В Киеве 66% учеников на уроках пользуются русским языком, а на переменах — 82%. Более того, 24% учителей переходят на русский во время обучения, а в перерывах эта цифра вырастает до 40%.

Если говорить о Киеве, то такая ситуация существует уже давно. Те, кто приезжал в Киев в 80-е, 90-е годы и даже в двухтысячные, замечали, что Киев как столица, как город с высокой деловой активностью, как официальный топос на карте Украины — всегда сохранял русский язык как маркер колониальности. Он здесь постоянно присутствовал.

Действительно, выглядит странно, что только сейчас, во время полномасштабной войны, этот вопрос и эта проблема так явно вышли на поверхность — из-за исследования Государственной службы качества образования. Было бы полезно услышать комментарий самой Службы качества образования, чтобы они ознакомили нас со своей методологией.

Потому что офис языкового омбудсмена участвовал, насколько я знаю, на уровне постановки вопросов. Важно и то, что в опросе, что очень позитивно, участвовали не только школьники, но и учителя, и родители.

То есть нам показали, как вообще происходит коммуникация: как устроен образовательный процесс, какая языковая среда, кто в ней задействован, кто в ней заинтересован. И мы увидели то, о чём, возможно, где-то догадывались, но эти цифры вызвали бурные обсуждения. Одно дело — ощущать это, другое — когда тебе об этом говорят вслух.

Я считаю, что сейчас нам не нужно «сыпать голову пеплом», а нужно подумать, как с этим быть, и поэтапно выстроить дорожную карту: как двигаться, чтобы эту проблему постепенно и последовательно, но научно обоснованно решать.

В конце концов, языковую политику формируют разные ветви власти, а также, в частности, медиасфера. Видите: как только тема вышла на широкое обсуждение, журналисты сразу активизировались. Но тема языка, государственного языка, языковой политики, угроз, которые несёт язык страны-агрессора, должна постоянно оставаться в фокусе внимания.

Действительно, языковая политика — это часть деколонизации. Если улицу переименовать относительно просто — и мы уже видим примеры того, как убирают следы колониального прошлого, — то с языком процессы гораздо сложнее. И ими нужно заниматься системно.

Киев как столица, как деловой центр, как столица Украины, к сожалению, больше всего находился под прицелом нашего колонизатора. Именно здесь наиболее активно работали агенты русификации. И эта работа велась не только в последние годы. Она проводилась систематически, пожалуй, с середины XVII века — то есть три столетия. Российская империя проводила колониальную политику, политику экспансии, направленную на денационализацию тех этносов, которые она завоёвывала или «усмиряла».

Эмский указ 1876 года — пример такого подхода. Этот указ, принятый Александром II, был реакцией на однодневную перепись, проведённую в Киеве, и её результаты.

Несмотря на привычный штамп пропаганды о том, что «Киев всегда говорил по-русски», данные той однодневной переписи показывали, что на русском языке (а не на «великорусском наречии») говорило меньшинство населения. Даже на немецком говорили больше, чем на великорусском наречии. И давайте называть вещи своими именами: в XIX веке русский язык официально называли именно «великорусским наречием».

Именно после этого был принят запрет на публикации на украинском языке и запрет на использование украинского языка в официальном общении — в школах, в государственных учреждениях. Это был серьёзный удар по украинскому языку, в частности — в Киеве.

Если говорить о полномасштабной войне, я бы не сказала, что всё линейно. В 2022–2023 годах, и это подтверждают разные опросы, уровень самоукраинизации был на пике. Люди ясно осознавали угрозу, связанную с русскоязычными носителями. В 2022 году, помните, каждый прислушивался: если слышал русскую речь, сразу настораживался, потому что это мог быть потенциальный враг, уже проникший в город.

Самоукраинизация стала своего рода защитой, заявлением о себе: «Я украинец, это мой город, я говорю по-украински, значит, я свой». Но человек — такое существо, которое ко всему привыкает, ко всему приспосабливается. Со временем эти угрозы перестают ощущаться столь остро.

