Еще один невероятный, зафиксированный сознанием, летний запах — прибитый ливнем тополиный пух.

Все окрестности завалены тополиным пухом. Я смотрел на него и думал: раз из хлопка делают порох, то, может быть, и из тополиного пуха можно сделать порох? Какой-то совершенно особенный порох, прожигающий насквозь тонкие стенки между мирами. Порох Endkampf.

Неслучайно, баллистическая межконтинентальная ядерная ракета тоже называется "Тополь".

Если из этого пороха сделать бомбу, то это будет наш последний эсхатологический аргумент — бомба из тополиного пуха.

Когда для России уже все будет кончено. Когда нас растопчут и сомнут. Когда "Палантир" Питера Тиля и Алекса Карпа отправит против нас миллиард дронов. Когда "Тополя", "Сарматы", "Кинжалы", "Цирконы" и "Орешник" будут уничтожены в местах базирования. И даже зловещая система "Периметр" даст сбой, потому что враги запустят в нее специальных боевых мышей и они перегрызут провода. Когда замолкнет таинственная радиостанция УВБ-76 и наступит "атомная зима". Когда померкнут солнце и звезды.

Тогда последний русский на земле (а обязательно должен остаться последний русский на земле) выкатит на санях бомбу из тополиного пуха и поднесет к ней спичку, как в детстве, когда поджигал "июньские сугробы", и они, пылая, превращали двор в геенну огненную.

Секунда, другая, и вот уж мир тает, словно пломбир "Кузя" в жаркий день. В бомбе из тополиного пуха сосредоточится горечь всех наших утраченных возможностей, всех вероятных, но не случившихся радостей, ВСЕЙ НЕСБЫВШЕЙСЯ ЖИЗНИ.

И вот тогда-то точно наступит конец всему. Ведь, как говорил один политический деятель: "Зачем нам такой мир, если в нем не будет России?". Бомба из тополиного пуха дает однозначный ответ.

У меня, как и у многих, есть помянник живых и мёртвых. Маленький блокнот с твёрдым переплётом и замусоленными страницами, с отпечатками большого пальца. Я купил его в церковной лавке.

Книжица делится на две части. Половина — за здравие (слово «здравие» написано красным шрифтом), половина — за упокой («упокой» написано чёрным).

Со временем взрывной рост списка за «здравие» замедляется, становится редким; годами стоит на месте. Все близкие знакомства, важные связи уже состоялись, новых людей, о которых хотелось бы молиться, не прибавляется; страницы можно даже не смотреть — список знаешь наизусть и тараторишь его пулемётной очередью.

А потом он начинает медленно угасать, а имена из «красной» зоны постепенно переползают в «чёрную», в другую часть помянника. Долгое время там значились в основном имена прабабок, дедов — героев войны, позавчерашних родственников, чьи образы размыты, но всё-таки живут в сердце.

Однако наступает момент когда их начинают теснить. Имена из одной части помянника гнездятся в другой, как перелётные птицы.

Они вписаны разными чернилами, в разное время, карандашами и шариковыми ручками.

Мне как-то показывали помянник одной очень пожилой женщины, в котором 90% части за «здравие» было вычеркнуто и перенесено в «заупокойную скрижаль».

Жизнь — это и есть путь слева направо, из одной части помянника в другую. И было совсем все печально, если бы не хорошие новости: в реальности живы и те, и другие.

К слову , у кого-то из отцов я читал , что при жизни человека мы не способны ему так помочь , как после его смерти. Эта помощь (молитвенная) самая важная и фундаментальная, переоценить ее невозможно.

Налетели черные тучи, поднялся ветер, в воздухе пахнет грозой, вдалеке уже гремит. О том, что будет царь-ливень и светопреставление, с утра пораньше сообщило МЧС в СМСках; об этом написали местные СМИ, этого напряженно ждал весь город и замер в благоговении. Даже птицы притихли.

Дождь еще не зарядил, но должен был вот-вот начаться. Я надел свой моднейший брендированный зеленый дождевик и пошел на ужин в «Сели-съели».

