Forwarded from Первый отдел
За отправку звезд в Telegram можно сесть. Как этого избежать?
Этой весной в России возбудили как минимум три уголовных дела за «звезды» в Telegram — платные реакции мессенджера, нечто среднее между лайком и донатом.
Кому ни в коем случае нельзя их ставить? Как делать это анонимно, если уж очень очень хочется?
Разбираемся, что это за новый тип уголовных дел и как себя обезопасить.
Этой весной в России возбудили как минимум три уголовных дела за «звезды» в Telegram — платные реакции мессенджера, нечто среднее между лайком и донатом.
Кому ни в коем случае нельзя их ставить? Как делать это анонимно, если уж очень очень хочется?
Разбираемся, что это за новый тип уголовных дел и как себя обезопасить.
Первый отдел
Уголовные дела за звезды в Telegram
Весной 2026 года появились новости о задержаниях россиян, которые отправляли платные реакции в Telegram «террористическим» организациям. Разбираемся, что это за новый тип уголовных дел и как себя обезопасить.
Юлия Цветкова написала пост (и второй) с критикой ЛГБТ+ активизма, который она ненавидит. Мне пост кажется важным в плане поговорить и одновременно совсем неважным по содержанию.
Важным, потому что это правда так. Причём до сих пор. Люди, скинутые в одну большую «пидорскую яму» постоянно наступают друг другу на больные места и часто даже не замечают этого.
Есть темы, о которых говорить можно, а есть — о которых нельзя. Есть подгруппы, в сторону которых нужно очень осторожно дышать, а есть — кого можно смешивать с говном, а если окажется, что они среди нас есть — то можно ещё и доказывать им в лицо, что в говне им самое место и «не таких» среди них нет, зато есть «полное право» их гнобить.
И, конечно, есть свои мейнстримные темы, которые все повторяют, как мантру, лишая всякого смысла. «Я-высказывания» и «забота о собеседникс» превращаются в «извини, что я сказала, что ты дура». «Словами через рот» доводят людей до предсуицидальных состояний. И уж, конечно, мне всегда виднее, где другие ошиблись, а они вообще не замечают в своём глазу бревна, цепляясь к моим соринкам.
Говорить об этом НАДО. Иногда ОЧЕНЬ НАДО. Некоторые ЛГБТ+ мероприятия меня травмировали, хотя должны были быть безопасными, и никто этого не заметил. Сама я при этом смогла заговорить об этом только спустя несколько лет и до сих пор не называю имён.
То есть ЛГБТ+ инициативы и в целом ЛГБТ+ люди, как группа, состоит из обычных людей. Даже когда они стараются никого не обидеть, всё равно оказывается, что — ого! — люди разные, у всех может быть очень разная культура взаимодействия и кому-то некомфортно от объятий, кому-то — от их отсутствия, а кому-то — от самого вопроса на эту тему. А какое решение? А решения нет, культура коммуникации не унифицируется (никогда).
И это я про идеальных людей. А чаще всего всего люди в сообществах к тому же не идеальны и просто воспроизводят норму, усвоенную ими за пределами сообщества.
Всё это больно бьёт по тем, кто оказывается за границами общества. Мне смешно читать романтизацию неформальных групп как всепринимающих сообществ, где можно быть собой без оглядки на других, потому что рассказывают об этом только те, кто _вписались_ в неформальную группу. Да, все люди в этой группе — разные, непохожие и уважают отличия друг друга. Но только если вписаться. А в случае с ЛГБТ+ инициативами выбора-то нет! Либо ты вписываешься, либо не можешь быть ЛГБТ+ активисткой, потому что — альтернативных сообществ не существует. Хорошо, если на город есть один комьюнити-центр. Часто он на самом деле один — на весь регион.
Юлия Цветкова пишет не об этом (во всяком случае, начинает не с этого), а о том, что ЛГБТ+ сообщества — рассадник грантоедства, фаворитизма (в том числе коррупции) и других злоупотреблений властью. Но основа, как мне кажется, — именно в этом. В том, что там такие же люди.
И вот люди, у которых есть ресурсы (комьюнити-центр или внезапно популярный блог), но которые всё ещё не чувствуют эти свои _привилегии_ (потому что их трудно почувствовать, это то ещё усилие) говорят в ответ на критику: «Мы такие же простые люди, как и ты. У нас тоже когда-то ничего не было, но мы создали эту инициативу. Если тебе не нравится, иди и создай свою». Наверное, когда они это говорят, они действительно так думают. Надеюсь, читающие этот пост понимают, как мерзко это звучит и насколько неравные условия на самом деле.
Важным, потому что это правда так. Причём до сих пор. Люди, скинутые в одну большую «пидорскую яму» постоянно наступают друг другу на больные места и часто даже не замечают этого.
Есть темы, о которых говорить можно, а есть — о которых нельзя. Есть подгруппы, в сторону которых нужно очень осторожно дышать, а есть — кого можно смешивать с говном, а если окажется, что они среди нас есть — то можно ещё и доказывать им в лицо, что в говне им самое место и «не таких» среди них нет, зато есть «полное право» их гнобить.
И, конечно, есть свои мейнстримные темы, которые все повторяют, как мантру, лишая всякого смысла. «Я-высказывания» и «забота о собеседникс» превращаются в «извини, что я сказала, что ты дура». «Словами через рот» доводят людей до предсуицидальных состояний. И уж, конечно, мне всегда виднее, где другие ошиблись, а они вообще не замечают в своём глазу бревна, цепляясь к моим соринкам.
Говорить об этом НАДО. Иногда ОЧЕНЬ НАДО. Некоторые ЛГБТ+ мероприятия меня травмировали, хотя должны были быть безопасными, и никто этого не заметил. Сама я при этом смогла заговорить об этом только спустя несколько лет и до сих пор не называю имён.
