Интересно, как сильно в европейски языках поменялось значение слова искусственный / artificial

Изначально латинское ars / artis означало не «искусство» в привычном нам смысле (живопись, поэзия), а умение, мастерство, ремесло, технику. Были семь свободных искусств (наук) — artes liberales и семь ремесленных искусств — artes illiberales. Никакой негативной коннотации у слова не было — наоборот, оно отсылало к высшей человеческой способности: умению создавать вещи разумом и руками.

В русском языке искусный человек — это человек опытный и умелый. Французское artificiel, английское artificial, итальянское artificiale — все то же самое.

В XVI–XVIII веках "искусственный" регулярно использовалось как высокая похвала. Если человек хотел сказать про часовой механизм, фонтан в саду или сложную поэтическую строфу, что они великолепны — он говорил "искусственный. Шекспир в "Сне в летнюю ночь" пишет о двух девушках, которые вышивали один цветок в четыре руки: «We, Hermia, like two artificial gods, / Have with our needles created both one flower». Artificial gods — это комплимент, это богини мастерства.

Бен Джонсон называет Шекспира artificiall — владеющий мастерством. В английских садоводческих и архитектурных трактатах XVII века "artificial" — это высшая категория. Французский регулярный сад с подстриженными деревьями — это не "насилие над природой", а ее триумфальное завершение. Парик XVIII века — не маскировка волос, а их облагороженная версия. Театральная декламация — не противоестественная речь, а речь, доведенная до совершенства.

За этим стояло целое мировоззрение. До романтизма доминировала идея, что природа сама по себе — это хаотичная, грубая, недоделанная материя, а задача человека — ее упорядочить, облагородить, довести до совершенства. Все шло от Аристотеля: природа задает материю, искусство придает ей форму. Человек, делающий искусственную вещь, продолжает работу Творца. В этом смысле искусственное было выше природного, потому что в него был вложен человеческий разум.

А потом приходит Жан Жак Руссо и публикует "Рассуждение о науках и искусствах" и "Рассуждение о происхождении неравенства" — и впервые громко произносит обратное: цивилизация и искусство развращают человека, а естественное состояние было лучше культурного. Это переворачивает оценочную шкалу. То, что раньше было "доведено до совершенства", становится "испорчено". То, что было "грубым и диким", становится "невинным и истинным". Именно Руссо начинает декларировать откровенные глупости про «благородного дикаря», которого развращает цивилизация.

Романтизм подхватывает и радикализирует эту максиму. Природа теперь — источник высшей правды, а гений черпает не из правил, а из спонтанности. Слово spontaneous (раньше скорее негативное — "бесконтрольный") становится комплиментом. Слово artificial — наоборот. Кольриджа и Вордсворта уже невозможно похвалить, сказав про их стихотворение, что оно "искусственное" — это будет уничижительно.

Промышленная революция добавляет негатива. "Искусственное" начинает ассоциироваться с фабричным, машинным, безличным. Появляются "искусственные красители" (вытесняющие натуральные), "искусственные ткани", "искусственное освещение" — и хотя технологически это невероятный прорыв, культурно они вызывают тоску по подлинному. Хочется чего-то теплого и лампового. Движение Arts and Crafts Уильяма Морриса в конце XIX века — попытка вернуться к "честному" ручному труду — это уже мир, где "искусственное" стало синонимом фальшивого.

К XX веку процесс завершен. "Искусственная улыбка", "искусственный смех", "искусственные цветы", "искусственный интеллект" — везде слово несет оттенок чего-то ненастоящего.

p.s.
Обыватель начинает верить в глупости — что натуральные корешки лечат лучше, чем искусственные синтезированные лекарства. Что натуральные семена лучше и полезнее, чем искусственные и подозрительные ГМО. Могу добавить про натуральность холеры и естественность вшей, но боюсь увлечься.

К предыдущему посту. Про изменения значений слов в русском языке — конкуренция между книжным церковнославянским и «народным» русским приводила к тому, что значение слов часто менялись. Ранее многие слова существовали в двух регистрах с разной эмоциональной окраской.

