Дмитрий Поляков
ПОСТАНАРХИЗМ МЕЖДУ ПОЛИТИЧЕСКОЙ И ФИЛОСОФСКОЙ АНАРХИЕЙ

Как и в случае с анархизмом, когда постоянно приходится прояснять, что он не исповедует произвол и беспорядок, так и о постанархизме – похоже – требуется из раза в раз повторять одни и те же вещи. Например, о том, что он не стремится завершить классический анархистский проект и уйти куда-то дальше (что бы это ни значило), или о том, что он – не про политику идентичности, или о том, что он не отрицает революцию. В предлагаемом тексте автор пытается установить место и роль постанархизма в неоднозначном отношении напряжения и взаимного ускользания, которое имеет место между анархистской философией и философским анархизмом. Попутно раскрываются хронологический и тематический срезы постанархизма, очередное воспроизведение которых кажется, как минимум, не лишним и продиктовано обозначенной необходимостью повторения базовых постанархистских установок.

Читайте в журнале 🏴
Поддержите нашу работу 🧨

#война #чёрное
По следам вчерашнего дня писателя
вспомним-ка сегодня старину Толстого:

"Непосредственное чувство говорит людям, что не должно быть того, что они делают, но как тот убийца, который, начав резать свою жертву, не может остановиться, так и русским людям кажется теперь неопровержимым доводом в пользу войны то, что дело начато. Война начата, и потому надо продолжать ее. Так это представляется самым простым, заблудшим, неученым людям, действующим под влиянием мелких страстей и одурения, которому они подверглись. И точно так же рассуждают самые ученые люди нашего времени, доказывая то, что человек не имеет свободы воли, и потому, если бы он и понял, что начатое им дело нехорошо, он не может остановиться. И ошалевшие, озверевшие люди продолжают ужасное дело".
(Л.Толстой "Одумайтесь!")

#политическое #чёрное #война #постсоветское
Notabene по краю могилы (в жанре проклятия)

Годовщина смерти — всегда повод вернуться мыслью к усопшим — на новой глубине их понимания. Сегодня, в день смерти Сталина, нам весьма пригодится вот такой сюжет.

В полифонии оправданий сталинского террора часто попадается "argumentum ad lacrimas" — так сказать, аргумент "от слёз": якобы, о легитимности фигуры диктатора следует судить по рекам слёз, пролитых по нему "любящим народом". С самого детства все мы по-разному приращиваем этот довод к своей картине мира: либо позволяя ему себя убедить и побудить нас экзальтированно повторять заклинание про "плюсы и минусы", либо не считая масштабы плача чем-то по-настоящему важным для оценки легитимности режима, либо сомневаясь в них, либо объясняя их множеством причин, не связанных с легитимностью. В числе последних одну из наиболее ярких и наименее очевидных приводит Е. Гинзбург, вспоминая, каким было 5 марта 1953 года для неё и её близких:

"...Я упала руками на стол и бурно разрыдалась. Тело мое сотрясалось. Это была разрядка не только за последние несколько месяцев ожидания третьего ареста. Я плакала за два десятилетия сразу. В одну минуту передо мной пронеслось всё. Все пытки и все камеры. Все шеренги казнённых и несметные толпы замученных. И моя, моя собственная жизнь, уничтоженная ЕГО дьявольской волей.
И мой мальчик, мой погибший сын…
Где-то там, в уже нереальной для нас Москве, испустил последнее дыхание кровавый Идол века – и это было величайшее событие для миллионов ещё недомученных его жертв, для их близких и родных и для каждой отдельной маленькой жизни.
Каюсь: я рыдала не только над монументальной исторической трагедией, но прежде всего над
собой. Что сделал этот человек со мной, с моей душой, с моими детьми, с моей мамой…
– Который час? – спросил вдруг Гейс.
– Двенадцать, – ответил Антон, – пробил двенадцатый час. Скоро мы будем свободны…"

Итак, первое многоточие — потайная, постыдная и неприглядная для Левиафана изнанка пресловутого плача.
Однако из сегодняшнего проклинающего поминовения к нему отчётливо просится второе — например, из "Невинных инквизиторов" Д. Хаустова:

"Природа и смерть без труда побеждают Левиафана, пред ними он — жалкое тело среди других тел. Минуту назад — смертный бог, теперь он лишь мёртвое мясо. Герой в исполнении величавого, гипертелесного Юрия Цурило ["Хрусталёв, машину!"1998, реж. А. Герман] шокирован этим падением, крахом великого Левиафана, его обозримой, понятной, физиологической деградацией. Перед глазами его — куцая, вздутая туша, булькающая и дрожащая в луже мочи и дерьма. То, что осталось от смертного Бога — тело, и больше ничто — это ответ на вопросы — на все до единого — нашего повествования. Тело — и больше ничто. Тело — не больше".

P.S. И да, из дня сегодняшнего привычно утешимся хотя бы малым: подох тот, подохнет и этот.

#война #чёрное #политическое
Коллеги сделали чрезвычайно ценный оттиск актуальной рефлексии о ключевых каналах, по которым пришла война.

Круглый стол на тему «Музеи памяти и осмысления советского государственного террора: особенности, проблемы, перспективы»
Беседа состоялась в рамках цикла «Россия в ХХ веке: история, дискуссии, осмысление, работа с исторической памятью» исследовательской и просветительской программы «История борьбы антиавторитарных сил за свободу в Российской империи и СССР" Историко-просветительской и правозащитной ассоциации "Мемориал" (Вильнюс)
В фокусе внимания - комплекс вопросов, связанных с историей возникновения, концепциями, особенностями, проблемами и перспективами музеев памяти и осмысления советского государственного террора и сопротивлению авторитарным и большевистскому режимам.

Участники:
▪️Ирина Галкова, к.и.н., бывший директор музея Мемориала (Москва), исследователь центра ERLIS университета г. Кан (Нормандия), член Мемориал- Вильнюс и Mémorial-France
▪️Владислав Стаф, историк, докторант университетов Сорбонна и Новая Сорбонна (Université Sorbonne Nouvelle & Sorbonne Université)
▪️Люба Юргенсон – профессор кафедры русской литературы в Сорбонне, писательница и переводчица, vice-présidente du Mémorial-France
▪️Ведущий - Константин Морозов, д.и.н., membre associé du EUR'ORBEM (Paris-Sorbonne/CNRS), рук. программы «История борьбы антиавторитарных сил за свободу в Российской империи и СССР" ИППА "Мемориал"-Вильнюс и член Mémorial-France

Вопросы:
▫️Почему в постсоветской России так редки экспозиции и Музеи, посвящённые антибольшевистскому сопротивлению?
▫️Чем вызван и перекос в сторону государственных репрессий и недостаток внимания к теме сопротивления?
▫️Что нужно делать, чтобы исправить эту ситуацию?
▫️Нужно ли сохранять, развивать и расширять экспозиции и музеи , посвященные Освободительному движению в дореволюционной России?
▫️Почему недостаточно только помнить о государственном терроре и его жертвах (и их палачах), а требуется также и осмысление?
▫️Насколько правомерно до сих пор сужать государственный террор до разговора о ГУЛАГе и о сталинских репрессиях? Что на самом деле в него следует включать?
▫️Как происходила музеефикация памяти о советском государственном терроре (государственный и негосударственный вариант)?
▫️Музеи мемориальских организаций и их роль в сохранении памяти и осмысления государственного террора
Сильные и слабые стороны государственных музеев истории ГУЛАГА.
▫️Каковы региональные отличия музеев памяти о ГУЛАГе и о государственном терроре (в том числе и в национальных республиках)?
▫️Почему власти сменили курс от осуждения советских государственных репрессий и некоторого содействия сохранению памяти их жертв к ползучей реабилитации советского тоталитаризма и его репрессий?
▫️Но почему он вообще был, этот курс? и был ли? Что это было вообще – имитация или осмысление государственного преступления? Было ли оно?
▫️Как оценивать переформатирование Музея истории ГУЛАГА в Музей памяти жертв геноцида советского народа? Какова опасность распространения этого опыта на другие музеи?
▫️Что можно делать (в России и в эмиграции) для сохранения памяти о государственном терроре (включая «красный террор») и противостояния разрушительным исторической политике и пропаганде власти?

https://www.youtube.com/live/-5ImUOInxSY?si=JyP8R2-36QuFLUfF

#кино #art

КАПИТАН ВОЛКОНОГОВ БЕЖАЛ (2021, реж. Наталья Меркулова, Алексей Чупов. Историческая драма, притча, мистический триллер).