То есть ЛГБТ+ инициативы и в целом ЛГБТ+ люди, как группа, состоит из обычных людей. Даже когда они стараются никого не обидеть, всё равно оказывается, что — ого! — люди разные, у всех может быть очень разная культура взаимодействия и кому-то некомфортно от объятий, кому-то — от их отсутствия, а кому-то — от самого вопроса на эту тему. А какое решение? А решения нет, культура коммуникации не унифицируется (никогда).
И это я про идеальных людей. А чаще всего всего люди в сообществах к тому же не идеальны и просто воспроизводят норму, усвоенную ими за пределами сообщества.
Всё это больно бьёт по тем, кто оказывается за границами общества. Мне смешно читать романтизацию неформальных групп как всепринимающих сообществ, где можно быть собой без оглядки на других, потому что рассказывают об этом только те, кто _вписались_ в неформальную группу. Да, все люди в этой группе — разные, непохожие и уважают отличия друг друга. Но только если вписаться. А в случае с ЛГБТ+ инициативами выбора-то нет! Либо ты вписываешься, либо не можешь быть ЛГБТ+ активисткой, потому что — альтернативных сообществ не существует. Хорошо, если на город есть один комьюнити-центр. Часто он на самом деле один — на весь регион.
Юлия Цветкова пишет не об этом (во всяком случае, начинает не с этого), а о том, что ЛГБТ+ сообщества — рассадник грантоедства, фаворитизма (в том числе коррупции) и других злоупотреблений властью. Но основа, как мне кажется, — именно в этом. В том, что там такие же люди.
И вот люди, у которых есть ресурсы (комьюнити-центр или внезапно популярный блог), но которые всё ещё не чувствуют эти свои _привилегии_ (потому что их трудно почувствовать, это то ещё усилие) говорят в ответ на критику: «Мы такие же простые люди, как и ты. У нас тоже когда-то ничего не было, но мы создали эту инициативу. Если тебе не нравится, иди и создай свою». Наверное, когда они это говорят, они действительно так думают. Надеюсь, читающие этот пост понимают, как мерзко это звучит и насколько неравные условия на самом деле.
Грантоедство только усугубляет неравенство.
Гранты часто берут ради грантов. Например, мы занимаемся проблемой N, но грантов по ней не дают. Зато их дают на X, и если мы возьмём этот грант, нам будет, чем оплачивать аренду. В итоге X выполняется на отъебись, зато инициатива живёт ещё несколько месяцев, — а заодно показывает хорошие отчёты грантодателю, а в будущем это повышает шанс, что новый грант дадут уже «проверенной» инициативе.
Если в городе есть реальные эксперт:ки в области X, им придётся либо сотрудничать с инициативой, либо никогда не получить грант.
И «сотрудничать» с инициативой в переводе на честный означает «фигачить, делать всё самой, одновременно своими действиями зарабатывая ещё больше очков для этой инициативы перед будущими грантодателями».
Такие энтузиаст:ки тоже находятся. Потому что им важно то, что они делают. И даже когда что-то делают на отъебись, иногда это лучше, чем не делать вообще.
Куда хуже, когда к фондам экстренной помощи обращаются, чтобы слетать семьёй в отпуск под видом вынужденного ретрита. Пишут заявку об очень тяжёлом психологическом состоянии и необходимости временной ээ релокации, но между собой и с друзьями называют это просто «отпуск», планируют обычный отдых — очень выгодно слетать на моря в другую страну.
И ведь в чужую голову не залезешь и со свечкой во время принятия решений не постоишь. Может, людям и правда невыносимо плохо. Может, это и правда вынужденное бегство на время. Поэтому публично говорить об этом — сложно: это и «сор из избы», и «подарок гомофобной пропаганде», и отсутствие доказательств (то есть «слово против слова», и известно, чьё будет весомее).
Я была в этих ситуациях. Сейчас они все уже неактуальны, говорить о них поздно, но про некоторые я жалею, что не могла о них говорить.
Так что да, мне нравится внутренняя критика как идея. Всегда нравилась. И при этом почти никогда не нравится, когда я её вижу. Хотелось бы видеть конструктивную критику в лицах и с именами. Но это тяжело, и страшно, и часто бездоказательно, а ещё считается, что ЖЕЛАТЕЛЬНО обсуждать вещи лично до того, как выносить в паблик. В общем, идеальной критики почти не существует. Юлия Цветкова не назвала ни одного имени. Я, разумеется, тут тоже обойдусь без имён — в том числе чтобы соответствовать постам, с которым полемизирую.
Мне не нравится, когда эта внутренняя критика неотделима от ненависти и собственного желания не ассоциироваться с критикуемой группой. И уж тем более когда конструктивная критика смешивается с личной неприязнью — а она у всех, кого я видела, смешивается.
Мне не нравится, когда такое вот воспроизведение паттернов упрощают до «все». То есть нет, конечно, никто не говорит «все», но пишут об этом так, будто бы все. Хотя большинство людей, занятых в ЛГБТ+ активизме, в жизни не видели грантовых заявок. Просто старались делать, как лучше.
Эта неидеальная, всратая, вконец испорченная система помощи людям — ЕДИНСТВЕННАЯ система помощи людям в России. Годами мы очень мало что могли сделать, но мы делали ЧТО-ТО. Даже когда это «что-то» ограничивалось масштабами «посмотреть фильм, поиграть в настолки, поболтать за жизнь, помодерировать чаты». А оно этим ограничивалось в абсолютном большинстве случаев для абсолютного большинства активистикс.
Перевешивает ли это «что-то» систему освоения грантов, которую практиковали комьюнити-центры? Эта нечистоплотная система была не ради денег, а ради простого выживания комьюнити-центров. Ну то есть лично я не встречала людей, которые бы зарабатывали на активизме. Я видела только схемки, как бы что-то сделать, чтобы можно было что-то сделать. И мне это никогда не нравилось (может, поэтому я вообще никогда не участвовала в грантовых заявках, даже в хороших), но при этом я понимаю, что это был относительно простой способ.