Например, слово «опасный». Сейчас — несущий угрозу. Раньше — внимательный и осторожный от корня "пасти", как пастух (пастырь) пасет свое стадо. «Опасное чтение» у Аввакума — это внимательное чтение, «опасный человек» — благоразумный. Сдвиг произошел через метонимию: то, что требует осторожности, само стало называться "опасным".

Прелесть. Изначально — прельщение, обман, соблазн, дьявольская иллюзия. В церковнославянском "прелесть" — это термин православной аскетики, означающий духовное самообольщение. "Впасть в прелесть" — это страшный диагноз, означающий, что человек потерян для духовной жизни. В светском языке XVIII–XIX веков слово смягчилось до "очарование" и к XX веку народное значение полностью вытеснило церковное. У Толкина отличный перевод «My Precious» — моя прелесть.

Позор. Изначально — просто зрелище, то, на что смотрят. Корень тот же, что в "взор" или "обозреть". "Выставить на позор" буквально означало "выставить напоказ" — без оценочного оттенка. Польское pozór до сих пор означает "вид, видимость", чешское pozor — "внимание, осторожность" (то, на что нужно смотреть).

Вонь. В древнерусском и церковнославянском — запах вообще, чаще приятный — "благовоние". В чешском vůně до сих пор означает "аромат, приятный запах", а "вонь" они называют zápach.

Задница. В Древней Руси — наследство. Буквально "то, что остается после человека", "что задние, то есть потомки, получат". Юридический термин в "Русской правде": "А если умрет смерд, то задница князю".

Урод. В старославянском и древнерусском — первенец, тот, кто "у рода", то есть стоящий у истока рода. Сравните с польским uroda — "красота", "uroczy" — "очаровательный".

Сволочь. Изначально — собранные отовсюду люди, сброд, толпа. От "сволочь" (глагол) — стащить, согнать в одно место. В летописях "сволочь" — это нейтральное обозначение разношерстной группы, иногда даже войска. Эмоциональная окраска пришла позже, когда слово стало применяться презрительно (любая собранная толпа кажется элите подозрительной).

Зараза. В XVIII веке — прелесть, очарование, способность поражать сердце. От "разить, поражать". У Тредиаковского и Сумарокова "зараза" регулярно означает "очаровательная красавица, поражающая воображение". "Какие заразы!" — галантный комплимент даме.

Печаль. Изначально — жжение, забота, попечение. От "печь" (огонь, жар). "То, что жжет сердце" — это первоначально не обязательно грусть, а любая острая забота. "Печься о ком-то" сохранило старое значение — заботиться, болеть душой. "Печаль" сместилась в сторону пассивной грусти, "забота" — в сторону активной, но изначально это было одно состояние.

Поганый. Изначально — языческий, от латинского paganus (сельский житель, не принявший христианство). В летописях "поганые половцы" — это не моральная оценка, а просто "нехристиане". Потом нехристианин стало означать "плохой".

Мещанин. Изначально — просто житель города (от польского miasto — город / местечко). Юридический термин для сословия городских жителей в Российской империи. Презрительная окраска появилась только во второй половине XIX века, когда разночинцы стали использовать это слово как ярлык.

Набоковское любимое слово "пошлость". Изначально — обычный, привычный, исстари ведущийся. От "пошло" — "пошло так от старины", "издревле повелось". Пошлина — налог, который "пошел", то есть установлен исстари. В Московской Руси "пошлый" — это положительная характеристика, означающая традиционный. Скрепный.

Из коллекции Эрмитажа.
Витраж: Знаменосец из Цуга
Неизвестный мастер 1557 год

На примере истории медицины хорошо видно, что у технического и общественного прогресса есть две скорости — быстрая и медленная.

Есть множество случаев моментального внедрения инноваций. Рентгеновский аппарат — один из них. В ноябре 1895 года Вильгельм Рентген случайно открыл «X-лучи». В конце декабря он опубликовал статью «О новом виде лучей». Уже в начале января 1896 года новость подхватили газеты — снимок руки фрау Берты Рентген с обручальным кольцом обошел весь мир. Уже в феврале врач Джон Макинтайр сделал первый медицинский снимок — он обнаружил камень почках. В том же феврале аппарат заработал в Бостоне. К концу 1896 года рентгеновские установки стояли в десятках больниц по всему миру. Десять месяцев от открытия до клинической практики — невероятный рекорд для конца XIX века.