В соседнем дворе увидел картину. Дедок с седой шкиперской бородкой в соломенной шляпе поливал из огромной садовой лейки пионы в палисаднике у подъезда. Лейка была литров на двадцать, не меньше, похожая на полковую кастрюлю с длинным носом.

Я никогда не видел таких огромных леек. Старичок не без усилий поднимал ее и, кряхтя, поливал пионы.

Начинало накрапывать.

Он продолжал поливать пионы из лейки. Когда я с ним поравнялся, разверзлись все источники великой бездны, и дождь превратился в сплошную, непроницаемую стену. Старичок невозмутимо перехватил лейку и медленно потащил ее в подъезд. С полей его шляпы ручьями стекала вода.

Я шел и думал: неужели он не знал, что пойдет дождь? Ведь понятно было, что пойдет. Не мог не знать. С виду абсолютно здоровый, опрятный мужчина. Может быть, доктор философских наук из ЮУрГУ — им давали в этом районе квартиры лет 40–50 назад. Я уверен, он в точности, как и я, знал о ливне.

С другой стороны — не отменять же из-за дождя запланированный полив пионов? Это же ритуал. Возможно, сформированный десятилетиями.

Старик прав — ритуал важнее простой утилитарной логики. Дождь не может и не должен его отменять, он способен лишь добавить ему драматизма. На ритуале, как на фундаменте, держится всё мироздание. Если его не будет, мир завихрится в беспорядке. Начнется мировая гроза. Слава Богу, есть старик со своим карманным космосом и полковой лейкой — он победил хаос. Водой против воды.

Еще дождевое 🌧

Забежал спрятаться от дождя в "Магнит". Заодно решил купить "Ессентуки 17" . На кассе — отец с сыном лет восьми.
— А у меня дождь пошел, представляешь? — мальчик дернул мужчину за рукав.
— Не только у тебя, у всех дождь пошел, — невозмутимо ответил отец.
— Да нет, у меня в ГТА 5 дождь пошел. Сегодня утром играл, — сказал ребенок и просиял.
— Так и на улице дождь идет, — отец улыбнулся и кивнул на окно. — Первая гроза эти летом.
— Да? Ну и что?
— Ничего.
— Дождь пошел в ГТА, а до этого солнце постоянно было. Может и снег пойдет?, — забормотал ребенок уже сам с собой.

Отец, как мне показалось, задумался и слегка помрачнел. Из-за дождя, наверное, не лето, а черт-те что.

В "Ростиксе" обратил внимание на жутковатую картину с красной курицей. Не могу понять, что именно меня в ней отталкивает. Что-то смутное, словно блеклое воспоминание ночного кошмара. "Привет" с "той стороны".

Возможно , это протокурица. Та самая, которая "была раньше " яйца.

Впервые за 20 лет сходил на ночной сеанс в кинотеатр и оказался практически в полном одиночестве.

Пожалуй, это был самый безумный фильм, что я когда-либо видел. «Закулисье реальности» — про лиминальные пространства, то есть места перехода из одного состояния в другое. Такие места не могут быть целью пути, а представляют собой только текстуру реальности, фон по ходу движения. Это пустые офисы, парковки, подъезды, подземные переходы, длинные коридоры, опустевшие ТРК и т.д.

Они подсознательно всегда немного пугают, причём на каком-то глубоководном, архетипическом уровне. Поэтому подобные локации нередко используются режиссёрами, если нужно нагнать хтонической жути.

А здесь именно на этом построили весь фильм (он вырос из чего-то вроде субкультуры, посвящённой лиминальным пространствам).

Поразительно, но картина максимально близко отражает мои представления об аде.

Это безлюдный, бесконечный офис, хаотично, без всякого смысла забитый хламом сознания.

Офис, в котором как в лабиринте бродишь ты сам и встречаешься лишь с самим собой. НАСТОЯЩИМ.

Фильм многоуровневый и, как мне кажется, сложнее, чем его пытались представить даже его создатели.

Картину маркируют в качестве ужасов, но традиционные атрибуты хоррора — погони, кровища и прочее — в нём как раз не страшные, а вот давящая пустота с застрявшими в текстурах нелепыми, ирреальными предметами, словно ошмётками такой же пустой, забитой стульями и этажерками жизни, пугает по-настоящему.