Собственно, это большое уязвимое место такой критики. Роспропаганда тоже говорит «получали зарубежные деньги». Ну так их не на «развал России» получали (и не «себе в карман»), а на оплату аренды помещения, оплату работы психолог:ов, — а больше толком ни на что не хватало.
Гранты часто берут ради грантов. Например, мы занимаемся проблемой N, но грантов по ней не дают. Зато их дают на X, и если мы возьмём этот грант, нам будет, чем оплачивать аренду. В итоге X выполняется на отъебись, зато инициатива живёт ещё несколько месяцев, — а заодно показывает хорошие отчёты грантодателю, а в будущем это повышает шанс, что новый грант дадут уже «проверенной» инициативе.
Если в городе есть реальные эксперт:ки в области X, им придётся либо сотрудничать с инициативой, либо никогда не получить грант.
И «сотрудничать» с инициативой в переводе на честный означает «фигачить, делать всё самой, одновременно своими действиями зарабатывая ещё больше очков для этой инициативы перед будущими грантодателями».
Такие энтузиаст:ки тоже находятся. Потому что им важно то, что они делают. И даже когда что-то делают на отъебись, иногда это лучше, чем не делать вообще.
Куда хуже, когда к фондам экстренной помощи обращаются, чтобы слетать семьёй в отпуск под видом вынужденного ретрита. Пишут заявку об очень тяжёлом психологическом состоянии и необходимости временной ээ релокации, но между собой и с друзьями называют это просто «отпуск», планируют обычный отдых — очень выгодно слетать на моря в другую страну.
И ведь в чужую голову не залезешь и со свечкой во время принятия решений не постоишь. Может, людям и правда невыносимо плохо. Может, это и правда вынужденное бегство на время. Поэтому публично говорить об этом — сложно: это и «сор из избы», и «подарок гомофобной пропаганде», и отсутствие доказательств (то есть «слово против слова», и известно, чьё будет весомее).
Я была в этих ситуациях. Сейчас они все уже неактуальны, говорить о них поздно, но про некоторые я жалею, что не могла о них говорить.
Так что да, мне нравится внутренняя критика как идея. Всегда нравилась. И при этом почти никогда не нравится, когда я её вижу. Хотелось бы видеть конструктивную критику в лицах и с именами. Но это тяжело, и страшно, и часто бездоказательно, а ещё считается, что ЖЕЛАТЕЛЬНО обсуждать вещи лично до того, как выносить в паблик. В общем, идеальной критики почти не существует. Юлия Цветкова не назвала ни одного имени. Я, разумеется, тут тоже обойдусь без имён — в том числе чтобы соответствовать постам, с которым полемизирую.
Мне не нравится, когда эта внутренняя критика неотделима от ненависти и собственного желания не ассоциироваться с критикуемой группой. И уж тем более когда конструктивная критика смешивается с личной неприязнью — а она у всех, кого я видела, смешивается.
Мне не нравится, когда такое вот воспроизведение паттернов упрощают до «все». То есть нет, конечно, никто не говорит «все», но пишут об этом так, будто бы все. Хотя большинство людей, занятых в ЛГБТ+ активизме, в жизни не видели грантовых заявок. Просто старались делать, как лучше.
Эта неидеальная, всратая, вконец испорченная система помощи людям — ЕДИНСТВЕННАЯ система помощи людям в России. Годами мы очень мало что могли сделать, но мы делали ЧТО-ТО. Даже когда это «что-то» ограничивалось масштабами «посмотреть фильм, поиграть в настолки, поболтать за жизнь, помодерировать чаты». А оно этим ограничивалось в абсолютном большинстве случаев для абсолютного большинства активистикс.
Перевешивает ли это «что-то» систему освоения грантов, которую практиковали комьюнити-центры? Эта нечистоплотная система была не ради денег, а ради простого выживания комьюнити-центров. Ну то есть лично я не встречала людей, которые бы зарабатывали на активизме. Я видела только схемки, как бы что-то сделать, чтобы можно было что-то сделать. И мне это никогда не нравилось (может, поэтому я вообще никогда не участвовала в грантовых заявках, даже в хороших), но при этом я понимаю, что это был относительно простой способ.
Собственно, это большое уязвимое место такой критики. Роспропаганда тоже говорит «получали зарубежные деньги». Ну так их не на «развал России» получали (и не «себе в карман»), а на оплату аренды помещения, оплату работы психолог:ов, — а больше толком ни на что не хватало.
Если бы на это давали российский президентский грант, зарубежные деньги были бы не нужны. Если бы зарубежные гранты давали на наши прямые цели, не потребовалось бы с ними химичить. Это не делает поступок хорошим, но это всё же более широкий контекст, чем «они подсели на гранты».
И уж, конечно, это не оправдывает случаи использования кризисной поддержки в некризисных целях: поездки «в отпуск» или «активистский туризм». Но тут штука в том, что это не «неотъемлемая часть активизма», а «неотъемлемая часть человеков». С «активистским туризмом» многие организации пытались бороться. Кризисную помощь тоже раздавали не всем, а только тем, у кого есть для её получения достаточно оснований. А большинство активистикс, старающихся сделать ЧТО-ТО, не совершают этих махинаций, да и в кризисной помощи не нуждались (И ХОРОШО), а просто работали, просто потому что казалось важным.
И уж, конечно, это не оправдывает случаи использования кризисной поддержки в некризисных целях: поездки «в отпуск» или «активистский туризм». Но тут штука в том, что это не «неотъемлемая часть активизма», а «неотъемлемая часть человеков». С «активистским туризмом» многие организации пытались бороться. Кризисную помощь тоже раздавали не всем, а только тем, у кого есть для её получения достаточно оснований. А большинство активистикс, старающихся сделать ЧТО-ТО, не совершают этих махинаций, да и в кризисной помощи не нуждались (И ХОРОШО), а просто работали, просто потому что казалось важным.
То есть за критику-то я за критику, но никак не в формулировке, что ЛГБТ+ сообщество недалеко находится от российского режима. Мы находимся _очень_ далеко. Мы совершаем те же факапы, что и всё остальное общество, мы точно не идеальны, но нелепо ставить нас наравне или даже впереди сообществ, которые ставят своей целью истребление ЛГБТ+ людей.
