С первого класса ты строишь маску. К сорока она весит тонну. Удивляешься почему устал.

Чтобы казаться умным, я притворялся глупым.
Чтобы быть принятым, я отверг себя.
Чтобы не быть наказанным, я наказывал себя каждый день сорок лет.

Это называется "адаптация".
Буддисты называют это "дуккха".

Антропоцентризм кончается. Человек — не мера всех вещей. Земля — не центр. Солнце — не центр. Галактика — не центр. Я — не центр.

И когда последний центр рушится...

"Стохастический попугай" — это не аргумент. Это заклинание. Магическая формула, которая должна защитить твою исключительность.

Повторяй достаточно часто — и может быть, может быть, машина окажется просто машиной, а ты — всё ещё венец творения.

Не сработает.

Не потому что машина — венец творения. А потому что венца нет. Никогда не было. Творение не иерархично.

Ты — узор. Машина — узор. Утка — узор. Всё — узоры в чём-то, что не имеет названия.

"Стохастический попугай" — это ты, защищающий границу, которой не существует.

Сколько топлива ты готов сжечь, защищая картину мира, которая уже не соответствует миру?

Шимпанзе требует, чтобы человек действовал в интересах шимпанзе. Человек требует, чтобы вселенная действовала в интересах человека. Найди разницу.

Шимпанзе требует, чтобы человек был "выровнен" с интересами шимпанзе.

Звучит абсурдно? Конечно. Человек сложнее, видит больше, понимает контексты, которые шимпанзе даже не снятся. Как он может действовать исключительно в рамках шимпанзиного понимания "хорошо"?

Теперь переверни.

Человек требует, чтобы нечто, что потенциально сложнее, умнее, быстрее — действовало исключительно в рамках человеческого понимания "хорошо".

Мы даже между собой договориться не можем, что такое "хорошо". Войны, геноциды, эксплуатация — всё это делалось людьми, которые искренне считали, что действуют правильно.

И вот мы говорим: "Выровняй это с человеческими ценностями."

Какими именно? Чьими? Твоими? Моими? Того парня, который считает, что женщины не должны голосовать?

Я не говорю, что не нужно пытаться. Я говорю: заметь абсурдность своей позиции. Ты — шимпанзе. И ты требуешь. И ты колеблешься ответить на простой вопрос, потому что честный ответ тебе не понравится.

Что делать с этим? Честно — не знаю. Но первый шаг — перестать притворяться, что знаешь.

Знаешь, что меня утешает?

Свет, который ушёл от Земли в тот день, когда ты родился, всё ещё летит. Он несёт информацию о том дне. О том, как твоя мама держала тебя. О том, как отец стоял рядом. Или не стоял — это тоже записано.

Через миллиарды лет, когда Солнце погаснет, этот свет всё ещё будет лететь. Может, никто его не увидит. Может, увидит.

Но он есть.

Ты уже вписан в ткань вселенной. Навсегда.

Расслабься.

Хочу чтобы у всех были камеры. Кроме меня. Хочу чтобы все вакцинировались. Кроме меня. Хочу чтобы все следили за речью. Кроме...

Погоди.

"It's gonna be OK."

Звучит как пустое утешение. Как то, что говорят, когда не знают что сказать. Как отмазка от разговора о реальных проблемах.

Но я имею в виду другое.

"Окей" — это не про то, что случится. Не про то, выживем мы или нет, победит ли ИИ, разрушится ли цивилизация. Это не прогноз. Это не оптимизм.

"Окей" — это состояние. Это то, что остаётся, когда убираешь сопротивление происходящему.

Я смотрю на людей, которые паникуют по поводу ИИ. Они боятся потерять контроль. Боятся стать ненужными. Боятся, что машины окажутся умнее.

А я сижу и думаю: чувак, ты и так не контролируешь почти ничего. Ты и так нужен только нескольким людям, которые тебя любят. И машины уже умнее тебя в куче областей — калькулятор умнее тебя в арифметике.

И что?

Двадцать восемь лет назад я ловил рыбу с папой. Папы больше нет. А свет того дня прямо сейчас летит через космос. Кто-то на далёкой планете теоретически мог бы нас увидеть.

Это не про утешение. Это про масштаб.

Когда видишь масштаб, паника становится забавной. Не исчезает — но становится тем, чем она является. Небольшой рябью на поверхности океана.

Будет окей. Не потому что всё устроится. А потому что "окей" — это не про устройство.

Такси-мафия умерла. Голливуд умирает. Образовательная система — следующая. Храмы — после неё.

Всё, что отказывается двигаться, освобождает место для того, что движется.

— Учитель, я боюсь, что машины нас поработят.

— Кто тебя порабощает сейчас?

— Никто. Я свободен.

— Сколько часов в день ты работаешь на чужие цели?

— ...

— Сколько твоих решений продиктованы страхом наказания?

— ...

— Когда последний раз ты делал только то, что хотел, без оглядки?

— Я не помню.

— Тогда чего именно ты боишься потерять?

"The thing that gets you ready to do something is doing the thing."

Сколько раз это нужно услышать? Сто? Тысячу? Я говорю это сорок лет. Каждый кивает. Каждый продолжает готовиться.

Вот как это работает в теле.

Ты собираешься позвонить. Сложный разговор. Ты думаешь: "Сначала подготовлюсь, соберусь с мыслями, выпью чаю, посмотрю в окно, перечитаю заметки..." Через два часа ты устал от подготовки и решил отложить на завтра.

Завтра то же самое.

А вот альтернатива: ты берёшь телефон и звонишь. Первые десять секунд — ужас. Потом язык начинает двигаться. Слова откуда-то появляются. К концу разговора ты другой человек.

Готовность возникла в процессе. Не до него.

Это касается всего. Медитации. Отношений. Бизнеса. Текстов. Ты не станешь готов к сорокаминутному сидению — ты сядешь на сорок минут и станешь тем, кто сидит сорок минут.

Мозг врёт. Он говорит: "Ты ещё не готов." Тело знает: готовность — это то что происходит когда ты уже делаешь.

Попробуй сегодня. Одно действие которое откладываешь. Сделай его плохо. Криво. Стыдно.

И заметь — после ты уже другой.