Другой пример — эфирный наркоз. В октябре 1846 года дантист Уильям Мортон публично продемонстрировал ингаляционный наркоз эфиром — удалил опухоль на шее у Гилберта Эббота и пациент впервые в истории хирургии не закричал. Уже в декабре того же года — первая операция под эфиром в Лондоне (Роберт Листон, ампутация ноги). В январе 1847 года — Париж. В феврале — Россия (Николай Пирогов). Всего за год эфирный наркоз стал обычной практикой в крупных больницах Европы и Северной Америки.

В январе 1922 года Фредерик Бантинг и Чарльз Бест в Торонто вводят первый инсулин 14-летнему Леонарду Томпсону, умирающему диабетику. Эффект — мгновенный. Уже в 1923 году канадско-американская фирма Eli Lilly выпускает коммерческий инсулин и к концу года тысячи пациентов получают лечение. Бантинг и Маклеод получают Нобелевскую премию по медицине всего через 18 месяцев после открытия — это невероятная скорость.

А есть открытия, которые долго и мучительно пробивают себе дорогу.

Про Земмельвейса и мытье рук вы, конечно, знаете. Но это был вовсе не единственный случай. 1865 году Джозеф Листер начал обрабатывать раны и хирургические инструменты раствором карболовой кислоты. Смертность после операций упала вдвое. Реакцией были насмешки всего медицинского сообщества. Старая хирургическая школа гордилась «добротным гноем» как признаком заживления. Хирурги ходили в операционную в окровавленных сюртуках (чем грязнее сюртук — тем опытнее хирург). Листер боролся за свою антисептику двадцать пять лет — повсеместным стандартом она стала только в конце XIX века.

В 1747 году шотландский корабельный врач Джеймс Линд доказал, что цингу можно лечить цитрусами — он провел первый в истории контролируемый клинический эксперимент: разделил 12 моряков с цингой на шесть групп по два человека, давал каждой паре разное «лекарство». Группа, получавшая апельсины и лимоны, выздоровела за неделю. Линд опубликовал результаты в 1753 году. Британский флот ввел обязательную выдачу лимонного сока только в 1795 году — через 42 года. За это время от цинги в плаваниях умерло, по оценкам историков, около миллиона моряков.

Разница — в психологии. Прекрасно внедряются те инновации, которые не опрокидывают старую теорию и не затрагивают репутации врачей, а наоборот — повышают их статус (я иду в ногу со временем, у меня есть новомодный рентгеновский аппарат). А те нововведения, которые доказывают, что люди раньше ошибались, вызывают яростное сопротивление. Потому что им приходится признать, что врачи убивали своих пациентов, отказываясь от дезинфекции, а боевые адмиралы убивали своих матросов.

p.s.
Добавлю, что чем человек умнее, тем с большей вероятностью он будет готов признать свою неправоту. Идиоты будут держаться за свои скомпрометированные взгляды и убеждения до конца. Им нужно разбить свою голову об стену, чтобы признать, что они ошибались.

Именно поэтому никто не вышел защищать коммунистов в 1991 году — даже дураки после потери и своих денег и своей работы догадались, что коммунисты — хреновые руководители. Именно поэтому для того, чтобы у России появился хоть какой-то шанс на выздоровление, нужно, чтобы ее поражение было максимально позорным. В противном случае дураки так ничего и не поймут и будут врать своим детям, как хорошо было в стране при чекистах.

Иллюстрация: Thomas Bossard

В массовом сознании нацистский Третий рейх часто представляется идеально смазанным механизмом, работавшим как часы. Дескать, это были идейные бойцы национал-социализма. На самом деле это был один из самых коррумпированных режимов XX века. Уверен, что чекисты учились у гестапо —коррупция в Германии была не побочным эффектом, а важнейшим элементом системы. Как и в «Единой России» в нацистской верхушке воровали все.