Конечно, «своим» всегда прощается меньше, чем «не своим», если речь об обмане ожиданий. Может, именно поэтому для «предавших доверие» уготован девятый круг Ада, и не важно, что далеко не всегда люди в ответе за чужие ожидания.
У поста Юлии Цветковой нет вывода в конце, у меня его тоже нет. Просто хотелось выговориться.
Конечно, «своим» всегда прощается меньше, чем «не своим», если речь об обмане ожиданий. Может, именно поэтому для «предавших доверие» уготован девятый круг Ада, и не важно, что далеко не всегда люди в ответе за чужие ожидания.
У поста Юлии Цветковой нет вывода в конце, у меня его тоже нет. Просто хотелось выговориться.
Forwarded from Родитель N 3 (Николай Родькин)
Главная проблема этих постов в том, что в них всё свалено в одну кучу. ЛГБТ-люди как множество реальных живых людей, ЛГБТ-активизм как среда, ЛГБТ-организации как институты, грантовая система, личные травмы, государственные репрессии — всё это у авторок слипается в один ком. Поэтому у текста и нет вывода: когда не разведены уровни, невозможно понять, что именно ты критикуешь и где именно поломка.
А поломка, как мне кажется, вот в чём.
ЛГБТ-люди — это не «среда», не «тусовка» и не набор НКО. Это огромная группа очень разных людей, которых объединяет, по сути, только одно: они не вписываются в цис-, гетеро- и моногамную норму, которая в России объявлена обязательной. Во всём остальном это такие же разные люди, как и все остальные граждане страны. Со своими взглядами, характерами, слабостями, достоинствами, классом, образованием, амбициями, страхами. Это и есть наш народ — не в пафосном, а в политическом смысле слова: общность людей, у которых есть общая уязвимость и, значит, общая потребность в самосохранении.
Любой народ, любая угнетённая группа, если хочет выжить, рано или поздно начинает создавать институты. Не обязательно государство в прямом смысле, но структуры представительства, помощи, перераспределения ресурсов, выработки правил, защиты своих. Так было всегда. Сначала это почти никогда не выглядит красиво. Кто-то оказывается первым, кто-то — наглее, кто-то — инициативнее, у кого-то есть связи, язык, доступ к деньгам, видимость, легальность, контакты с донорами. Так возникает первичная власть. Грубо говоря, сначала появляются феодалы, а уже потом, если очень повезёт, начинается долгий путь к подотчётности, прозрачности и хоть какой-то демократии.
С ЛГБТ-движением в России произошло именно это. Возникли инициативы и организации, которые исторически первыми заняли точку сборки сообщества. Они получили доступ к ресурсам — денежным, медийным, символическим, организационным. Они начали говорить от имени всего сообщества, распределять возможности, определять, что считается «правильной» повесткой, кому помогать, кого делать видимым, кого вписывать в отчёты, а кого оставлять за кадром. На этом этапе это ещё можно было бы считать болезненным, но закономерным началом институционализации. Проблема в другом: дальше система не эволюционировала.
В нормальной ситуации за фазой первичного накопления власти приходит фаза общественного давления. Сообщество начинает требовать отчётности. Возникает конкуренция институций. Появляется критика снизу. Усиливается прозрачность. Представительство перестаёт быть наследственным правом тех, кто раньше всех сел на трубу. Но у нас этого не произошло. И не произошло потому, что сам народ не был собран как политический субъект. Он оставался набором разрозненных, травмированных, запуганных людей, которых те же самые институции и должны были бы политически воспитывать, учить солидарности, горизонтальности, взаимному контролю. Но зачем феодалу воспитывать гражданина, который завтра спросит, куда ушли деньги, кому дали визу, почему помогли одному и не помогли другому, кто принял решение и на каком основании?
Там, где нет контроля, всегда появляется коррупция. И коррупция — это далеко не только воровство денег. Деньги — самая примитивная её форма. Гораздо важнее коррупция представительства. Когда ресурсы, мандат и доступ к информации оказываются в руках людей, которые начинают распоряжаться ими как личной собственностью. Когда связи становятся валютой. Когда помощь становится выборочной. Когда лояльность важнее компетентности. Когда чужая беда превращается в кейс, кейс — в отчёт, отчёт — в следующий грант, а сам человек исчезает из поля зрения сразу после того, как перестаёт быть полезным системе.
А поломка, как мне кажется, вот в чём.
ЛГБТ-люди — это не «среда», не «тусовка» и не набор НКО. Это огромная группа очень разных людей, которых объединяет, по сути, только одно: они не вписываются в цис-, гетеро- и моногамную норму, которая в России объявлена обязательной. Во всём остальном это такие же разные люди, как и все остальные граждане страны. Со своими взглядами, характерами, слабостями, достоинствами, классом, образованием, амбициями, страхами. Это и есть наш народ — не в пафосном, а в политическом смысле слова: общность людей, у которых есть общая уязвимость и, значит, общая потребность в самосохранении.
Любой народ, любая угнетённая группа, если хочет выжить, рано или поздно начинает создавать институты. Не обязательно государство в прямом смысле, но структуры представительства, помощи, перераспределения ресурсов, выработки правил, защиты своих. Так было всегда. Сначала это почти никогда не выглядит красиво. Кто-то оказывается первым, кто-то — наглее, кто-то — инициативнее, у кого-то есть связи, язык, доступ к деньгам, видимость, легальность, контакты с донорами. Так возникает первичная власть. Грубо говоря, сначала появляются феодалы, а уже потом, если очень повезёт, начинается долгий путь к подотчётности, прозрачности и хоть какой-то демократии.