Ад — это попасть в капчу, из которой нет выхода и которую нельзя разгадать.

P.S.Сижу в машине на пустой подземной парковке, пишу этот текст как раз в лиминальном пространстве.

Подобно тому как 12 декабря вычеркнули из списка нерабочих дней (и вся страна восприняла это совершенно спокойно), с 12 июня тоже рано или поздно придется это сделать. Все гекатомбы нынешних войн на постсоветском пространстве имеют своей причиной ельцинские акты 12 июня, и как бы кому ни хотелось ничего не делать, но первопричину придется устранять.
https://t.iss.one/dimonundmir/23129

О том, почему Ельцин неоднократно выбирал именно дату 12 июня, читайте в нашем старом посте:
https://t.iss.one/zapiskitrad/3399

Поэтому☝🏻 я сегодня работаю 🫡

Птицы вьют гнёзда из остатков оптоволоконных кабелей. Говорят, их сейчас очень много на ЛБС: ими покрыты поля, кусты, деревья. Военкор «Комсомольской правды» Дмитрий Стешин выкладывал видео с клёном. Он был так густо и туго спелёнут кабелем, что казалось, будто дерево стоит в саване. И небо — в саване: стеклянная паутинка колышется на ветру, как бывает бабьим летом.

Неудивительно, что практичные птицы используют доступный стройматериал в хозяйстве. Он лёгкий, прочный и просто красивый — лучше не придумаешь.

Птицы всегда обеспечивали себя жильём, когда человеческие дома сгорали, разлетались в щепки, превращались в бетонное крошево.

Кому война, а кому и мать родна. Просто раньше пернатые себе на гнёзда дёргали волосы из конских хвостов. Благо их было предостаточно: ведь куда в войну без лошадей? Кавалерийский полк времен Первой мировой — это около тысячи скакунов. Можно построить птичий Вавилон. А теперь вместо волоса — оптоволокно.

Животные, птицы и даже насекомые прекрасно знают, как использовать войну для своих нужд. Научились за годы, проведённые рядом с человеком. В начале СВО по сети гулял ролик, как в кофре от шведско-британского ПТРК NLAW пчёлы построили улей. Это очень мило, хотя я бы, пожалуй, не стал есть такой мёд.

В гильзах от артиллерийских снарядов прячутся мыши-полёвки, в цинках от патронов — ежики.

Жизнь и смерть шагают бок о бок, а под ногами мешаются бродячие собаки — подозрительно жирные (с чего бы это?), сытые и весёлые. Они виляют хвостами и принюхиваются.

Да и люди, в принципе, как те пчёлы. В деревне, куда я приезжал летом, до того как Украина окончательно сошла с ума, один кряжистый старичок использовал противотанковую мину, оставшуюся с Великой Отечественной войны, в качестве наковальни. Гвозди поправить, расколоть орешек. Детьми мы колотили по ней молотками, расплющивая монетки — обычно пять украинских «копійок» из нержавеющей стали. Не знаю, была ли мина боевой или в старичковском хозяйстве имелась простая болванка, но главное, что она неплохо прижилась в быту, освоила гражданскую профессию, служила верой и правдой.

Мой собственный дед в снарядном ящике хранил инструменты, в цинке из-под патронов — болты, гайки, шурупы. Прапорщик дядя Петя подключал советскую стереосистему к танковому аккумулятору через какой-то неведомый самодельный инвертор и устраивал дискотеки на стадионе сельской школы.

В 1998 году я, будучи отроком, принёс на дискотеку кассету с модной музыкой «100% Rave-хит 1997» и выплясывал под ночным небом в компании с хмельным трактористом дядей Васылём.

Я думаю, что когда смолкнут пушки, а дроны снова начнут снимать свадьбы и юбилеи главбухов, — нас ждёт великое преображение вещей. Может быть, мы ещё увидим, как рыбаки будут плести сети из оптоволокна, чтобы ловить волшебных золотых рыб.