Шойгу было чему поучиться у Германа Геринга. Поместье Геринга под Берлином к 1942 году превратилось в огромный дворец площадью в десятки тысяч квадратных метров. Вместо шубохранилища и аквадискотеки там было около 1500 произведений искусства, вывезенных из оккупированных стран: Вермеер, Кранах, Рубенс, Боттичелли.

Геринг сидел на нескольких финансовых потоках: рейхсмаршал, министр авиации, глава Четырехлетнего плана, премьер-министр Пруссии, но главное — основатель и владелец промышленной империи Reichswerke Hermann Göring, собранной из металлургических и горнодобывающих предприятий по всей Европе. К 1941 году это был крупнейший индустриальный концерн Европы и прибыль от него шла в карман Герингу.

Вместо часов за несколько миллионов Геринг носил маршальский жезл, инкрустированный 600 бриллиантами. Свидетели вспоминают, что в его дворце были комнаты, заваленные ювелирными изделиями.

Рейхсляйтер Роберт Лей был главой Германского трудового фронта (DAF). После роспуска профсоюзов в 1933 году все их кассы и миллионы марок взносов — перешли DAF. Лей распоряжался ими как личным имуществом. Самая громкая его афера — «народный автомобиль». Через программу «Сила через радость» (KdF) сотни тысяч немцев несколько лет платили взносы за обещанный автомобиль ценой 990 рейхсмарок. К 1939 году собрано около 280 миллионов. Машин они не получили — заводы перешли на военное производство, а деньги растворились.

Йозеф Геббельс имел большую виллу на острове Шваненвердер и отдельную виллу в Богензее, подаренную ему «благодарным городом Берлином» (из городского бюджета). Контролируя немецкий кинематограф, он систематически отдавал лучшие роли своим любовницам и брал свой процент с проката.

Генрих Гиммлер превратил СС в собственную экономическую империю. Концентрационные лагеря были не только местом уничтожения — это была система рабского труда, продаваемая немецким и иностранным компаниям (BMW, IG Farben, Siemens, Krupp), причем оплата шла в кассу СС. Заключенные лишались всего имущества, обручальных колец, золотых зубов. Зубные коронки переплавлялись в слитки и депонировались в Рейхсбанке.

Нацистские гауляйтеры обогащались, как путинские губернаторы: каждый имел практически абсолютную власть в своем гау (области) и почти каждый этим пользовался.

Эрих Кох, гауляйтер Восточной Пруссии, а затем рейхскомиссар Украины — даже по нацистским меркам был выдающимся вором. Построил себе охотничье поместье под Кенигсбергом и отправлял туда сотни ящиков награбленного. В конце войны он успел загрузить целый железнодорожный состав картинами, мебелью, ювелиркой и попытался скрыться (был пойман англичанами только в 1949 году).

Юлиус Штрейхер — антисемит, редактор «Штурмовика» и гауляйтер Франконии, воровал в таких масштабах, что в феврале 1940 года Гитлер был вынужден снять его с должности. Партийное расследование выяснило, что Штрейхер через подставных лиц скупал еврейское имущество в Нюрнберге за 1–10% реальной стоимости. Это редчайший случай, когда нацистский режим официально наказал своего за коррупцию — но и тогда «Штурмовик» он продолжал издавать как раньше.

Главным механизмом перераспределения богатства в довоенной Германии был передел еврейской собственности. Это была узаконенная коррупция в масштабе государства. С 1933 по 1939 год около 100 000 еврейских предприятий были проданы немецким владельцам, обычно за несколько процентов от их реальной стоимости.

Разумеется, местные партийные чиновники получали огромные взятки за правильное распределение еврейских предприятий и за помощь в оформлении сделок. Через один только Гамбург прошло имущества на 1,5 миллиарда рейхсмарок — и большая часть этих денег ушла в карманы нацистских чиновников.

После Хрустальной ночи нацисты попытались замазать всех. Конфискованное еврейское имущество распродавалось с публичных аукционов местному населению. И миллионы немцев на этих аукционах покупали за гроши мебель, ковры, посуду, одежду. Не задавая лишних вопросов.

