Главная проблема этих постов в том, что в них всё свалено в одну кучу. ЛГБТ-люди как множество реальных живых людей, ЛГБТ-активизм как среда, ЛГБТ-организации как институты, грантовая система, личные травмы, государственные репрессии — всё это у авторок слипается в один ком. Поэтому у текста и нет вывода: когда не разведены уровни, невозможно понять, что именно ты критикуешь и где именно поломка.

А поломка, как мне кажется, вот в чём.

ЛГБТ-люди — это не «среда», не «тусовка» и не набор НКО. Это огромная группа очень разных людей, которых объединяет, по сути, только одно: они не вписываются в цис-, гетеро- и моногамную норму, которая в России объявлена обязательной. Во всём остальном это такие же разные люди, как и все остальные граждане страны. Со своими взглядами, характерами, слабостями, достоинствами, классом, образованием, амбициями, страхами. Это и есть наш народ — не в пафосном, а в политическом смысле слова: общность людей, у которых есть общая уязвимость и, значит, общая потребность в самосохранении.

Любой народ, любая угнетённая группа, если хочет выжить, рано или поздно начинает создавать институты. Не обязательно государство в прямом смысле, но структуры представительства, помощи, перераспределения ресурсов, выработки правил, защиты своих. Так было всегда. Сначала это почти никогда не выглядит красиво. Кто-то оказывается первым, кто-то — наглее, кто-то — инициативнее, у кого-то есть связи, язык, доступ к деньгам, видимость, легальность, контакты с донорами. Так возникает первичная власть. Грубо говоря, сначала появляются феодалы, а уже потом, если очень повезёт, начинается долгий путь к подотчётности, прозрачности и хоть какой-то демократии.

С ЛГБТ-движением в России произошло именно это. Возникли инициативы и организации, которые исторически первыми заняли точку сборки сообщества. Они получили доступ к ресурсам — денежным, медийным, символическим, организационным. Они начали говорить от имени всего сообщества, распределять возможности, определять, что считается «правильной» повесткой, кому помогать, кого делать видимым, кого вписывать в отчёты, а кого оставлять за кадром. На этом этапе это ещё можно было бы считать болезненным, но закономерным началом институционализации. Проблема в другом: дальше система не эволюционировала.

В нормальной ситуации за фазой первичного накопления власти приходит фаза общественного давления. Сообщество начинает требовать отчётности. Возникает конкуренция институций. Появляется критика снизу. Усиливается прозрачность. Представительство перестаёт быть наследственным правом тех, кто раньше всех сел на трубу. Но у нас этого не произошло. И не произошло потому, что сам народ не был собран как политический субъект. Он оставался набором разрозненных, травмированных, запуганных людей, которых те же самые институции и должны были бы политически воспитывать, учить солидарности, горизонтальности, взаимному контролю. Но зачем феодалу воспитывать гражданина, который завтра спросит, куда ушли деньги, кому дали визу, почему помогли одному и не помогли другому, кто принял решение и на каком основании?

Там, где нет контроля, всегда появляется коррупция. И коррупция — это далеко не только воровство денег. Деньги — самая примитивная её форма. Гораздо важнее коррупция представительства. Когда ресурсы, мандат и доступ к информации оказываются в руках людей, которые начинают распоряжаться ими как личной собственностью. Когда связи становятся валютой. Когда помощь становится выборочной. Когда лояльность важнее компетентности. Когда чужая беда превращается в кейс, кейс — в отчёт, отчёт — в следующий грант, а сам человек исчезает из поля зрения сразу после того, как перестаёт быть полезным системе.

Рядом с коррупцией почти всегда идёт некомпетентность. Потому что система, в которой нет подотчётности, не обязана реально выполнять свою функцию. В нашем случае функция была простой и страшной: защищать. Спасать. Вывозить. Сопровождать. Доводить до безопасности. Давать не красивый нарратив, а реальный результат. И если человек не был эвакуирован вовремя, если кто-то не получил маршрут спасения, не получил убежища, не получил поддержки в момент прямой угрозы, это не всегда вопрос злого умысла. Иногда это вопрос неспособности института делать то, ради чего он существует. Но для того, кто остался без защиты, разница между злым умыслом и некомпетентностью не так уж велика.

При этом важно понять ещё одну вещь: это не патология только ЛГБТ-активизма. Это вообще болезнь всего российского гражданского поля. Везде, где в авторитарной стране появляются посредники между уязвимой группой и ресурсами, очень быстро возникает один и тот же сюжет: монополия на представительство, культ бренда, закрытость, фаворитизм, дефицит обратной связи, неприкасаемые фигуры, которые публично говорят от имени всех, а реально отвечают только перед донорами и кругом своих. Это видно в правозащитной среде, в медиа, в оппозиционной политике, в региональном активизме. Так что дело не в одной радуге. Дело в том, как в России вообще устроено распределение ресурсов внутри любых «благих» сред.