А может быть, не увидим. Зато лет через 200–300 в кратерах, оставшихся после ударов «Сарматами», образуются чудесные озёра, и там будут жить колонии раков.

Так получилось, что за последние несколько дней я оказался в двух разных школах Челябинска. Простых, дворовых. Одна на АМЗ, одна на ЧМЗ. И натурально сидел за партами. И обратил внимание, что дети на них не рисуют.

На ЧМЗ парты были подозрительно стерильны, без единой помарки, как скопцы. Причем, они там стояли давно: места, куда дети ставят локти, подпирая головы на уроках, выглядели потертыми.

На АМЗ школа была чуть похуже: старенькая такая, плюгавенькая, почти сельская. За окном в течение часа пел петух. И на парте маленькими, едва заметными буковками было написано слово "Писька", под ним уже другой рукой и другой пастой кто-то добавил совсем уж микроскопическое: "лох". Вот и всё — невидимый детский бунт. Даже неприлично. Тихий, бледный, я бы без очков не заметил.

То ли дело, в наше время! четверть века назад.

У нас парты были как картины Питера Брейгеля старшего, как хохломские ложки, как тела зэков-рецидивистов — все расписные.

Там тебе и стихи, и признания в любви, и целые рисунки-триптихи на отвлеченные темы. Разумеется, эпитеты и метафоры по отношению к учителям. А еще шпаргалки и просто запредельное количество детородных органов! Разного калибра, состояния и анатомической точности.

На каждой второй парте синели названия музыкальных групп. На последней, за которой я обычно прозябал в классе алгебры и геометрии, огромными буквами кто-то (возможно, я сам) написал ИURVAMA, видимо, имелся в виду ансамбль Курта Кобейна NIRVANA, а рядом — METALEKA.

Я не говорю, что хорошо рисовать на партах. Нехорошо. Мне интересно, почему это явление исчезло? Неужели дети стали внимательнее слушать учителей, или им бьют по рукам железными линейками, треугольниками и транспортирами? Или здесь работает теория "Разбитых окон"? В общем, повод поразмышлять.

В ВК неожиданное. Сперва подумал, что они забегают вперед и ляхам только предстоит худеть, а потом понял что тут не про Польшу.

Ничто так не пробуждает ностальгию (мне кажется, это одно из самых удивительных, непознанных, тонких и таинственных чувств, испытываемых человеком), как запахи. В своих дневниках Михаил Пришвин писал, что запах — это «термос нашей души», дающий возможность до старости помнить своё детство не головой, а всем существом.

Летом, когда живых, пьяных запахов много, я разделяю их на периоды. Причём каждый из них — это целая эпоха или, точнее, эпохи детства.

В мае, конечно, главенствует аромат сирени, а ещё — не самый приятный, терпкий запах черёмухи.

Сейчас, в июне, до головокружения пахнет липой. В прошлом году, когда у меня было больше свободного времени, я специально приезжал на липовую аллею на Комсомольском проспекте и бродил там до одурения.

В июле нас ждёт запах сухих трав, чабреца, медовых луговых цветов (клевер, донник). Дворники скосят траву и оставят ее преть на солнце, в тяжёлой, густой жаре. И этот запах так плотен и осязаем, что его можно будет закатывать в банки и ставить на антресоли. А потом вдыхать зимой.

Август, особенно конец месяца, разумеется, немыслим без яблок. Простых, садовых, с коричневыми кляксами порчи на боках. Их можно приносить в дом просто, чтобы пахло. У них сумасшедший запах, пробуждающий в человеке какую-то протоностальгию. Привкус событий, которые произошли даже не с тобой, а с кем-то другим, давным-давно, когда не было смерти и горя. Они переносят нас к праотцу Адаму в Эдемский сад в солнечный августовский полдень за сутки до того, как он вкусил запретный плод. Может быть, тоже яблоко (традиция изображать этот фрукт на иконах и фресках появилась только в средние века), а может, инжир или виноград.

