений, но пристальный взгляд в систему ЖКХ показывает, что фундамент, мягко говоря, некрепкий, а накачивать его деньгами за счет увеличения тарифов нельзя бесконечно. Хотя сейчас именно такая политика и она, безусловно, усилит запрос на борьбу с коррупцией в системе ЖКХ, вокруг которого будет шириться «Байкал недовольства» (большое озеро, но пока еще не море) уже в течении ближайшие месяцы.
👍9❤2🤬1
Футурология мир-системы: будущее среднего класса в странах ядра и полупериферии.
В странах третьего мира (периферия) средний класс пребывает в состоянии перманентного кризиса; эта прослойка очень маленькая. А вот в полупериферии (Бразилия, Турция, Аргентина, Индия и др.) и в странах золотого миллиарда (+ Китай) происходят интересные тенденции.
На Западе средний класс медленно сжимается и теряет долю в доходах. В Китае он вырос больше всех, но застрял на ипотеке и безработице молодёжи. В полупериферии он качается вместе с курсом валюты и ценами на сырьё, то есть находится в неустойчивом положении.
ИИ, скорее всего, уже бьет в самый центр среднего класса — по офисному труду с формализуемыми знаниями. Исход зависит не столько от технологии, сколько от того, как государства распределят выигрыш. Критерии отнесения к среднему классу отличаются в разных странах значительно.
По данным Pew Research, доля американцев в семьях со средним доходом упала с 61% в 1971 году до 51% в 2023-м. Выросли обе крайности: богатых стало 19% вместо 11%, бедных — 30% вместо 27%. Ещё важнее сдвиг в доле доходов. В 1970 году средний класс получал 62% совокупного дохода домохозяйств, в 2022-м — 43%. Верхний слой за то же время поднялся с 29% до 48%.
Европа держится лучше США за счёт перераспределения, но и там средний класс всё больше определяется не зарплатой, а наличием жилья. В Китае самый быстрый рост и первая остановка. По официальным данным, людей со средним доходом в стране больше 400 млн, но и здесь за последние пять лет торможение (кризис недвижимости, высокая безработица, отказ от гонки за карьерой, апатия молодежи).
Полупериферия. Турция, Бразилия и другие: средний класс формируется статистически, а не по критериям. Так выгоднее бюрократии, под это формируется статистика. В России формируется средний класс синеворотничковый, он привязан к промышленности (в том числе и оборонзаказу), а не к офисам и глобальным корпорациям. Тенденция усиливается.
Разрыв в занятости молодых людей 22-25 лет в профессиях, сильно подверженных ИИ, устойчиво растет. Это даже не увольнения, а просто отказ от найма молодежи.
ИИ сильнее всего повышает производительность новичков и середняков, а не звёзд. Наиболее уязвим офисный средний класс, но у западных стран больше ресурсов и институтов, чтобы смягчить удар и защитить средний класс. В Китае хуже: вероятен сценарий дипломов много, стартовых мест – мало. Государство будет вынуждено усилить социальную политику.
Выводы:
1.В последние десять лет почти везде средний класс перестал определяться через доходы, он определяется защищенностью и возможностями. Защищенность сжимается везде, но в центре мир-системы (США и Европа) значительно меньше чем в полупериферии.
2.ИИ усиливает раскол между теми, кто управляет машинным трудом, и теми, кто их заменяет. Риск у молодых образованных людей, выполняющих стандартизированную интеллектуальную работу. Это направление не фронтального, но флангового сужения среднего класса в ближайшие 15-20 лет.
3.Сжатие среднего класса продолжится: нет исторических факторов изменения мегатренда, его можно только амортизировать.
4.Потенциал роста среднего класса в Китае исчерпан.
5.В полупериферии также, средний класс нестабилен и неустойчив.
6.Будущее зависит от политики, с технологиями более-менее понятно.
7.Истощение среднего класса означает усиление демагогии, а также тоталитарных и авторитарных тенденций в полупериферии и в ядре мир-системы. Одним из последствий является негативное отношение к мигрантам, усиление мигрантофобии.
8.Конфронтационность (и вероятность войн) секьюритизированной мир-системы из-за сужения среднего класса возрастает. Это долгосрочная тенденция, на ближайшие десятилетия, а не коньюктура.
В странах третьего мира (периферия) средний класс пребывает в состоянии перманентного кризиса; эта прослойка очень маленькая. А вот в полупериферии (Бразилия, Турция, Аргентина, Индия и др.) и в странах золотого миллиарда (+ Китай) происходят интересные тенденции.
На Западе средний класс медленно сжимается и теряет долю в доходах. В Китае он вырос больше всех, но застрял на ипотеке и безработице молодёжи. В полупериферии он качается вместе с курсом валюты и ценами на сырьё, то есть находится в неустойчивом положении.