Действие фильма происходит в конце 1930-х годов, на фоне самого мощного витка сталинских репрессий.
Главный герой, капитан НКВД Фёдор Волконогов, однажды нечаянно обнаруживает страшную изнанку машинерии диктатуры — скрытую от простых смертных за её монументальным фасадом. Как и все, кто увидел слишком многое, он мгновенно оказывается в опасности. С этого момента начинается его собственный путь, а сюжет обретает траекторию каноничного сказочного нарратива.
Путь Волконогова одновременно трагичен и комичен: своей обречённостью и, вместе с тем, своей прямолинейностью — простодушно усвоенной, буквально импринтированной им из пронизанной бюрократией житейской обыденности. Охватывающий его экзистенциальный ужас оформляется в смутную, неуклюжую и суеверную религиозность, а та — предсказуемо обретает контуры привычной и грубой экономики повседневности. Единицами предполагаемых в ней конвертаций оказываются моральное чувство, учрежденческая ритуальная хореография, зыбкие очертания фактической стороны реальности, выученная "безъязыкость", а также внезапно открываемый героем конфликт темпоральностей человеческого бытия и диктатуры.

Где проходят линии соучастия машине террора? Обратима ли эта причастность? В какой мере её заложники вообще способны осознанно локализовать в себе вину и постигнуть её на уровне главных причинно-следственных связей? Или же в «машинных настройках» империи предусмотрены предохранители и на этот случай?
Эти и многие другие вопросы составляют основное философское поле фильма.
Его визуальный стиль строится на условной, почти театральной эстетике, сообщая ему интонацию притчи — развёртывающейся, однако, в форме мистического триллера: страшный, уже насквозь преступный, кажущийся проклятым город; воспалённые цвета; фантастические костюмы (недвусмысленно отсылающие к современной фазе империи); классицистские интерьеры; аутентичные трущобы, принадлежащие как бы сразу всем эпохам, — всё это образует концентрированное полотно картины — полифоничное, жуткое, мандельштамовски интенсивное и — релевантное безвременью бесконечного режима.
Shortparis, звучащие в последних кадрах, органично финализируют сюжет, пронизанный характерной для них поэтикой и политической рефлексией.
Снятая на самом краю войны, из перспективы сегодняшнего дня картина выглядит особенно проницательной — с одной стороны, прорываясь к табуированной сегодня работе с памятью о терроре, с другой — предвосхищая многое из вскоре предстоящего.

#художница #война
Сегодня✨

Расписание на неделю:
March 14 // 17:30 // TOUR & ARTIST TALK
Gnosis of War — solo exhibition by Maria Rakhmaninova — an artist, a PhD in philosophy and an anarchist.
📍TBILISI: The Public Atelier for Artists [By RUBEZH] // Aghmashenebeli 95a
RUBEZH

The Gnosis of War exhibition is now presented at The Public Atelier for Artists [by RUBEZH].
On view: 27.02 — 20.03

⚡️To visit the exhibition, please DM us at least 1 hour in advance.

Available days:
— March 14 (Saturday) 17:30 — tour & artist talk by Maria Rakhmaninova
— Every Monday, Tuesday, and Friday: 16:30–18:30 and 21:30–23:00

Tour for participants of the French conversation club
— March 18 (Wednesday): 21:00
To join the club, please DM us.

Final curator-led tour
— March 19 (Thursday): 20:30

Больше об экспонируемом цикле: https://rakhmaninova-arts.com/

#sound
✨🐦‍⬛️В продолжении солидарности с Сопротивлением Ирана начнём неделю персидским джазом — редким, но крайне выразительным пересечением двух музыкальных измерений: импровизационной свободы джаза и мелодики персидской классической традиции.
В основе персидской музыки лежит система дастгах (перс. دستگاه‎, dastgāh)- модальных ладов, в которых важны микротоны и плавные, "диалоговые" мелодические линии. Подсоединение этого регистра к джазу даёт начало необычной музыкальной модальности: джазовая импровизация начинает двигаться не по привычной западной гармонии, но по извилистым траекториям аутентичной персидской мелодики.