Сентябрь — это запах грибов и прелой, или (ещё лучше!) горящей листвы. Я с детства хорошо помню, как пахнут палёные листья. Обычно в конце сентября или в октябре, когда большинство деревьев уже стоят в одном исподнем, начиналась праздничная гекатомба. Осеннее всесожжение. Его запах тоже напоминает о чём-то сновидческом и далёком. С дымом костров смешивается наша память и впадает в транс. Лиши осень запахов — и она потеряет всякий смысл. Тогда, по справедливости, после лета сразу должна наступать зима.

Мировая жаба, напустившая на нас миазмы «ковида», которые блокировали обоняние, чуть было не угробила самое главное, что есть в человеке, — ностальгию. Потому что без «термоса нашей души», а следовательно, без ностальгии, мир стал бы двухмерным, плоским и таким чудовищно пресным, что жить в нём было бы невыносимо.

Поздней осенью 2004 года я отчаянно пытался найти хоть какую-то работу, чтобы купить зимнюю куртку. Собственно, вариантов у меня было три: я мог щеголять в шинели матроса Балтийского флота, мне ее подарил приятель, мог мерзнуть в тонком демисезонном бомбере, а мог что-нибудь заработать и отправиться по секонд-хэндам на охоту за пуховиком.

Третий вариант казалась наиболее адекватным, тем более я смог устроиться в какое-то издательство пешим курьером.

Это была низшая ступень в курьерской иерархии — положение безлошадного крестьянина, который в отличие от “кулаков” — курьеров с машинами — вынужден таскать грузы в руках, зубах или на спине .Как сейчас курьеры "яндекс-еды", "Самоката" и пр. делают. Но у последних хотя бы есть моднейшие квадратные рюкзаки, у нас не было ничего кроме пакетов.

По иронии судьбы таскать приходилось глянцевые журналы с провокационным названием "Живите богато".

На улице дул колючий холодный ветер, ноги в дырявых ботинках сырели, а ручки тяжелых пакетов с журналом для богачей в первую же смену натерли на ладонях мозоли, потому что ни рукавиц, ни перчаток я почему-то не взял.

Примечательно, что в мои обязанности входило разносить глянцевую периодику людям, которые, действительно, жили богато.

Строго по списку: хозяевам фешенебельных магазинов в центре города, депутатам уровня Городской думы и Заксобрания, директорам предприятий.

Лужи замерзали, шел мокрый снег, я с тремя пакетами в одной руке и с тремя пакетами в другой заходил в офисы и с обязательной улыбкой на лице (этого требовал регламент), шмыгая простуженным носом, нараспев говорил: "Здравствуйте, вот возьмите, пожалуйста, ваш прелестный журнал „Живите богато“ и если вас не затруднит, мусье, распишитесь вот здесь и здесь".

Человек с недобрыми, подозрительными глазами, в дырявых ботинках, в черном, зашитом на спине, бомбере, с журналом "Живите богато" — сюрреалистическое зрелище, карикатура на тему классового неравенства.

"Живите богато", — это ведь призыв, психологическая установка, даже в какой-то степени просьба.

Как будто ты мечтаешь всю жизнь ходить в лохмотьях, питаться хлебом с майонезом и бичпакетами, но кто-то мудрый, пожилой, с внимательным взглядом из-под аккуратных очков, как у телеведущего Владимира Познера, говорит тебе: "Мой милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка… ну что же ты всё юродствуешь и ходишь как оборванец. Живи богато, друг, купи себе зимнюю куртку. “Аляска”, например, хорошая куртка. Ну а если нет хлеба — кушай пирожные”.

Как в этих условиях не написать потом на стене старый панковский лозунг: “Ешь богатых”?

Бензина в революционный пожар, разгоравшийся в моей душе, подливало совершенно скотское поведение людей, которым я должен был вручить этот проклятый журнал. Надменное и спесивое. Так хозяйки богатых домов в позапрошлом веке могли относиться к нищим мальчикам, пришедшим просить на бедность: "Там Прошка приходил и наследил на коврах", — кричала гувернантка барыне. "Ах он паразит! Ничего ему не давай и скажи Гавриле Степанычу пускай его изловит и высечет”, — отвечала ей барыня.