ИИ, скорее всего, уже бьет в самый центр среднего класса — по офисному труду с формализуемыми знаниями. Исход зависит не столько от технологии, сколько от того, как государства распределят выигрыш. Критерии отнесения к среднему классу отличаются в разных странах значительно.
По данным Pew Research, доля американцев в семьях со средним доходом упала с 61% в 1971 году до 51% в 2023-м. Выросли обе крайности: богатых стало 19% вместо 11%, бедных — 30% вместо 27%. Ещё важнее сдвиг в доле доходов. В 1970 году средний класс получал 62% совокупного дохода домохозяйств, в 2022-м — 43%. Верхний слой за то же время поднялся с 29% до 48%.
Европа держится лучше США за счёт перераспределения, но и там средний класс всё больше определяется не зарплатой, а наличием жилья. В Китае самый быстрый рост и первая остановка. По официальным данным, людей со средним доходом в стране больше 400 млн, но и здесь за последние пять лет торможение (кризис недвижимости, высокая безработица, отказ от гонки за карьерой, апатия молодежи).
Полупериферия. Турция, Бразилия и другие: средний класс формируется статистически, а не по критериям. Так выгоднее бюрократии, под это формируется статистика. В России формируется средний класс синеворотничковый, он привязан к промышленности (в том числе и оборонзаказу), а не к офисам и глобальным корпорациям. Тенденция усиливается.
Разрыв в занятости молодых людей 22-25 лет в профессиях, сильно подверженных ИИ, устойчиво растет. Это даже не увольнения, а просто отказ от найма молодежи.
ИИ сильнее всего повышает производительность новичков и середняков, а не звёзд. Наиболее уязвим офисный средний класс, но у западных стран больше ресурсов и институтов, чтобы смягчить удар и защитить средний класс. В Китае хуже: вероятен сценарий дипломов много, стартовых мест – мало. Государство будет вынуждено усилить социальную политику.
Выводы:
1.В последние десять лет почти везде средний класс перестал определяться через доходы, он определяется защищенностью и возможностями. Защищенность сжимается везде, но в центре мир-системы (США и Европа) значительно меньше чем в полупериферии.
2.ИИ усиливает раскол между теми, кто управляет машинным трудом, и теми, кто их заменяет. Риск у молодых образованных людей, выполняющих стандартизированную интеллектуальную работу. Это направление не фронтального, но флангового сужения среднего класса в ближайшие 15-20 лет.
3.Сжатие среднего класса продолжится: нет исторических факторов изменения мегатренда, его можно только амортизировать.
4.Потенциал роста среднего класса в Китае исчерпан.
5.В полупериферии также, средний класс нестабилен и неустойчив.
6.Будущее зависит от политики, с технологиями более-менее понятно.
7.Истощение среднего класса означает усиление демагогии, а также тоталитарных и авторитарных тенденций в полупериферии и в ядре мир-системы. Одним из последствий является негативное отношение к мигрантам, усиление мигрантофобии.
8.Конфронтационность (и вероятность войн) секьюритизированной мир-системы из-за сужения среднего класса возрастает. Это долгосрочная тенденция, на ближайшие десятилетия, а не коньюктура.
👍9❤1
Канарейки в шахте. Как вовремя распознать надвигающуюся катастрофу.
В 1890-х гг. шотландский физиолог Джон Скотт Холдейн расследовал взрывы в угольных шахтах и выяснил, что большинство горняков гибнет не от взрыва, а от угарного газа после него. Газ не видим и не пахнет, а вот канарейки (в качестве датчиков) способны помочь предвидеть катастрофу. Канарейки маленькие, у них быстрый обмен веществ, и птица прогоняет через лёгкие больше воздуха на грамм веса, чем человек. Поэтому газ действует на неё раньше. Сигналом было не только то, что птица затихала, — прежде всего она начинала качаться на жёрдочке и падала.
Для спасательных работ в британских шахтах с 1911 г. по закону держали птиц, а использовали их до 1986 г., когда их окончательно заменили электронными детекторами. Существовали даже клетки с баллоном кислорода, чтобы откачать птицу.
Почему это важно в социогуманитарном познании? Выражение «канарейка в угольной шахте» стало метафорой раннего сигнала: самые уязвимые первыми показывают беду, которая потом придёт ко всем. В экологии так говорят о «видах-индикаторах»: лягушки и лишайники первыми гибнут от загрязнения.
Юристы Лани Гинье и Джеральд Торрес в книге «Канарейка шахтёра» (2002 г.) перенесли эту метафору в политику. Проблемы, которые переживают меньшинства, — не их частная беда, а признак болезни всей системы. Если канарейка задыхается, травить её бессмысленно — надо чинить вентиляцию.