С ЛГБТ-движением в России произошло именно это. Возникли инициативы и организации, которые исторически первыми заняли точку сборки сообщества. Они получили доступ к ресурсам — денежным, медийным, символическим, организационным. Они начали говорить от имени всего сообщества, распределять возможности, определять, что считается «правильной» повесткой, кому помогать, кого делать видимым, кого вписывать в отчёты, а кого оставлять за кадром. На этом этапе это ещё можно было бы считать болезненным, но закономерным началом институционализации. Проблема в другом: дальше система не эволюционировала.
В нормальной ситуации за фазой первичного накопления власти приходит фаза общественного давления. Сообщество начинает требовать отчётности. Возникает конкуренция институций. Появляется критика снизу. Усиливается прозрачность. Представительство перестаёт быть наследственным правом тех, кто раньше всех сел на трубу. Но у нас этого не произошло. И не произошло потому, что сам народ не был собран как политический субъект. Он оставался набором разрозненных, травмированных, запуганных людей, которых те же самые институции и должны были бы политически воспитывать, учить солидарности, горизонтальности, взаимному контролю. Но зачем феодалу воспитывать гражданина, который завтра спросит, куда ушли деньги, кому дали визу, почему помогли одному и не помогли другому, кто принял решение и на каком основании?
Там, где нет контроля, всегда появляется коррупция. И коррупция — это далеко не только воровство денег. Деньги — самая примитивная её форма. Гораздо важнее коррупция представительства. Когда ресурсы, мандат и доступ к информации оказываются в руках людей, которые начинают распоряжаться ими как личной собственностью. Когда связи становятся валютой. Когда помощь становится выборочной. Когда лояльность важнее компетентности. Когда чужая беда превращается в кейс, кейс — в отчёт, отчёт — в следующий грант, а сам человек исчезает из поля зрения сразу после того, как перестаёт быть полезным системе.
Telegram
Вопреки всему | Итиль Тёмная
Юлия Цветкова написала пост (и второй) с критикой ЛГБТ+ активизма, который она ненавидит. Мне пост кажется важным в плане поговорить и одновременно совсем неважным по содержанию.
Важным, потому что это правда так. Причём до сих пор. Люди, скинутые в одну…
Важным, потому что это правда так. Причём до сих пор. Люди, скинутые в одну…
Forwarded from Родитель N 3 (Николай Родькин)
Рядом с коррупцией почти всегда идёт некомпетентность. Потому что система, в которой нет подотчётности, не обязана реально выполнять свою функцию. В нашем случае функция была простой и страшной: защищать. Спасать. Вывозить. Сопровождать. Доводить до безопасности. Давать не красивый нарратив, а реальный результат. И если человек не был эвакуирован вовремя, если кто-то не получил маршрут спасения, не получил убежища, не получил поддержки в момент прямой угрозы, это не всегда вопрос злого умысла. Иногда это вопрос неспособности института делать то, ради чего он существует. Но для того, кто остался без защиты, разница между злым умыслом и некомпетентностью не так уж велика.
При этом важно понять ещё одну вещь: это не патология только ЛГБТ-активизма. Это вообще болезнь всего российского гражданского поля. Везде, где в авторитарной стране появляются посредники между уязвимой группой и ресурсами, очень быстро возникает один и тот же сюжет: монополия на представительство, культ бренда, закрытость, фаворитизм, дефицит обратной связи, неприкасаемые фигуры, которые публично говорят от имени всех, а реально отвечают только перед донорами и кругом своих. Это видно в правозащитной среде, в медиа, в оппозиционной политике, в региональном активизме. Так что дело не в одной радуге. Дело в том, как в России вообще устроено распределение ресурсов внутри любых «благих» сред.
Но из этого не следует, что надо всё сжечь, всех возненавидеть и на этом остановиться. Наоборот. Из этого следует более взрослый и неприятный вывод: спасение утопающих действительно слишком часто оказывается делом рук самих утопающих. Это не романтический лозунг, а констатация. Нельзя бесконечно ждать, что где-то там, в столицах, в брендовых структурах, среди громких имён, сидит кто-то, кто однажды честно и бескорыстно выстроит справедливую систему за нас. Не выстроит. Или выстроит только в той мере, в какой мы сами заставим её стать подотчётной. А если не заставим, значит, надо строить своё.
И вот здесь начинается самое важное. Те, кого мы критикуем, — не государство. Их не нужно свергать, чтобы делать альтернативу. Нам не нужно завоёвывать Кремль, чтобы открыть свой безопасный канал помощи, свой фонд солидарности, свой маршрут эвакуации, свою микросеть доверия, свой стандарт честности. Нам не обязательно иметь бюджеты столичных проектов, чтобы действовать достойно. Мы не вывезем «вагонами», не купим медийную поддержку у знаменитостей, не запустим федеральный бренд. Но мы можем делать работу своего масштаба — честно, внятно, без торговли мандатом, без превращения людей в расходный материал.
И здесь происходит поворот, который важнее всей критики. ЛГБТ-активизм — это не только набор раскрученных брендов, от которых уже тошнит. Это не только комьюнити-центры, доноры и знакомые фамилии. ЛГБТ-активизм — это мы. Это те, кто рядом. Это друзья, партнёры, соратники, те, кому мы уже сейчас помогаем и кто помогает нам. Это маленькая работа, которая может быть гораздо честнее большой. Это локальные стандарты, которые могут оказаться прочнее громких деклараций. Это наши собственные институты, если мы наконец перестанем смотреть на институты как на чужую собственность.
Поэтому вывод, которого нет у авторок, всё-таки возможен. Он не утешительный, но ясный. Проблема не в том, что ЛГБТ-люди плохие и не в том, что активизм по природе своей прогнил. Проблема в том, что в отсутствие демократии, контроля и политической субъектности любой институт вырождается в систему личного распоряжения ресурсами. Значит, задача не в том, чтобы просто ненавидеть старых феодалов. Задача в том, чтобы перестать считать их единственной возможной формой нашей коллективной жизни. Пора взрослеть. Пора строить своё. И пора мерить ценность активизма не брендом, не грантом и не отчётом, а тем, стало ли после него кому-то безопаснее жить.