В одну из смен я отправился относить журналы в региональное законодательное собрание. Простуда к тому времени меня уже окончательно доконала, и я с трудом волочил ноги.

Распрощавшись с очередным номером журнала, вручив его равнодушной секретарше какого-то депутата, я уже засобирался обратно, но неожиданно попал в руки к охранникам.

Здоровенный дядька в форменном костюме охраны схватил меня железной клешней и вкрадчивым голосом спросил: "А ну, признавайся, зачем ты украл портьеру и куда спрятал?!"

На секунду мне показалось, что я сошел с ума и вижу сны наяву.

Какую портьеру? Как я ее мог спрятать? Она же четыре метра в высоту. И, действительно, зачем? А тем временем, меня повели в какой-то кабинет, я нервно хихикал и думал, что в здании заксобрания ставят кафкинский “Процесс” и я в нем Йозеф К.

В казематах ЗСО устроили дознание: кто я такой, что здесь делаю, что за журнал с таким дебильным названием "Живите богато" и так далее.

Вся эта странная история с портьерой, которую я, разумеется, не крал, длилась в общей сложности около получаса, пока охранники не проследили весь мой путь внутри здания по камерам наблюдения.

Меня с горем пополам отпустили. Я вышел на улицу, завернул за угол и выбросил оставшиеся журналы в грязь, слегка припорошенную снежком. Ту зиму я проходил в шинели матроса Балтийского флота. Просто спорол с нее знаки отличия и вместо них пришил какие-то панковские нашивки, в таком виде она казалось стильным двубортными пальто.

--------------------------------------------------—
Я тут, кстати, перевернул вверх дном весь интернет в поисках хотя бы одного выпуска пресловутого журнала, но ничего не нашел кроме любопытной заметки на местном сайте.

Речь идет об описании празднования шестого дня рождения журнала "Живите Богато". Торжество состоялось в 2008 году в челябинском театре оперы и балета (уже неплохо!) Цитирую характерную деталь.

"После концерта первые лица и представители ведущих компаний города и области поздравили коллектив редакции журнала «Живите богато» с шестилетием. Завершил вечер легкий фуршет, вкус и настроение которого создавали сладкий десерт от компании «Мирэль» и коктейли и напитки «Белая березка». Кульминацией праздничного стола стал кондитерский шедевр от искусных мастеров «Мирэль» – шоколадный торт-чемодан, набитый аппетитными и съедобными зелеными купюрами".

Будьте здоровы, живите богато, милые сестрицы и братцы

Наблюдение.

Общаюсь с одной из наших журналисток. Она рассказывает о потенциальном герое для репортажа — молодом парне, награждённом орденом Мужества. После срочки подписал контракт, пошел на СВО, несколько раз был ранен, последнее ранение оказалось тяжелым — пришлось комиссоваться. Сейчас тренирует новобранцев.

И вот она говорит о нем, о его семье, о том, как он жил, учился, рос. И в ее речи проскальзывает фраза: «У него вся детская в грамотах и медалях».

Я подумал, как же странно это звучит. Слово «детская» в контексте истории кавалера ордена Мужества.

А ведь, действительно, он пошел в армию именно из «детской». Родители привыкли использовать такой «квартирный топоним». Я и сам так называю комнату, где живут мои сыновья.

Возможно, в «детской» этого юноши стояли модели автомобилей на полке, парта, на ней глобус, рядом — шведская стенка, кровать-чердак в наклейках, на которой он спал в ночь перед тем, как отправиться на сборный пункт.

Предметы быта, символизирующие детство, еще долго остаются на своих законных местах после того, как детство уже со всей очевидностью закончилось. Необратимо. А они продолжают стоять где стояли — что-то незримое стерегут.

Удивительная метаморфоза. Сегодня ты в детской протираешь пыль с игрушечного McLaren-кабриолета, а завтра командир полка вручает тебе орден Мужества. И ведь нельзя сказать, будто это что-то новое. Не новое. Так было всегда.