В семейной психотерапии есть близкое понятие «идентифицированного пациента». Когда ребёнок в семье начинает болеть, плохо учиться или вести себя, часто это не его проблема, а симптом неблагополучия всей семьи. Ребёнок — самый чувствительный её член, канарейка. Лечить только его — всё равно что менять птицу, не проветривая шахту
Психолог Карл Вейк, изучавший атомные станции и авианосцы, показал, что надёжные организации отличаются «озабоченностью ошибками». Они внимательно слушают мелкие тревожные признаки и тех, кто о них говорит. Ненадёжные делают наоборот: «убивают гонца», и сигнальщик превращается в Кассандру, которой никто не верит.
Экзистенциальный аспект. Страх всегда направлен на что-то конкретное: собаку, обрыв, газ, войну, крушение прежних устоев и т.д. Тревога беспредметна, это страх перед всем и ничем одновременно. Канарейка — существо страха: она реагирует на конкретную угрозу, и поэтому её реакция информативна. А вот тревожный человек (см. социологию тревожности в российском обществе) – он не канарейка, он ежик в тумане, он боится всего. Огромных теней, звуков, темноты, конспирологии. Тревожный человек не может как канарейка вовремя почувствовать беду и улететь. Более того, тревожное сознание раздражительно реагирует на предупреждения и сигналы, так как мало что может изменить и не хочет избыточного напряжения. В тумане уже, так зачем жуть нагнетать, лучше пива выпью или в видеоигру поиграю, отвлекусь. Таким людям канарейки (тексты и сигналы) не нужны. Они изменить ничего не могут (и не хотят).
Выводы (для личностного развития): нужно прислушиваться к канарейкам, не к всепропальщикам, но и не тем, кто в тумане или тем, кто на все отвечает «все хорошо», «прорвемся». Такие люди, чаще всего, просто вытесняют рефлексию и занимаются самоубеждением.
Выход не в том, чтобы бояться больше, а в том, чтобы сузить туман до одной цели, одного шага и одного близкого человека. Тогда сигнал снова становится различимым и можно понимать (и работать) с рисками, которые можно различить, а не слить в общий безразмерный фон ( тумане). Это первый и важный шаг к нормализации порога тревоги и способность к действию. Этот экзистенциальный скилл сейчас очень важен.
В 1890-х гг. шотландский физиолог Джон Скотт Холдейн расследовал взрывы в угольных шахтах и выяснил, что большинство горняков гибнет не от взрыва, а от угарного газа после него. Газ не видим и не пахнет, а вот канарейки (в качестве датчиков) способны помочь предвидеть катастрофу. Канарейки маленькие, у них быстрый обмен веществ, и птица прогоняет через лёгкие больше воздуха на грамм веса, чем человек. Поэтому газ действует на неё раньше. Сигналом было не только то, что птица затихала, — прежде всего она начинала качаться на жёрдочке и падала.
Для спасательных работ в британских шахтах с 1911 г. по закону держали птиц, а использовали их до 1986 г., когда их окончательно заменили электронными детекторами. Существовали даже клетки с баллоном кислорода, чтобы откачать птицу.
Почему это важно в социогуманитарном познании? Выражение «канарейка в угольной шахте» стало метафорой раннего сигнала: самые уязвимые первыми показывают беду, которая потом придёт ко всем. В экологии так говорят о «видах-индикаторах»: лягушки и лишайники первыми гибнут от загрязнения.
Юристы Лани Гинье и Джеральд Торрес в книге «Канарейка шахтёра» (2002 г.) перенесли эту метафору в политику. Проблемы, которые переживают меньшинства, — не их частная беда, а признак болезни всей системы. Если канарейка задыхается, травить её бессмысленно — надо чинить вентиляцию.
В семейной психотерапии есть близкое понятие «идентифицированного пациента». Когда ребёнок в семье начинает болеть, плохо учиться или вести себя, часто это не его проблема, а симптом неблагополучия всей семьи. Ребёнок — самый чувствительный её член, канарейка. Лечить только его — всё равно что менять птицу, не проветривая шахту
Психолог Карл Вейк, изучавший атомные станции и авианосцы, показал, что надёжные организации отличаются «озабоченностью ошибками». Они внимательно слушают мелкие тревожные признаки и тех, кто о них говорит. Ненадёжные делают наоборот: «убивают гонца», и сигнальщик превращается в Кассандру, которой никто не верит.