Но из этого не следует, что надо всё сжечь, всех возненавидеть и на этом остановиться. Наоборот. Из этого следует более взрослый и неприятный вывод: спасение утопающих действительно слишком часто оказывается делом рук самих утопающих. Это не романтический лозунг, а констатация. Нельзя бесконечно ждать, что где-то там, в столицах, в брендовых структурах, среди громких имён, сидит кто-то, кто однажды честно и бескорыстно выстроит справедливую систему за нас. Не выстроит. Или выстроит только в той мере, в какой мы сами заставим её стать подотчётной. А если не заставим, значит, надо строить своё.

И вот здесь начинается самое важное. Те, кого мы критикуем, — не государство. Их не нужно свергать, чтобы делать альтернативу. Нам не нужно завоёвывать Кремль, чтобы открыть свой безопасный канал помощи, свой фонд солидарности, свой маршрут эвакуации, свою микросеть доверия, свой стандарт честности. Нам не обязательно иметь бюджеты столичных проектов, чтобы действовать достойно. Мы не вывезем «вагонами», не купим медийную поддержку у знаменитостей, не запустим федеральный бренд. Но мы можем делать работу своего масштаба — честно, внятно, без торговли мандатом, без превращения людей в расходный материал.
И здесь происходит поворот, который важнее всей критики. ЛГБТ-активизм — это не только набор раскрученных брендов, от которых уже тошнит. Это не только комьюнити-центры, доноры и знакомые фамилии. ЛГБТ-активизм — это мы. Это те, кто рядом. Это друзья, партнёры, соратники, те, кому мы уже сейчас помогаем и кто помогает нам. Это маленькая работа, которая может быть гораздо честнее большой. Это локальные стандарты, которые могут оказаться прочнее громких деклараций. Это наши собственные институты, если мы наконец перестанем смотреть на институты как на чужую собственность.

Поэтому вывод, которого нет у авторок, всё-таки возможен. Он не утешительный, но ясный. Проблема не в том, что ЛГБТ-люди плохие и не в том, что активизм по природе своей прогнил. Проблема в том, что в отсутствие демократии, контроля и политической субъектности любой институт вырождается в систему личного распоряжения ресурсами. Значит, задача не в том, чтобы просто ненавидеть старых феодалов. Задача в том, чтобы перестать считать их единственной возможной формой нашей коллективной жизни. Пора взрослеть. Пора строить своё. И пора мерить ценность активизма не брендом, не грантом и не отчётом, а тем, стало ли после него кому-то безопаснее жить.

(если вам ничего не говорит "недавний пост Юлии Цветковой" - пропускайте)

Разговоры про "баснословные деньги" и "грантоедство" имеют смысл ровно в одном случае. Когда указывается, кто же именно присвоил или растратил. Сколько, когда и каким образом. Ну, как делают ребята из ФБК, например; можно не настолько масштабно, но всё равно пусть будет конкретика.

"Ян Дворкин на деньги с гранта вместо того, чтоб оплачивать стороннего консультанта, заказал консультацию у своего кота, оплатил коту по удвоенной цене и полученные деньги пустил на три импортных пуховика; об этом рассказала мне бывшая волонтёрка Центра Т и её слова подтвердил незнакомый с ней сотрудник ЛГБТ-сети"

(всем понятно, что цитата -- пародия и что эти реальные люди и организации ни в чём описанном не отмечены? Если нет, то это пародия, заявляю прямо)

А в нынешнем виде тут не о чем говорить и, сверх того, при всём моём сочувствии к Юлии Цветковой -- все следующие посты будут восприниматься как "я тут обиделась и мне херово".

🏳️‍🌈 Парни+ признали «экстремистской организацией»

Сегодня в Заводском районном суде Орловской области состоялось заседание по иску Минюста России о признании нашего медиа «экстремистами». По его итогам нашей команде присвоили соответствующий статус.

Согласно материалам дела, если ЛГБТК-люди рассказывают о себе, значит они «пропагандируют видимость»; если говорят о дискриминации, значит «противопоставляют себя государству»; если используют инклюзивный язык, значит «подрывают традиционные ценности». Под ярлык «экстремизма» пытаются подвести видимость, голос и опыт ЛГБТК-сообщества.

«Когда государство объявляет экстремистами людей, которые пишут про любовь, права и психическое здоровье, оно, по сути, признаётся: правда об ЛГБТ‑людях для него опаснее любой пропаганды. И именно поэтому мы не можем позволить себе замолчать", — Евгений Писемский, главный редактор ЛГБТК-медиа Парни+.

Парни+ продолжат работу несмотря на усиливающееся давление. Быть подписанными на нас, читать и смотреть наши материалы остаётся законным и ненаказуемым. Судебное решение не отменяет той реальности, в которой живут ЛГБТК-люди, и мы продолжим работать для нашего сообщества.

В ближайшее время мы отдельно расскажем, что означает присвоение «экстремистского» статуса и что стоит учитывать нашей аудитории.

Подробнее о решении читайте на сайте | из России без VPN — на зеркале