Человек не может постоянно жить в таком напряжении и непрерывно контролировать себя, своё поведение. Поэтому этот откат я связываю ещё и с привычкой.

Часть людей — примерно 6–7%, которые перешли на государственный язык, — со временем вернулись в свой комфортный языковой пузырь. Мы сейчас наблюдаем определённый откат. Да, к сожалению. С одной стороны, самоукраинизация действительно была на своём пике. Но теперь мы видим постепенное движение назад. И здесь нам, украинцам, нужно запускать внутренний мотиватор — каждому из нас, и особенно тем, кто отвечает за своих детей. Нужно постоянно напоминать себе: я украинец, это мой язык, это моя защита, это моё оружие.

Если говорить о языке молодёжи, о школьниках — ситуация такая. Если говорить о языке родителей, то откат тоже фиксируется. Есть исследование, проведённое на платформе Viber, и там тоже отмечают: в этом году рерусификация составила 6%. То есть люди, которые перешли на украинский, постепенно — на работе, дома, в публичном и частном общении — возвращаются к своему первому языку. А первый язык — это язык, которым воспитывали родители.

То, что Россия долгие годы «росила» украинство, думаю, никто не будет отрицать. И если мы хотим изменить ситуацию не только благодаря всплеску самоукраинизации как реакции, как самозащиты, как самосохранения во время агрессии, а благодаря планомерной государственной политике — нужно понимать: это не вопрос пяти или десяти лет. Это длительный процесс.

Важно действовать последовательно, мудро, не наскоком, не принуждением, но с динамикой и мотиваторами, которые опираются на аргументы, обоснование и прагматику. Хотим мы этого или нет, мы живём в прагматичном мире. Мы материалисты: и когда мы апеллируем к высоким духовным ценностям, далеко не все воспринимают такие призывы как нечто рациональное.

Сегодня нам нужно показывать родителям, которые до сих пор не осознали этого, что их дети — во многом копируя их собственное поведение — отклоняются от того пути, который мы считаем государственным и желаемым. И если родители не включатся, если каждый не выполнит свою родительскую миссию первого воспитателя, то они заранее закладывают детям негативные стартовые условия.

Своё мнение я выскажу так: руководитель учебного заведения, который заключает соглашения с каждым учителем и отвечает за их выполнение, должен показывать пример. Он как руководитель, как лидер коллектива должен следить за языковой ситуацией и создавать атмосферу украинской речи в своём учреждении. Мне кажется, руководитель играет в этом вопросе очень важную роль.

Но это должны делать мы все. Учителей я глубоко уважаю — их работу, их труд, особенно в такие тяжёлые времена, в сверхсложных условиях. Им низкий поклон. Но сохранять языковую гигиену и языковую стойкость — это задача каждого учителя. Учитель должен осознавать, что его миссия не ограничивается передачей знаний. Ученик смотрит на учителя широко открытыми глазами, замечает всё и подражает.

Поэтому языковая устойчивость и языковой пример — это то, что каждый учитель должен помнить постоянно. Иначе появляются такие цифры, которые мы сейчас видим. Вот, собственно, и всё.

К нам, например, поступали жалобы от самих учителей. Почему? Потому что, когда учитель делает замечание ученику за то, что он общается на перемене на языке страны-агрессора, возникает конфликт с родителями. Родители приходят и начинают обвинять учителя в том, что он нарушает языковые права их детей. Аргумент простой: коммуникация на перемене — это частная сфера.

Старшие люди — это те, кто видит причинно-следственные связи. Это те, кто на собственном опыте убедился, что Россия и, соответственно, её инструмент влияния — русский язык — являются реальной угрозой. И что-то с этим нужно делать, по крайней мере защищать себя через возвращение к украинскому языку, к языку предков.

Возьмём простой пример — родителя. Сколько часов в день я действительно общаюсь со своим ребёнком? Небольшой промежуток. Утром — школа, затем ребёнок дома, соцсети, гаджеты. Вечером — несколько часов общения. И всё. Наши дети, если говорить честно, начиная с ковидного года и до сих пор, очень часто предоставлены сами себе и гаджетам. Это дистанционное обучение, это родители, занятые на работе, это ребёнок, который остаётся дома один. Лучшим собеседником для ребёнка становится гаджет.