Экзистенциальный аспект. Страх всегда направлен на что-то конкретное: собаку, обрыв, газ, войну, крушение прежних устоев и т.д. Тревога беспредметна, это страх перед всем и ничем одновременно. Канарейка — существо страха: она реагирует на конкретную угрозу, и поэтому её реакция информативна. А вот тревожный человек (см. социологию тревожности в российском обществе) – он не канарейка, он ежик в тумане, он боится всего. Огромных теней, звуков, темноты, конспирологии. Тревожный человек не может как канарейка вовремя почувствовать беду и улететь. Более того, тревожное сознание раздражительно реагирует на предупреждения и сигналы, так как мало что может изменить и не хочет избыточного напряжения. В тумане уже, так зачем жуть нагнетать, лучше пива выпью или в видеоигру поиграю, отвлекусь. Таким людям канарейки (тексты и сигналы) не нужны. Они изменить ничего не могут (и не хотят).
Выводы (для личностного развития): нужно прислушиваться к канарейкам, не к всепропальщикам, но и не тем, кто в тумане или тем, кто на все отвечает «все хорошо», «прорвемся». Такие люди, чаще всего, просто вытесняют рефлексию и занимаются самоубеждением.
Выход не в том, чтобы бояться больше, а в том, чтобы сузить туман до одной цели, одного шага и одного близкого человека. Тогда сигнал снова становится различимым и можно понимать (и работать) с рисками, которые можно различить, а не слить в общий безразмерный фон ( тумане). Это первый и важный шаг к нормализации порога тревоги и способность к действию. Этот экзистенциальный скилл сейчас очень важен.
👍13❤8👎1💯1
Наблюдая за животным миром. Стадность и уход в центр. Некоторые социальные аналогии.
Биолог Уильям Гамильтон (1971 г.) показал: животные часто сбиваются в плотную группу не ради общего блага. Каждая особь просто старается оказаться ближе к центру, чтобы хищник схватил кого-то другого. Снаружи это выглядит как единство и сплочённость. Изнутри это сумма индивидуальных стратегий снижения риска.
Внешняя сомкнутость есть, общей воли за ней может и не быть. Экономист Тимур Куран описал то же у людей и назвал это фальсификацией предпочтений. Люди публично показывают то, что безопасно, а не то, что думают. Поэтому по внешней картине нельзя понять, насколько лояльность настоящая. Впрочем, многие исследователи считают, что заметная часть поддержки вполне искренняя. Модель стада этого не опровергает, она лишь говорит, что снаружи одно от другого не отличить.
Чайки или ласточки гнездятся рядом, вместе поднимают тревогу при опасности, но каждая пара кормит только своих птенцов. Колония — это не организм, а соседство частных «домохозяйств», которые объединяет только общая угроза. Уход в частную жизнь, в семью и личное благополучие хорошо описывается так: люди живут рядом, но каждый в своём гнезде.
Многие животные при угрозе замирают (танатоз, «игра в мёртвого»). Это не согласие и не сопротивление, а стратегия переждать. Похоже на то, что называют внутренней эмиграцией? Похоже! Конечно, биологизация социальности упрощает представление о социуме, но иногда позволяет выявлять интересные аналогии, которые заставляют задуматься.
И вот подумалось, что одним из важных выражений коллективности (не только стадности, но и ее тоже) как эволюционной практики является движение к центру. У Гамильтона главное понятие — «зона опасности»: чем больше у тебя открытого пространства в сторону угрозы, тем выше риск. В обществе таким открытым пространством становится всё, где тебя легко заметить или чем легко расплатиться. Центр (например, Москва в масштабе России) — это места, где риск размазывается по многим. Отсюда несколько видов движения к нему.
Географическое: переезд в столицу или крупный город, где больше ресурсов и больше людей вокруг, за которыми можно «стоять». Цена обычно распределяется неравномерно, и периферия платит больше.
Институциональное: уход в бюджетную или крупную структуру, где ты часть большого механизма, а не отдельно стоящая фигура. Сдвиг к среднему, неприметному, «как все». Кстати, Эпикур так и советует: λάθε βιώσας (láthe biṓsas), дословно «проживи, оставшись незамеченным» или «живи незаметно». Хотя это, конечно, выживальщичество в чистом виде. Уход в семью и дом – это тоже способ уменьшить опасности, сжаться до гнезда или до премудрого пискаря.
Но тут есть диалектика: рыбам в середине косяка достаётся меньше кислорода и корма. У многих видов в центр к тому же пробиваются сильные, а слабых оттесняют на край. Это точно ложится на то, как бремя кризисов распределяется по регионам и социальным слоям.
Опасны оба края. Хищник выхватывает и отставшего, и того, кто вырвался вперёд. Слишком заметное несогласие — это край. Но и слишком громкая, показная лояльность тоже край: такой человек заметен, от него начинают ждать большего, он становится первым кандидатом «на выход». Поэтому эгоистичное стадо так хорошо держит середину.
