Пододеяльники запрещены, потому что считается, что заключенный может на них повеситься. Иметь второе одеяло тоже запрещено. Женщины, у которых оно все-таки есть, тщательно прячут его после подъема, чтобы не отобрали на внезапном обыске.

Что, спросите вы, может сделать заключенная, имея на одно одеяло больше? Ответ прост: согреться и не чувствовать себя совсем уж плохо.

Тяжело сделать доброе дело, работая пять дней в неделю по девять часов в сутки.

Я выступала на сцене перед огромной аудиторией и вдруг обнаруживала, что на мне нет штанов.

Очень долго мне самой, несмотря на то что я наблюдала у себя все симптомы ПТСР, упорно казалось, что ничего страшного не произошло. При задержании мне никто не сломал конечности, меня не пытали раскаленным утюгом на допросе, меня не избивали сокамерницы, мне никто не втыкал заточку в бок. Я просто живу в камере и мучаюсь разлукой с близкими, а люди пишут мне: «Я не представляю, как тебе тяжело сейчас» или «Ты сейчас там, в этом аду». И я часто не понимаю, почему мне вообще это пишут.

Но недавно я подумала: а ведь, наверное, тюрьма — это страшно. Когда я была на воле, я ведь очень сильно боялась тюрьмы, просто панически. Административный арест на семь суток казался мне чем-то невообразимо жутким.

Большинство людей в России боятся тюрьмы сильнее, чем войны. Я думаю, что тюрьма так страшна именно потому, что воплощает в себе целый комплекс человеческих страхов. Тюрьма страшна не только насилием (а ведь то, что тебя несколько раз в день запирают на ключ или не оказывают тебе медпомощь, когда плохо, уже насилие). Тюрьма связана с множеством социальных страхов: страх потери приватности (когда читают твои письма, когда ты живешь под камерами, когда туалет закрыт только перегородкой), страх погрузиться в среду маргиналов, страх получить статус зека, которого не берут на работу и сторонятся родственники.

Причина этих страхов кроется не только в личном отношении человека, но и, как мне кажется, в коллективной травме. Общество тоже может получать травмы — в тридцатые-сороковые годы почти у каждого были знакомые и родственники среди репрессированных. Все боялись внезапного стука в дверь. И это страх не просто насилия или тяжелого выживания в лагере. Это страх смерти как таковой: физической и духовной. Ведь репрессированных просто вычеркивали из жизни и общества, от них отрекались родные. Вот этот страх передается из поколения в поколение. Детям могли не рассказывать всей правды, но они чувствуют, когда что-то неладно, им передается родительская тревога. Именно поэтому страх тюрьмы такой чудовищный — он чудовищней всего, через что мне довелось пройти.