Кстати, про орден Мужества. Буду рад, если прочтете мой рассказ "Скотиш-фолд". Опубликован в литературном журнале "Нева".

https://vk.com/@drug_sitni-skottish-fold

Ежегодно в городе Ч проводили артхаусный кинофестиваль короткометражек — мероприятие по-своему знаковое, собирающее публику, на 50% представленную экзальтированными старухами.

Оставшуюся половину аудитории делили между собой: равнодушный чиновник из профильного управления, студенты местного института культуры и, конечно, живописная городская богема — визгливая куча-мала, из которой торчали чьи-то куцые бородки, сломанные зонтики, мундштуки и засаленные кашне, похожие на куски ветоши.

Много раз в мэрии вставал вопрос, что мероприятие следует проводить исключительно по выходным, чтобы духовно обогащались не только граждане без определенного рода занятий, но и офисный пролетариат. Однако вопрос постоянно упирался в какие-то абсурдные формуляры, правила, распоряжения, квоты и поэтому из года в год ситуация повторялась. Короткометражки крутили строго по понедельникам, вторникам и средам, с 10 утра.

В эти дни кинотеатр с спозаранку осаждали скучающие пенсионерки с фиолетовыми, рыжими, крашеными хной и перекисью “вавилонами” на головах. Для них приобщение к претенциозным, якобы интеллектуальным, но зачастую — просто бессмысленным фильмам, было сродни толкотне на базаре.

Таким же странным, а главное — почти бесплатным развлечением. Они покупали льготные билеты за 40 рублей, занимали большинство мест в маленьком зале муниципального кинотеатра и без лишних политесов начинали трапезу.

Даже вертлявые подростки, пришедшие в очередной “Синемапарк” смотреть пластиковое кино про “Человека-муравья”, стараются шуршать чипсами и попкорном как можно тише — рывками, своего рода — автоматными очередями: пошуршал — затих, снова пошуршал — затих.

Но не такими были артхаусные старушки: их гвалт нарастал, как шум приближающегося поезда. Фильмы про феминисток, проблемы негров, гомосексуалистов и экологии они почти не смотрели, а шелестели своими свертками, как та золотая роща из стихотворения Сергея Есенина.

Поначалу бабули чавкали украдкой, интеллигентно, а если и говорили, то шепотом, но с каждой минутой начинали галдеть все смелее и громче.

— А вы где, Мария Борисовна, яйца брали? Крупные такие. Можно угоститься?, — одновременно с первыми кадрами поинтересовалась старушка в огромном красном берете, который почему-то не сдала в гардероб.

— Это “Равис”, по акции взяла. Угощайтесь, пожалуйста, сделайте одолжение, — ответила ей подруга, протягивая яичко с соседнего ряда.

За сорочинской ярмаркой обреченно наблюдал один из организаторов фестиваля — руководитель местного киноклуба им. Сергея Параджанова — Борис Львович Кофман.

Обычно он сидел в рубке киномеханика. От Бориса Львовича почти ничего не зависело — он значился всего лишь идеологом проекта, лосиными рогами, прибитыми к стенке для красоты, а учредителем выступало городское управление культуры.

Кофман — разведенный, уже немолодой, грузный человек, который в свое время мог эмигрировать в Израиль, но не решился, потому что любил родной киноклуб, собиравший полторы дюжины таких же грузных, немолодых людей.

Они приходили каждую субботу, растворялись в креслах-мешках, купленных Борисом Львовичем в разорившемся коворкинге “Территория бизнеса”, и смотрели кино.

В такие минуты маленькая комнатка в ДК завода подшипников напоминала лежбище арктических чудищ. Усатые, лоснящиеся моржи, морские слоны и львы, ушастые тюлени тяжело вздыхали, пили чай из щербатых кружек и обсуждали Бергмана и Годара.

Каждое утро Борис Львович просыпался и усердно гнал от себя одну и ту же мысль — навязчивую, как привокзальную цыганку.

“А ведь, я и в Хайфе мог бы организовать киноклуб им. Сергея Параджанова”, — грустно думал Борис Львович, стоя в маленькой кухне, окна которой выходили на один из цехов завода подшипников.