При этом важно понять ещё одну вещь: это не патология только ЛГБТ-активизма. Это вообще болезнь всего российского гражданского поля. Везде, где в авторитарной стране появляются посредники между уязвимой группой и ресурсами, очень быстро возникает один и тот же сюжет: монополия на представительство, культ бренда, закрытость, фаворитизм, дефицит обратной связи, неприкасаемые фигуры, которые публично говорят от имени всех, а реально отвечают только перед донорами и кругом своих. Это видно в правозащитной среде, в медиа, в оппозиционной политике, в региональном активизме. Так что дело не в одной радуге. Дело в том, как в России вообще устроено распределение ресурсов внутри любых «благих» сред.
Но из этого не следует, что надо всё сжечь, всех возненавидеть и на этом остановиться. Наоборот. Из этого следует более взрослый и неприятный вывод: спасение утопающих действительно слишком часто оказывается делом рук самих утопающих. Это не романтический лозунг, а констатация. Нельзя бесконечно ждать, что где-то там, в столицах, в брендовых структурах, среди громких имён, сидит кто-то, кто однажды честно и бескорыстно выстроит справедливую систему за нас. Не выстроит. Или выстроит только в той мере, в какой мы сами заставим её стать подотчётной. А если не заставим, значит, надо строить своё.
И вот здесь начинается самое важное. Те, кого мы критикуем, — не государство. Их не нужно свергать, чтобы делать альтернативу. Нам не нужно завоёвывать Кремль, чтобы открыть свой безопасный канал помощи, свой фонд солидарности, свой маршрут эвакуации, свою микросеть доверия, свой стандарт честности. Нам не обязательно иметь бюджеты столичных проектов, чтобы действовать достойно. Мы не вывезем «вагонами», не купим медийную поддержку у знаменитостей, не запустим федеральный бренд. Но мы можем делать работу своего масштаба — честно, внятно, без торговли мандатом, без превращения людей в расходный материал.
И здесь происходит поворот, который важнее всей критики. ЛГБТ-активизм — это не только набор раскрученных брендов, от которых уже тошнит. Это не только комьюнити-центры, доноры и знакомые фамилии. ЛГБТ-активизм — это мы. Это те, кто рядом. Это друзья, партнёры, соратники, те, кому мы уже сейчас помогаем и кто помогает нам. Это маленькая работа, которая может быть гораздо честнее большой. Это локальные стандарты, которые могут оказаться прочнее громких деклараций. Это наши собственные институты, если мы наконец перестанем смотреть на институты как на чужую собственность.
Поэтому вывод, которого нет у авторок, всё-таки возможен. Он не утешительный, но ясный. Проблема не в том, что ЛГБТ-люди плохие и не в том, что активизм по природе своей прогнил. Проблема в том, что в отсутствие демократии, контроля и политической субъектности любой институт вырождается в систему личного распоряжения ресурсами. Значит, задача не в том, чтобы просто ненавидеть старых феодалов. Задача в том, чтобы перестать считать их единственной возможной формой нашей коллективной жизни. Пора взрослеть. Пора строить своё. И пора мерить ценность активизма не брендом, не грантом и не отчётом, а тем, стало ли после него кому-то безопаснее жить.
Реакция Николая показывает, что мои посты выглядят согласием с постами Юлии, в то время как я на противоположной стороне от неё.
Вывода у меня нет, потому что их у Юлии нет. Примеров нет по той же причине.
[У Николая вывода, к слову, тоже нет, хотя ему, возможно, показалось иначе.]
Вывода у меня нет, потому что их у Юлии нет. Примеров нет по той же причине.
[У Николая вывода, к слову, тоже нет, хотя ему, возможно, показалось иначе.]
Вопреки всему | Итиль Тёмная
Реакция Николая показывает, что мои посты выглядят согласием с постами Юлии, в то время как я на противоположной стороне от неё. Вывода у меня нет, потому что их у Юлии нет. Примеров нет по той же причине. [У Николая вывода, к слову, тоже нет, хотя ему,…
Что ж, обсудим наши активистские междоусобицы и прочие мнения в стриме через полчаса.
Заодно и новости расскажем.
Заодно и новости расскажем.
YouTube
6.21.151 Сколько «л» у экстремизма / Внутриквирные раздоры / Беларусь — Все ЛГБТ+ новости
ЛГБТ+ новости за неделю 13–19 апреля 2026 года.
Наш телеграм-канал: https://t.iss.one/lgbtstream
— «Чёрная Мамба». Зверства в «бригаде Путина» на полигоне Мулино / «Радио Свобода»: https://www.svoboda.org/a/chernaya-mamba-zverstva-v-brigade-putina-na-poligone…
Наш телеграм-канал: https://t.iss.one/lgbtstream
— «Чёрная Мамба». Зверства в «бригаде Путина» на полигоне Мулино / «Радио Свобода»: https://www.svoboda.org/a/chernaya-mamba-zverstva-v-brigade-putina-na-poligone…
Forwarded from Вопреки всему | Итиль Тёмная
Если в моих штрафах за ЛГБТ+ пропаганду не будет этой картинки, я буду постить её до тех пор, пока не будет
Forwarded from Этот противный Rotten Kepken
Прочитал посты Юлии Цветковой и ответ Итиль — да, отлично всё понимаю и меня спросить забыли, но всё-таки: хм, а при чём тут «ЛГБТ-активизм»?
Т.е. я верю, конечно, что перечисленные проблемы совершенно реальны, хотя вот Алекса совершенно резонно заметила, что подобные обвинения в разворовывании грантов стоит предъявлять вместе с конкретикой — кто, когда, на чём и, желательно, сколько. Но я верю и без конкретики, поскольку разворовывание, кумовство, заметание мусора под ковёр etc etc etc я могу найти в абсолютно любом движе Россиюшки, и непонятно, почему конкретно этот движ будет радикально отличаться. Настолько «в любом», что если я даже возьму что-то максимально разом во всех смыслах противоположное ЛГБТ-активизму — скажем, Z-тусовку и тамошнее волонтёрство, то увижу ровно те же самые проблемы.