В социальном смысле «движение к центру» — это любое снижение собственной заметности и уязвимости: переезд в столицу, уход в большие институции, в среднее мнение, в частную жизнь. Центр при этом дорог и достаётся неравно, а цену платит периферия. Плотность группы — признак страха, а не единства, и такая конструкция держится ровно до тех пор, пока держится угроза.
Биолог Уильям Гамильтон (1971 г.) показал: животные часто сбиваются в плотную группу не ради общего блага. Каждая особь просто старается оказаться ближе к центру, чтобы хищник схватил кого-то другого. Снаружи это выглядит как единство и сплочённость. Изнутри это сумма индивидуальных стратегий снижения риска.
Внешняя сомкнутость есть, общей воли за ней может и не быть. Экономист Тимур Куран описал то же у людей и назвал это фальсификацией предпочтений. Люди публично показывают то, что безопасно, а не то, что думают. Поэтому по внешней картине нельзя понять, насколько лояльность настоящая. Впрочем, многие исследователи считают, что заметная часть поддержки вполне искренняя. Модель стада этого не опровергает, она лишь говорит, что снаружи одно от другого не отличить.
Чайки или ласточки гнездятся рядом, вместе поднимают тревогу при опасности, но каждая пара кормит только своих птенцов. Колония — это не организм, а соседство частных «домохозяйств», которые объединяет только общая угроза. Уход в частную жизнь, в семью и личное благополучие хорошо описывается так: люди живут рядом, но каждый в своём гнезде.
Многие животные при угрозе замирают (танатоз, «игра в мёртвого»). Это не согласие и не сопротивление, а стратегия переждать. Похоже на то, что называют внутренней эмиграцией? Похоже! Конечно, биологизация социальности упрощает представление о социуме, но иногда позволяет выявлять интересные аналогии, которые заставляют задуматься.
И вот подумалось, что одним из важных выражений коллективности (не только стадности, но и ее тоже) как эволюционной практики является движение к центру. У Гамильтона главное понятие — «зона опасности»: чем больше у тебя открытого пространства в сторону угрозы, тем выше риск. В обществе таким открытым пространством становится всё, где тебя легко заметить или чем легко расплатиться. Центр (например, Москва в масштабе России) — это места, где риск размазывается по многим. Отсюда несколько видов движения к нему.
Географическое: переезд в столицу или крупный город, где больше ресурсов и больше людей вокруг, за которыми можно «стоять». Цена обычно распределяется неравномерно, и периферия платит больше.
Институциональное: уход в бюджетную или крупную структуру, где ты часть большого механизма, а не отдельно стоящая фигура. Сдвиг к среднему, неприметному, «как все». Кстати, Эпикур так и советует: λάθε βιώσας (láthe biṓsas), дословно «проживи, оставшись незамеченным» или «живи незаметно». Хотя это, конечно, выживальщичество в чистом виде. Уход в семью и дом – это тоже способ уменьшить опасности, сжаться до гнезда или до премудрого пискаря.
Но тут есть диалектика: рыбам в середине косяка достаётся меньше кислорода и корма. У многих видов в центр к тому же пробиваются сильные, а слабых оттесняют на край. Это точно ложится на то, как бремя кризисов распределяется по регионам и социальным слоям.
Опасны оба края. Хищник выхватывает и отставшего, и того, кто вырвался вперёд. Слишком заметное несогласие — это край. Но и слишком громкая, показная лояльность тоже край: такой человек заметен, от него начинают ждать большего, он становится первым кандидатом «на выход». Поэтому эгоистичное стадо так хорошо держит середину.
В социальном смысле «движение к центру» — это любое снижение собственной заметности и уязвимости: переезд в столицу, уход в большие институции, в среднее мнение, в частную жизнь. Центр при этом дорог и достаётся неравно, а цену платит периферия. Плотность группы — признак страха, а не единства, и такая конструкция держится ровно до тех пор, пока держится угроза.
👍18❤6💯2🔥1
Муравейник: не тоталитаризм, а децентрализованные структуры родства: им никто не управляет, его скрепляют родство и общий запах.
Вопреки развившимся в Новое время и в эпоху развитого модерна тоталитарным взглядам на муравейник современные исследования мирмекологов дают иной взгляд.
У сообщества муравьев есть сословность: деление на царицу, рабочих и солдат в основном закладывается ещё на стадии личинки, во многом через питание, и изменить его почти нельзя. Рабочий не станет царицей, это «сословие по рождению», но внутри касты рабочих жёсткой профессии нет. Функции меняются с возрастом: молодые ухаживают за расплодом, старшие выходят за кормом. Они же меняются по потребности: у каждой особи свой порог реакции на сигналы, и при нехватке фуражиров на эту работу переключаются другие. Так что точнее описывать муравейник как общество с жёсткими кастами размножения и гибким, почти рыночным распределением труда.