Пропаганда культивировала образ самого Гитлера, как бессеребренника. Это было таким же враньем, как и трогательная история про аскета Сталина и две его шинели.

Министр финансов Шверин фон Крозиг освободил Гитлера от всех налогов специальным постановлением. С этого момента все доходы от его книги «Майн кампф» — шли в карман автору без всяких удержаний. Эту книгу обязательно дарили молодоженам и солдатам, а ее тираж к 1945 году составил 12 миллионов экземпляров. Каждая марка с портретом Гитлера, каждая открытка с его фотографией приносили фюреру свой процент. К 1939 году личное состояние Гитлера исчислялось сотнями миллионов рейхсмарок.

Иногда нацистская система пыталась бороться сама с собой. Существовало партийное казначейство и Высший партийный суд, которые открывали дела против гауляйтеров за коррупцию. Но эти процедуры были, скорее, инструментом внутренней борьбы за власть, чем настоящей борьбой с коррупцией. Гиммлер расследовал Франка, Борман расследовал Розенберга, Геринг расследовал всех — но результат был нулевой: фигуранты оставались на местах, потому что Гитлер ценил их политическую лояльность выше моральной чистоты. Ничего не напоминает?

Коррупция в Германии была частью контракта. Гитлер фактически разрешал своему окружению воровать, потому что воровство привязывало человека лично к нему: уйти из режима для коррумпированного гауляйтера означало потерять не только должность, но и личное состояние, а потом и жизнь.

В Германии существовали такие же особые зарплаты в конвертах, как и в России. На день рождения крупного чиновника или известного генерала Гитлер из личного «секретного фонда» рейхсканцелярии переводил ему сумму от 100 000 до 1 миллиона рейхсмарок наличными или в виде поместья. Получали все: Браухич (огромное имение Дайхгофф плюс наличные), Кейтель (250 000 рейхсмарок, Гудериан (поместье Дайпенгоф в Польше), Манштейн (250 000 рейхсмарок плюс «бонусы»), Клейст, Рундштедт, Лист, Лееб — все. Гудериан, кстати, в мемуарах ни словом не упоминает, что его «прусское поместье» — это конфискованное у польского владельца имение, подаренное лично фюрером. Деньги вычитались из казны рейха как «представительские расходы».

Разумеется, были и большие откаты в военной промышленности. Самая отработанная схема — выделение заключенных из концлагерей. С 1942 года экономический департамент СС начал «сдавать в аренду» заключенных немецким концернам. Официальная такса — от 4 до 6 рейхсмарок в день за квалифицированного рабочего, 1,5–3 — за неквалифицированного. Оплата шла через кассу СС.

Чтобы получить больше рабочих (или более здоровых) концерн платил «подарки» офицерам СС, отвечавшим за распределение. В документах IG Farben, строивших завод Buna-Werke были огромные расходы на «представительские»: поставки коньяка, кожаных изделий, ювелирных изделий офицерам СС-комендатуры. Обычные откаты составляли 15–25%.

Еще одна схема — строительные подряды Организации Тодта на Атлантическом валу и Восточном валу. Конкурсы фактически отсутствовали, подряды распределял лично Шпеер или его заместители, и сложилась устойчивая система «благодарности»: подрядчик получал контракт на цементные работы в Нормандии и отчислял 3–5% наличными доверенному лицу министра.

Приписки в нацистской Германии были правилом, а не исключением. Многие годы считалось, что Альберт Шпеер, став министром вооружений в 1942 году, совершил «чудо»: с 1942 по 1944 год выпуск танков, самолетов, артиллерии в Германии вырос в 2–3 раза. Сам Шпеер активно поддерживал этот миф после войны.

Британский историк Адам Туз в книге «The Wages of Destruction» (2006) перепроверил статистику. Выяснилось, что часть «роста» — это смена методики учета: вместо штук готовой техники стали считать «индекс вооружений», в который входили запчасти, ремонты, модернизации. Тот же танк, прошедший плановое обслуживание, считался дважды.

Директора предприятий боялись срыва плана (гестапо, штрафбат, ликвидация) и поэтому отчетность хронически завышалась. Когда армии союзников в 1945 году захватывали немецкие заводы, на территориях находили десятки тысяч единиц «выпущенного» оружия, которое числилось переданным фронту, но реально стояло на складах в полуготовом виде.