Разные среды будут давать разную специфику, но принципиально проблемы останутся теми же, как и меры противодействия/предупреждения — гласность, аудит, отказ от тусовочности и прочее.
А вот говорить с придыханием «это иностранные деньги» — это да, это уже шаг в сторону русской государственной пропаганды. Как и неопределённое «ЛГБТ-активизм» вместо фамилий.
Т.е. я верю, конечно, что перечисленные проблемы совершенно реальны, хотя вот Алекса совершенно резонно заметила, что подобные обвинения в разворовывании грантов стоит предъявлять вместе с конкретикой — кто, когда, на чём и, желательно, сколько. Но я верю и без конкретики, поскольку разворовывание, кумовство, заметание мусора под ковёр etc etc etc я могу найти в абсолютно любом движе Россиюшки, и непонятно, почему конкретно этот движ будет радикально отличаться. Настолько «в любом», что если я даже возьму что-то максимально разом во всех смыслах противоположное ЛГБТ-активизму — скажем, Z-тусовку и тамошнее волонтёрство, то увижу ровно те же самые проблемы.
Разные среды будут давать разную специфику, но принципиально проблемы останутся теми же, как и меры противодействия/предупреждения — гласность, аудит, отказ от тусовочности и прочее.
А вот говорить с придыханием «это иностранные деньги» — это да, это уже шаг в сторону русской государственной пропаганды. Как и неопределённое «ЛГБТ-активизм» вместо фамилий.
Forwarded from Этот противный Rotten Kepken
И да, главное с Цветковой.
Сорян, но призывать наши дорогие органы сажать за «деньги западных НКО» — это дно днищенского дна.
Сорян, но призывать наши дорогие органы сажать за «деньги западных НКО» — это дно днищенского дна.
Forwarded from Алекса в ТГ
(если вам ничего не говорит "недавний пост Юлии Цветковой" - пропускайте)
Разговоры про "баснословные деньги" и "грантоедство" имеют смысл ровно в одном случае. Когда указывается, кто же именно присвоил или растратил. Сколько, когда и каким образом. Ну, как делают ребята из ФБК, например; можно не настолько масштабно, но всё равно пусть будет конкретика.
(всем понятно, что цитата -- пародия и что эти реальные люди и организации ни в чём описанном не отмечены? Если нет, то это пародия, заявляю прямо)
А в нынешнем виде тут не о чем говорить и, сверх того, при всём моём сочувствии к Юлии Цветковой -- все следующие посты будут восприниматься как "я тут обиделась и мне херово".
Разговоры про "баснословные деньги" и "грантоедство" имеют смысл ровно в одном случае. Когда указывается, кто же именно присвоил или растратил. Сколько, когда и каким образом. Ну, как делают ребята из ФБК, например; можно не настолько масштабно, но всё равно пусть будет конкретика.
"Ян Дворкин на деньги с гранта вместо того, чтоб оплачивать стороннего консультанта, заказал консультацию у своего кота, оплатил коту по удвоенной цене и полученные деньги пустил на три импортных пуховика; об этом рассказала мне бывшая волонтёрка Центра Т и её слова подтвердил незнакомый с ней сотрудник ЛГБТ-сети"
(всем понятно, что цитата -- пародия и что эти реальные люди и организации ни в чём описанном не отмечены? Если нет, то это пародия, заявляю прямо)
А в нынешнем виде тут не о чем говорить и, сверх того, при всём моём сочувствии к Юлии Цветковой -- все следующие посты будут восприниматься как "я тут обиделась и мне херово".
Закон о внесудебной блокировке сайтов стал одной из первых репрессивных норм новой путинской шестилетки: депутаты от «Единой России» внесли его в Госдуму через месяц после побоища на Болотной. […]
Впоследствии власти последовательно расширяли формальные основания для цензуры. Спустя два года у Роскомнадзора появилось право блокировать любые сайты с призывами к «несанкционированным акциям» и «осуществлению экстремистской деятельности» — так под ударом оказался любой неугодный политический проект. Дальше ограничения росли как снежный ком: блокировка за хранение персональных данных россиян за пределами страны (2014 год), блокировка за отказ передать «ключи шифрования» ФСБ (2016), блокировка за «явное неуважение» к власти в материалах сайта (2019), за «пропаганду ЛГБТ» и за «дискредитацию вооруженных сил» (2022). Отдельно с 2023 года запрещено рассказывать о способах обхода блокировок, то есть прежде всего VPN […]. Наконец, в дополнение к этим бесконечным ограничениям в 2024 году Путин получил право лично ограничивать почти любую информацию в интернете — «в целях защиты основ конституционного строя, нравственности, обеспечения обороны страны и безопасности государства».
Андрей Захаров — «Русский киберпанк» (2025)
С «пропагандой ЛГБТ» Захаров ошибся, её законодательно запретили в России в 2012 году, на федеральном уровне — в 2013-м.
Эта ошибка бесит, конечно: ух, не смог либеральный журналист в таком простом вопросе разобраться, а ведь ещё та, первая версия закона сильно ударила по ЛГБТ+ людям и очень многих заставила цензурировать своё поведение.
Но заодно эта ошибка (и не один только Захаров её делает; точнее, он-то как раз позже в той же книге оговаривается, что запрет и раньше был) показывает, насколько «угроза пропаганды ЛГБТ» — вымышленный конструкт. Никто её не видел, даже те, кто громче всех о ней кричали. Никто и сейчас никакой угрозы не видит, просто используют закон, как инструмент насилия над теми, кто не нравится.
Те же самые праваки, которые сейчас доносы на любой микроканал в Генпрокуратуру строчат, могли делать это десять лет подряд, причём на основании того же закона и с теми же аргументами. Но не делали ведь.