Консолидация – скорее да, но консолидирует его не идеология, а родство и химия. Члены колонии в основном сёстры, и их общий интерес — выживание колонии как целого (отсюда понятие «суперорганизм»). Но есть скрытые конфликты: между царицей и рабочими — о соотношении полов потомства, между рабочими — за право откладывать яйца. Рабочие «полицейские» съедают яйца, которые отложили другие рабочие. Это одно из немногих мест, где в природе действительно есть взаимный надзор.
Ханна Арендт описывала тоталитаризм через атомизацию и террор: людей разрывают на одиночек и стягивают «железным обручем». Муравейник устроен противоположно. Центра управления нет: царица ничем не командует, она просто откладывает яйца. Порядок возникает снизу (на горизонтальном уровне), из миллионов локальных контактов.
Деборах Гордон показала на муравьях-жнецах, что колония «решает», выходить ли за кормом, по частоте встреч между рабочими, без всякого приказа. Муравейник — пример сплочённости без диктатора, а тоталитаризм — попытка насильно навязать муравьиную сплочённость существам, которые к ней не приспособлены. Вывод: муравейник – не модель тотатлитаризма, вопреки сложившемуся стереотипу политико-философской традиции Модерна.
Дорнхаус и Дэниел Шарбонно показали, что заметная часть рабочих, порой до 40%, почти ничего не делает. Это не паразиты, а резерв: если убрать самых активных, «ленивые» выходят на замену. Муравейник закладывает в систему избыточность, а тоталитарная логика требует мобилизовать всех. Здесь вот аналогии с производственными отношениями в Советском Союзе уместны (т.н. «сачки»).
Натали Стрёймейт и коллеги (Science, 2018) обнаружили, что при контакте с грибковым патогеном муравьи Lasius niger сами перестраивают сеть контактов: заражённые меньше общаются, а царицу и молодых сильнее изолируют. Самоорганизованный карантин без внешнего приказа.
В ноябре 2025 г. японские исследователи Кэйдзо Такасука и Таку Симада (Current Biology) показали, что царицы-паразиты Lasius orientalis и Lasius umbratus проникают в чужую колонию и опрыскивают тамошнюю царицу, по-видимому, муравьиной кислотой. Рабочие принимают её за угрозу и убивают собственную мать, после чего признают захватчицу. Это «дворцовый переворот»: система, которая держится на химических сигналах, беззащитна перед подделкой сигнала.
Офер Файнерман и коллеги (PNAS, 2025) сравнили муравьёв и людей в задаче протащить груз через лабиринт. Группы муравьёв с ростом численности справлялись лучше, а группы людей, которым запретили разговаривать, работали хуже одиночек. Муравьиная коллективность эффективна именно потому, что работает на простых локальных правилах. Люди, лишённые речи, коллектив не образуют, а превращаются в толпу.
Выводы. Единство муравейника держится на родстве и химической коммуникации, а не на идеологии и терроре. Муравейник управляется снизу, без центра. Уровень самоорганизации у муравьев антитоталитарен, хотя есть несколько черт которые их сближают с тоталитаризмом, но отличий – больше.
Вопреки развившимся в Новое время и в эпоху развитого модерна тоталитарным взглядам на муравейник современные исследования мирмекологов дают иной взгляд.
У сообщества муравьев есть сословность: деление на царицу, рабочих и солдат в основном закладывается ещё на стадии личинки, во многом через питание, и изменить его почти нельзя. Рабочий не станет царицей, это «сословие по рождению», но внутри касты рабочих жёсткой профессии нет. Функции меняются с возрастом: молодые ухаживают за расплодом, старшие выходят за кормом. Они же меняются по потребности: у каждой особи свой порог реакции на сигналы, и при нехватке фуражиров на эту работу переключаются другие. Так что точнее описывать муравейник как общество с жёсткими кастами размножения и гибким, почти рыночным распределением труда.
Консолидация – скорее да, но консолидирует его не идеология, а родство и химия. Члены колонии в основном сёстры, и их общий интерес — выживание колонии как целого (отсюда понятие «суперорганизм»). Но есть скрытые конфликты: между царицей и рабочими — о соотношении полов потомства, между рабочими — за право откладывать яйца. Рабочие «полицейские» съедают яйца, которые отложили другие рабочие. Это одно из немногих мест, где в природе действительно есть взаимный надзор.