Эрхард Мильх, статс-секретарь Министерства авиации, после войны давал показания о том, как Юнкерс и Хейнкель массово приписывали выпуск моторов и планеров, чтобы получать ценное сырье (алюминий, легированные стали) сверх лимитов. Директор «Юнкерса» был снят в 1941 году именно за такие приписки, но система продолжала работать — его преемники делали то же самое.

На фронте приписки касались прежде всего сбитых самолетов и подбитых танков. Послевоенные сверки немецких заявок с советскими и американскими данными о реальных потерях показывают, что счета превышены в 2–4 раза.

В армии было то же самое с потерями противника и собственными потерями. Командиры дивизий завышали число пленных и убитых солдат противника и занижали свои потери — это была карьерная необходимость. Когда Гитлер требовал «удерживать любой ценой», доложить о реальных потерях значило признать невыполнение приказа. Поэтому в немецком Генштабе к 1944 году карты обстановки расходились с реальностью на десятки километров — Гитлер двигал на карте дивизии, которых физически уже не существовало. Ничего не напоминает?

В Вермахте существовал гигантский черный рынок обмундирования и снабжения. Германский тыловой офицер в оккупированной зоне имел доступ к нескольким крайне ценным товарам: бензин и дизель стоили огромных денег. Водители грузовиков и интенданты сливали топливо налево, «списывая» как потери в ходе боев. Документов о пропавших цистернах в архивах вермахта тысячи.

Сапоги — хронический дефицит даже для своих. В больших количествах шли налево. Шнапс и медицинский спирт — отдельный финансовый поток. Морфин и медикаменты особенно ценились на черном рынке. В архивах остались десятки судебных дел против санитарных офицеров за хищение наркотических препаратов. Шерстяные шинели и одеяла — в зиму 1941–42 годов на Восточном фронте вермахт замерзал без зимнего обмундирования. Документально установлено, что часть зимних поставок «исчезла» в Польше и Белоруссии и всплыла на местных рынках.

В Италии и Греции уже к концу войны целые подразделения вермахта продавали местным жителям все — одеяла, белье, ботинки, посуду, оружие. Известны случаи продажи винтовок местным партизанам через посредников.

Внутренние нацистские суды расследовали тысячи дел о хищениях. К 1944 году в военных тюрьмах вермахта сидели около 30 000 человек, большинство — за интендантские преступления. За коррупцию расстреливали редко — чаще отправляли в штрафные части.

Режим декларировал «стальную дисциплину» и расстреливал по мелочам — за слушание Би-би-си или анекдот про Гитлера, но при этом терпел коррупцию сверху в гигантских масштабах. Ничего не напоминает?

Уличное искусство в Архангельске

Задайте мне, пожалуйста, хороший вопрос, ответ на который вам было бы интересно получить.

Спасибо

Академия была не просто школой техники — это была система верований. Ее основные тезисы:

Рисунок важнее цвета. Старый флорентийский тезис против венецианского. Цвет — это украшение, а рисунок — это интеллект (тихо в сторону: когда вы говорите, что вам больше нравится черно-белая фотография, вы повторяете главный тезис Академии).
Идеализация важнее натурализма. Художник должен изображать не то, что есть, а то, что должно быть. У живой натуры исправляются изъяны ради «вечной» красоты.
Античность как образец. Все позы, пропорции, драпировки сверяются с греко-римской скульптурой.
Композиция строится по правилам: пирамида, контрапост, баланс масс, направляющие линии взгляда.
Эмоции — по таблице. Лебрен в 1698 году публикует «Méthode pour apprendre à dessiner les passions» — каталог из 24 выражений лица для 24 эмоций (страх, гнев, удивление, любовь и т. д.), с готовыми рисунками-образцами. Студент учили их наизусть.