С абсурдным мероприятием Борис Львович давно смирился и воспринимал происходящее на фестивале, как сюрреалистическое кино в духе Луиса Бунюэля. Впрочем, каждый раз он все равно плевался и тускнел лицом, когда видел, как по залу рассаживаются “фиолетовые вавилоны”.

— Опять одни старухи приперлись?, — спросил Борис у киномеханика.
— Старухи, — ответил киномеханик, — и какие-то, хм-м, интеллигенты, похожие на бомжей. Они с бабульками в холле поругались, чуть не подрались.

Старушки конфликтовали с местной богемой и в прошлые годы, но все больше — с частушками, шутками-прибаутками. Как правило, интеллигенты просили старую гвардию не мешать смотреть фильмы, те неизменно посылали их по известному адресу, а потом самая бойкая бабушка доставала из котомки полтора литра самогона в пластиковой бутылке и пускала ее по рядам.

За короткометражками переставали следить все зрители в кинозале.

“С вашего позволения”, — опрокидывая пятьдесят граммов самогона, говорил беззубый мужчина в пожухлой белой блузе с жабо.

Однако в этот раз конфликт, похоже, разгорелся нешуточный. Белый шум сорочинской ярмарки периодически пронизывал чей-то визгливый вопль: “Уберите руки!”, спустя мгновение кричал хриплый бас: “Задушу ведьму”, потом раздался многоголосый крик: “У-и-и-и-а-а-а!” и через пару минут в рубку к Борису Львовичу постучали — за дверью стояли три делегата от партии интеллигентов.

— Борис Львович, пора прекратить это безобразие!, — сказал человек с высоким лбом и пыльной седой бородой. В руках он держал пакет с девушкой в купальнике и мотоциклом, из пакета торчала линейка.

— Для начала представьтесь, пожалуйста. С кем имею честь? — поинтересовался руководитель киноклуба им. Срегея Параджанова. Ему в сущности было на все наплевать, но он тоже считал себя интеллигентом и старался держать марку.

— Меня зовут Павел Коломеец. Это — Павел показал на невысокого, но коренастого татарина в костюме тройке — наш “мужичок с ноготок” Рустам Мухаметьярович — заслуженный педагог, председатель литературного клуба им. Мусы Джалиля. По левую руку от меня —Петр Ильич Кузнецов, — Павел похлопал по плечу третьего делегата и торжественно добавил, — по убеждениям Петр Ильич бандеровец!

Петр Ильич коротко кивнул. Он явился в самом странном наряде — бундесверовской куртке из секонд-хэнда и вязаной шапке, на которой блестел огромный значок с украинским трезубцем размером с пачку сигарет. Вместо шарфа худую страусиную шею Петра Ильича обвивал кусок верблюжьего одеяла, причем этикеткой наружу.

— Что вы хотите? — устало спросил Борис Львович, вытирая испарину со лба. Он все больше ощущал себя героем сразу всех абсурдистских картин, пересмотренных с конца 1970-х годов.

— Мы хотим, чтобы вы запретили пускать сюда эти престарелых, накрашенных профурсеток! — выпалил Рустам Мухаметьярович. — Сколько можно?! Гоните их взашей!

— Нужно сжечь ведьм, — зловеще произнес Петр Ильич, тот хриплый бас, оказывается, принадлежал именно ему.

— Они устроили там какую-то, простите, жральню. Это неуважение к важнейшему из искусств, как говорил Ленин, — сказал Павел Коломеец.

“Еще он говорил, что интеллигенция — это говно нации”, — подумал про себя Борис Львович.

Он больше не слушал, что кричали делегаты, а медленно присел на расшатанный венский стульчик и закрыл глаза. Борис представил доброе, но немного лисье лицо своего учителя русского языка и литературы, улыбающееся из куста сирени, завод подшипников, потрескавшуюся ротонду в ялтинском санатории “Дзержинец”, первый видеомагнитофон Sony, обмененный на ВАЗ-копейку, Жана-Люка Годара и карту Хайфы, которую ему в подарок привезли из Израиля.

Борис Львович решил, что если он будет вот так просто сидеть с закрытыми глазами, то делегаты еще немного поскандалят и идут восвояси, но они не уходили…