Впоследствии власти последовательно расширяли формальные основания для цензуры. Спустя два года у Роскомнадзора появилось право блокировать любые сайты с призывами к «несанкционированным акциям» и «осуществлению экстремистской деятельности» — так под ударом оказался любой неугодный политический проект. Дальше ограничения росли как снежный ком: блокировка за хранение персональных данных россиян за пределами страны (2014 год), блокировка за отказ передать «ключи шифрования» ФСБ (2016), блокировка за «явное неуважение» к власти в материалах сайта (2019), за «пропаганду ЛГБТ» и за «дискредитацию вооруженных сил» (2022). Отдельно с 2023 года запрещено рассказывать о способах обхода блокировок, то есть прежде всего VPN […]. Наконец, в дополнение к этим бесконечным ограничениям в 2024 году Путин получил право лично ограничивать почти любую информацию в интернете — «в целях защиты основ конституционного строя, нравственности, обеспечения обороны страны и безопасности государства».
Андрей Захаров — «Русский киберпанк» (2025)
С «пропагандой ЛГБТ» Захаров ошибся, её законодательно запретили в России в 2012 году, на федеральном уровне — в 2013-м.
Эта ошибка бесит, конечно: ух, не смог либеральный журналист в таком простом вопросе разобраться, а ведь ещё та, первая версия закона сильно ударила по ЛГБТ+ людям и очень многих заставила цензурировать своё поведение.
Но заодно эта ошибка (и не один только Захаров её делает; точнее, он-то как раз позже в той же книге оговаривается, что запрет и раньше был) показывает, насколько «угроза пропаганды ЛГБТ» — вымышленный конструкт. Никто её не видел, даже те, кто громче всех о ней кричали. Никто и сейчас никакой угрозы не видит, просто используют закон, как инструмент насилия над теми, кто не нравится.
Те же самые праваки, которые сейчас доносы на любой микроканал в Генпрокуратуру строчат, могли делать это десять лет подряд, причём на основании того же закона и с теми же аргументами. Но не делали ведь.
Ну не читала я «Лето в пионерском галстуке» и не хочу, хватит его пиарить, Россия!
«Разработала схему по распространению литературы среди несовершеннолетних». Такая формулировка в отношении книжного издательства — это, конечно, издевательство под видом работы. И если дописать четыре буквы «ЛГБТ» перед словом «литература», менее издевательским это не станет.
Впрочем, издевательская формулировка была использована уже в Деле № 1 об «ЛГБТ-экстремизме». Напомню, там «в ходе следствия установлено, что обвиняемые […] работали в баре Роse, обеспечивали его функционирование».
Впрочем, издевательская формулировка была использована уже в Деле № 1 об «ЛГБТ-экстремизме». Напомню, там «в ходе следствия установлено, что обвиняемые […] работали в баре Роse, обеспечивали его функционирование».
Forwarded from Парни+
🏳️🌈 Парни+ признали «экстремистской организацией»
Сегодня в Заводском районном суде Орловской области состоялось заседание по иску Минюста России о признании нашего медиа «экстремистами». По его итогам нашей команде присвоили соответствующий статус.
Согласно материалам дела, если ЛГБТК-люди рассказывают о себе, значит они «пропагандируют видимость»; если говорят о дискриминации, значит «противопоставляют себя государству»; если используют инклюзивный язык, значит «подрывают традиционные ценности». Под ярлык «экстремизма» пытаются подвести видимость, голос и опыт ЛГБТК-сообщества.
Парни+ продолжат работу несмотря на усиливающееся давление. Быть подписанными на нас, читать и смотреть наши материалы остаётся законным и ненаказуемым. Судебное решение не отменяет той реальности, в которой живут ЛГБТК-люди, и мы продолжим работать для нашего сообщества.
В ближайшее время мы отдельно расскажем, что означает присвоение «экстремистского» статуса и что стоит учитывать нашей аудитории.
Подробнее о решении читайте на сайте | из России без VPN — на зеркале
Сегодня в Заводском районном суде Орловской области состоялось заседание по иску Минюста России о признании нашего медиа «экстремистами». По его итогам нашей команде присвоили соответствующий статус.
Согласно материалам дела, если ЛГБТК-люди рассказывают о себе, значит они «пропагандируют видимость»; если говорят о дискриминации, значит «противопоставляют себя государству»; если используют инклюзивный язык, значит «подрывают традиционные ценности». Под ярлык «экстремизма» пытаются подвести видимость, голос и опыт ЛГБТК-сообщества.
«Когда государство объявляет экстремистами людей, которые пишут про любовь, права и психическое здоровье, оно, по сути, признаётся: правда об ЛГБТ‑людях для него опаснее любой пропаганды. И именно поэтому мы не можем позволить себе замолчать", — Евгений Писемский, главный редактор ЛГБТК-медиа Парни+.
Парни+ продолжат работу несмотря на усиливающееся давление. Быть подписанными на нас, читать и смотреть наши материалы остаётся законным и ненаказуемым. Судебное решение не отменяет той реальности, в которой живут ЛГБТК-люди, и мы продолжим работать для нашего сообщества.
В ближайшее время мы отдельно расскажем, что означает присвоение «экстремистского» статуса и что стоит учитывать нашей аудитории.
Подробнее о решении читайте на сайте | из России без VPN — на зеркале
В Астрахани возбуждено дело об «участии в экстремистской организации» (ч.2 ст. 282.2 УК РФ), рассказала местная полиция. Фигурант находится под стражей. На данный момент непонятно, идёт ли речь о Деле № 17, о котором известно с конца марта, или это новое дело.
Преступление 6.21
Я лично почти убеждена, что это не запоздалый рассказ полиции, а новое дело, то есть что экстремистских дел уже 18. Обновила список известных дел об «ЛГБТ-экстремизме» в очередной раз.
Добавила к списку известных уголовных дел все ЛГБТ+ организации, которым уже присвоили клеймо «экстремистских».
Пока что их не так уж много, но на очереди ещё несколько, так что, думаю, будет не лишним знать, кто уже в списке, а кто нет.
Пока что их не так уж много, но на очереди ещё несколько, так что, думаю, будет не лишним знать, кто уже в списке, а кто нет.