Помимо самих академий, академики держали частные ателье, в которых те же студенты учились за деньги. В XIX веке это стало главной формой обучения: формальные классы академии давали структуру, но настоящее ученичество шло у конкретного мастера. Тома Кутюр учил Мане. Шарль Глейр — Моне, Ренуара, Сислея и Базиля. Александр Кабанель и Леон Бонна — несколько десятков будущих модернистов, которых они потом проклинали. Жан-Леон Жером держал ателье более тридцати лет и презирал импрессионистов до конца. Учитель Сезанна Поль Гиго считал своего ученика безнадежным.

И вот в середине XIX века эта пирамидальная система начинает разваливаться

/продолжение следует/

Интересно сравнить последствия осады (блокады) двух городов — героического голландского Лейдена и героического советского Ленинграда. Про трагедию Ленинграда вы и сами все знаете, скажу пару слов про Лейден.

Испанцы осаждали город дважды. Вторая осада была особенно тяжелой — Лейден оказался полностью отрезан, в городе свирепствовали голод и чума, от которых погибли более трети всех защитников города. Горожане съели всех своих собак и кошек. Варили и ели кожу с книжных переплетов. Рылись в навозных кучах, чтобы найти там кости, из которых можно было сварить суп. Бургомистр Питер ван дер Верф в ответ на требования горожан сдаться предложил им съесть его собственную руку, но не открывать ворота испанцам. Лейденцы взорвали свои дамбы и затопили окрестности города, чтобы к его стенам смог подойти голландский флот с продовольствием.

В благодарность за проявленный героизм Вильгельм I Оранский назначил награду. На свое усмотрение жители могли выбрать между постройкой университета и освобождением от налогов. Лейденцы выбрали университет.

А теперь про героический Ленинград. Никто из руководства не голодал и не предлагал голодающим свой партийный паек. Репрессии начались еще во время блокады. Чекисты сфабриковали Дело Союза старой русской интеллигенции (Дело № 555). Всего по делу было репрессировано 127 ученых и преподавателей ленинградских вузов. Нескольких профессоров расстреляли, другие умерли в тюрьмах и лагерях.

Сразу после окончания войны постарались уничтожить память о «героической блокаде». «Блокадная книга» с рассказами 200 блокадников была напечатана только в 1984 году. Уже в 1946 году разгромили журналы «Звезда» и «Ленинград». Ударили по питерской интеллигенции — руководство ленинградских литературных организаций обвинили в «идейном разброде» и бездействии.

Музей обороны Ленинграда, открытый еще в военном 1944 году, был разгромлен — в экспозиции музея, оказывается, незаслуженно приписали подвиг воинам и горожанам, создавали миф об особой «блокадной» судьбе Ленинграда и принизили роль товарища Сталина в обороне города.

Из воспоминаний экскурсовода Музея обороны Ленинграда Н. Нониной: «Тысяча девятьсот сорок девятый год. Ленинград. Во дворе Музея обороны горят костры. Жгут бесценные, уникальные экспонаты, подлинные документы, реликвии. Жгут многочисленные фотографии. Среди них и детские. Дети блокады похожи на маленьких старичков — морщинистые личики, иссохшие тельца, глаза мучеников. В залах музея молотом разбивают скульптуры. Баграми сдирают живопись. Ломами рушат стены между залами. На грузовиках увозят в переплавку, а то и просто на свалку, именные орудия и другие музейные материалы. Жгут костры. Гибнет Музей обороны Ленинграда!»

После смерти Жданова началось «Ленинградское дело». Формальным поводом послужила Всероссийская оптовая ярмарка, проведенная в Ленинграде в январе 1949 года без санкции центра — ее представили как растрату и самоуправство. Ленинградскому руководству приписали вынашивание планов учредить отдельную Компартию РСФСР и перенести столицу в Ленинград. Его обвинили в ведении «вредительско-подрывной работы», включая фальсификации на выборах (!)

После войны в 1947 году в СССР отменили смертную казнь, но ее специально восстановили «для изменников родины, шпионов и диверсантов» — чтобы стало возможным вынести смертные приговоры по «Ленинградскому делу». Шесть человек расстреляли, около двух тысяч были сняты с должностей, сотни арестованы, многих приговорили к длительным срокам лагерей. Членов семей осужденных высылали.

Никто не забыт. Ничто не забыто.