Ханна Арендт описывала тоталитаризм через атомизацию и террор: людей разрывают на одиночек и стягивают «железным обручем». Муравейник устроен противоположно. Центра управления нет: царица ничем не командует, она просто откладывает яйца. Порядок возникает снизу (на горизонтальном уровне), из миллионов локальных контактов.
Деборах Гордон показала на муравьях-жнецах, что колония «решает», выходить ли за кормом, по частоте встреч между рабочими, без всякого приказа. Муравейник — пример сплочённости без диктатора, а тоталитаризм — попытка насильно навязать муравьиную сплочённость существам, которые к ней не приспособлены. Вывод: муравейник – не модель тотатлитаризма, вопреки сложившемуся стереотипу политико-философской традиции Модерна.
Дорнхаус и Дэниел Шарбонно показали, что заметная часть рабочих, порой до 40%, почти ничего не делает. Это не паразиты, а резерв: если убрать самых активных, «ленивые» выходят на замену. Муравейник закладывает в систему избыточность, а тоталитарная логика требует мобилизовать всех. Здесь вот аналогии с производственными отношениями в Советском Союзе уместны (т.н. «сачки»).
Натали Стрёймейт и коллеги (Science, 2018) обнаружили, что при контакте с грибковым патогеном муравьи Lasius niger сами перестраивают сеть контактов: заражённые меньше общаются, а царицу и молодых сильнее изолируют. Самоорганизованный карантин без внешнего приказа.
В ноябре 2025 г. японские исследователи Кэйдзо Такасука и Таку Симада (Current Biology) показали, что царицы-паразиты Lasius orientalis и Lasius umbratus проникают в чужую колонию и опрыскивают тамошнюю царицу, по-видимому, муравьиной кислотой. Рабочие принимают её за угрозу и убивают собственную мать, после чего признают захватчицу. Это «дворцовый переворот»: система, которая держится на химических сигналах, беззащитна перед подделкой сигнала.
Офер Файнерман и коллеги (PNAS, 2025) сравнили муравьёв и людей в задаче протащить груз через лабиринт. Группы муравьёв с ростом численности справлялись лучше, а группы людей, которым запретили разговаривать, работали хуже одиночек. Муравьиная коллективность эффективна именно потому, что работает на простых локальных правилах. Люди, лишённые речи, коллектив не образуют, а превращаются в толпу.
Выводы. Единство муравейника держится на родстве и химической коммуникации, а не на идеологии и терроре. Муравейник управляется снизу, без центра. Уровень самоорганизации у муравьев антитоталитарен, хотя есть несколько черт которые их сближают с тоталитаризмом, но отличий – больше.
👍6🔥5
Современные концепции социальности. Общество сингулярности.
В социогуманитарных науках застойного СССР была такая практика «критика буржуазных теорий», под этой ширмой проницательные и прогрессивные ученые в Москве знакомили с передовыми концепциями всех остальных ученых и аспирантов.
Сейчас можно не критиковать и не вешать ярлыки, а следить за новейшими концептуализациями нужно. Одна из них общество сингулярностей немецкого интеллектуала Андреаса Реквица.
Индустриальный модерн мечтал о стандарте. Типовой дом, серийный автомобиль, «нормальная» биография: школа, завод, пенсия. Быть как все считалось не скучным, а надёжным. «Все как у людей». В деревне (домодерн) тоже действовала жесткая стандартизация
Теперь ценится только особенное: уникальный опыт, неповторимый город, авторская кухня, настоящая личность. Хотя она может быть и вовсе ненастоящей и неуникальной.
Потребление тоже сигнуляризируется: мы больше не покупаем вещь, мы покупаем историю. Не работаем, а самореализуемся. Не живём, а предъявляем жизнь — в ленте, резюме, на свидании. Уникальный опыт: с одной стороны, становится заезженным штампом глупых маркетологов, прозябающих в Пещере Платона, но пытающихся все упаковать модно. А с другой, на нее, действительно, есть запрос и уникальный опыт сверхценится.
Реквиц (интеллектуалы часто скептично смотрят на мир) видит в этом не свободу, а новую норму, причём жёсткую. Быть особенным теперь обязательно. А раз уникальность стала валютой, появились её богачи и бедняки. Выигрывает образованный горожанин, который умеет превращать себя в интересный проект. Проигрывает тот, чья жизнь «обычна»: провинция, рабочая профессия, типовая квартира. Раньше такая жизнь была нормой, теперь она выглядит как недостача. Хотя, например, в эпоху секьюритизации хочется обычного, привычного и стабильного (но, наверное, это близится старперство, мне уже 45 – Д.М.), а не уникального опыта.