Что мы видим? Интернет-пространство, которое, к сожалению, в основном не украиноязычное. Контент, который автоматически подгружается — TikTok, Telegram, YouTube — формирует языковые привычки наших детей. Родители должны позаботиться о том, чтобы защитить детей от потока бесполезного, вредного, а иногда и откровенно угрожающего контента.

По сути, это выстрел в голову нашим детям. Это не только «Маша и Медведь», которые собирают огромные деньги — и эти деньги, по недальновидности родителей, идут в российскую экономику, включая оборонку, которая потом возвращается к нам «приветами» и уничтожает наш мир. Это мощнейшее оружие — информационное. И его методики создавались десятилетиями структурами вроде КГБ и ФСБ, которые умеют воздействовать на подсознание.

Мы иногда удивляемся, как россияне могут верить Соловьёву. Но они постоянно находятся под этим информационным давлением, под контентом, который на них льётся, и под влиянием, которое, я уверена, воздействует и на нейронные связи. И когда мы даём ребёнку гаджет без ограничений, мы фактически подсовываем ему ядовитое зелье — не быстрое, но такое, которое постепенно переключает сознание в сторону «русского мира». Потому что язык — это мыслительный конструкт. На каком языке мы думаем — в таком мировоззренческом поле мы и находимся. И действуем соответственно. Опасность огромная, но взрослые должны ставить защиту.

Помогло бы в этой ситуации блокирование соцсетей? Например, блокировка Telegram. Мне кажется, это необходимо. Это нужно делать, если мы действительно стратеги, если думаем о будущем украинской Украины. Иначе её просто не будет — будет название территории, но не Украина. Если мы не начнём последовательно перекрывать каналы распространения враждебных нарративов и пропаганды, мы потеряем информационную безопасность.

Так же нужно активнее использовать 15-ю статью закона о культуре — вносить в перечни российских исполнителей, которые поддерживают политику своего государства, его агрессию, его курс на уничтожение. И выходить на международные стриминговые платформы с требованием учитывать законодательство страны, которая страдает от войны. Это давняя моя мечта — чтобы глобальные платформы были обязаны уважать украинские нормы.

Сейчас русскоязычный контент поступает не по запросу, а лавиной, через рекомендации. И такие инструменты Украина как государство должна выдвигать и требовать перед крупными корпорациями.

Что касается квот на российские песни — этот этап мы прошли. Сейчас об этом почти никто не вспоминает. Нам нужно получить технические инструменты влияния на алгоритмы и рекомендации. Многие говорят, что это нереально. Но, на мой взгляд, вопрос прежде всего политический. И к этому мы должны стремиться и этого требовать.

Здесь должны работать не только законодательные механизмы и не только принуждение. Нужно задействовать несколько важных стратегий, направленных на увеличение украиноязычного контента. Во-первых, наши дети не должны искать альтернативы. Их информационный и развлекательный запрос должен удовлетворяться украинским — чтобы они «питались» украинским контентом, а не чужим.

Это касается украинского кино, украинского шоу-бизнеса, который наконец-то должен получать поддержку — в первую очередь от нас самих. Здесь всё на самом деле очень просто: мы не закачиваем российское, мы не слушаем российское, мы работаем на украинское. И тогда именно украинские исполнители получают тот ресурс, который им необходим для развития.

Во-вторых, школа. Здесь альтернативы нет. Школа — это чрезвычайно важная сфера, место, где ребёнок развивается, где он воспитывается, где он должен получать языковую компетенцию и языковую устойчивость. И, соответственно, формироваться как патриот своего государства. Поэтому внимание к языковому вопросу должно быть значительно усилено — через воспитательные мероприятия, через системный подход.

Ведь изучение украинского языка — это не точка в учебнике. Мало знать части речи, мало грамотно писать или разбирать сложные синтаксические конструкции. Нужен язык как философия, язык как связь с предками, как связь с мощной и богатой культурой украинцев.