Реквиц говорит про кризис всеобщего. Когда исчезает общее — общие истории, ритуалы, представление о том, что жизнь «как у всех» тоже достойна, — «обычные» люди чувствуют себя обесцененными и начинают требовать вернуть общее обратно, часто в самой грубой форме. То есть состояние сингулярности это когда нет никакой «нормальности» и нужно признать уникальность всех.
Выход из этого противоречия подсказал ещё Эмиль Дюркгейм в 1893 г. Он различал два типа единства. Механическая солидарность — это сплочение одинаковых, как в деревенской общине. Органическая — сплочение разных, которые нужны друг другу, как органы одного тела. Разнообразие не обязано разрушать общество. Оно разрушает его только тогда, когда исчезают связи, превращающие различия во взаимную зависимость.
Реквиц полагает: всеобщее нельзя просто вернуть, как старый стандарт. Его надо создавать заново: общие институты, общие правила, общие места, где «особенные» и «обычные» встречаются как равные.
Вывод достаточно тревожный (можно критиковать «буржуазную социальную философию» снова): общество, где ценно только уникальное, обречено на одиночество. Общество, где ценно только одинаковое, обречено на казарму (дисциплинарное общество Мишеля Фуко). Между ними узкий путь, и называется он солидарностью разных. И этот баланс крайне трудно найти в эпоху секьюритизации, с одной стороны, и гиперразнообразия стилей жизни в сытых обществах сверхпотребления, с другой.
В социогуманитарных науках застойного СССР была такая практика «критика буржуазных теорий», под этой ширмой проницательные и прогрессивные ученые в Москве знакомили с передовыми концепциями всех остальных ученых и аспирантов.
Сейчас можно не критиковать и не вешать ярлыки, а следить за новейшими концептуализациями нужно. Одна из них общество сингулярностей немецкого интеллектуала Андреаса Реквица.
Индустриальный модерн мечтал о стандарте. Типовой дом, серийный автомобиль, «нормальная» биография: школа, завод, пенсия. Быть как все считалось не скучным, а надёжным. «Все как у людей». В деревне (домодерн) тоже действовала жесткая стандартизация
Теперь ценится только особенное: уникальный опыт, неповторимый город, авторская кухня, настоящая личность. Хотя она может быть и вовсе ненастоящей и неуникальной.
Потребление тоже сигнуляризируется: мы больше не покупаем вещь, мы покупаем историю. Не работаем, а самореализуемся. Не живём, а предъявляем жизнь — в ленте, резюме, на свидании. Уникальный опыт: с одной стороны, становится заезженным штампом глупых маркетологов, прозябающих в Пещере Платона, но пытающихся все упаковать модно. А с другой, на нее, действительно, есть запрос и уникальный опыт сверхценится.
Реквиц (интеллектуалы часто скептично смотрят на мир) видит в этом не свободу, а новую норму, причём жёсткую. Быть особенным теперь обязательно. А раз уникальность стала валютой, появились её богачи и бедняки. Выигрывает образованный горожанин, который умеет превращать себя в интересный проект. Проигрывает тот, чья жизнь «обычна»: провинция, рабочая профессия, типовая квартира. Раньше такая жизнь была нормой, теперь она выглядит как недостача. Хотя, например, в эпоху секьюритизации хочется обычного, привычного и стабильного (но, наверное, это близится старперство, мне уже 45 – Д.М.), а не уникального опыта.
Реквиц говорит про кризис всеобщего. Когда исчезает общее — общие истории, ритуалы, представление о том, что жизнь «как у всех» тоже достойна, — «обычные» люди чувствуют себя обесцененными и начинают требовать вернуть общее обратно, часто в самой грубой форме. То есть состояние сингулярности это когда нет никакой «нормальности» и нужно признать уникальность всех.
Выход из этого противоречия подсказал ещё Эмиль Дюркгейм в 1893 г. Он различал два типа единства. Механическая солидарность — это сплочение одинаковых, как в деревенской общине. Органическая — сплочение разных, которые нужны друг другу, как органы одного тела. Разнообразие не обязано разрушать общество. Оно разрушает его только тогда, когда исчезают связи, превращающие различия во взаимную зависимость.
Реквиц полагает: всеобщее нельзя просто вернуть, как старый стандарт. Его надо создавать заново: общие институты, общие правила, общие места, где «особенные» и «обычные» встречаются как равные.
Вывод достаточно тревожный (можно критиковать «буржуазную социальную философию» снова): общество, где ценно только уникальное, обречено на одиночество. Общество, где ценно только одинаковое, обречено на казарму (дисциплинарное общество Мишеля Фуко). Между ними узкий путь, и называется он солидарностью разных. И этот баланс крайне трудно найти в эпоху секьюритизации, с одной стороны, и гиперразнообразия стилей жизни в сытых обществах сверхпотребления, с другой.
👍7🔥2