В подобных полифонических синтезах часто соединяются инструменты из разных миров: саксофон или контрабас из джазовой традиции, тар, сетар, сантура или кеманче - из иранской.
Ритм может колебаться между свободной медитативной импровизацией и сложными "ближневосточными" метрами. В результате музыка звучит одновременно меланхолично и напряжённо, напоминая ночной разговор между древней поэзией и городским джазовым клубом.
Многие музыканты этого направления - представители иранской диаспоры в разных уголках света, чьё взросление протекало на пересечении культур и определило их восприятие джаза не как чужой формы, но как пространства для переосмысления собственной музыкальной памяти. В этом смысле персидский джаз часто звучит как музыка ностальгии, пути и культурного перевода. В потоках этих импровизаций то и дело возникает вымышленное пространство, в котором Хафиз или Руми могли бы спокойно читать свои стихи под саксофон.

https://youtu.be/EcCAW_YjiWQ?si=Kvpm6Ka5oIKCjD9H

#война
Постоянство, которое мы заслужили.
Л. Толстой.
"Одумайтесь!"

"И одурённые молитвами, проповедями, воззваниями, процессиями,картинами, газетами, пушечное мясо,сотни тысяч людей однообразно одетые,с разнообразными орудиями убийства, оставляя родителей, жён,детей, с тоской на сердце,но с напущенным молодечеством, едут туда,где они, рискуя смертью, будут совершать самое ужасное дело: убийство людей, которых они не знают и которые им ничего дурного не сделали. И за ними едут врачи, сестры милосердия,почему-то полагающие, что дома они не могут служить простым, мирным, страдающим людям, а могут служить только тем людям, которые заняты убийством друг друга. Остающиеся же дома радуются известиям об убийстве людей и, когда узнают, что убитых много, благодарят за это кого-то, кого они называют Богом. И всё это не только признается проявлением высоких чувств, но люди, воздерживающиеся от таких проявлений, если они пытаются образумить людей, считаются изменниками, предателями и находятся в опасности ...".

#кино #художница
​​ДЕВУШКА ВОЗВРАЩАЕТСЯ ОДНА НОЧЬЮ ДОМОЙ
(Ана Лили Амирпур, 2014) – «иранский вампирский вестерн», хоррор-притча в жанре магического реализма.
Действие происходит в городе-призраке, где-то на краю модерна, по ту сторону его разрушенной стены. Там, среди ночного мрака наступившего безвременья, как и прежде, живут бедняки. Бедность в фильме Аны Лили Амирпур — полифоничная фигура на пересечении экзистенциальной тревоги, напряжения смутной воли к жизни и хичкоковского саспенса, переведённого на эмоциональную частоту трущоб.
Камера скользит не по самим вещам, но, скорее, вглядывается в ландшафты, которым они принадлежат — в том числе в психоэмоциональный ландшафт, связывающий героев друг с другом и с ускользающей реальностью.
Так, Ана Лили Амирпур погружается в зазеркалье повседневного, где в суете примелькалось даже страшное. В процессе этого погружения она намечает своего рода панораму «отверженности» и пристально вглядывается в пронизывающие её потоки власти — в том числе в кратически заряженную маскулинность.
В этом смысле «потусторонним» на сей раз оказывается отнюдь не нечто эфемерно-мистическое, но то, что лежит по ту сторону действия — истинное намерение. Сталкиваясь со знанием другого о своём намерении, всякий преступник оказывается вынужден увидеть и самого себя как его носителя. Именно в этой точке рождается подлинный страх. И именно он вводится в центр художественной рефлексии картины.
Ему Ана Лили Амирпур противопоставляет совершенно парадоксальную для мира патриархальных трущоб линию женской солидарности. Она развивается постепенно — вплетаясь в сюжет через неожиданные повороты и обрастая элементами смежных жанров: нуара, триллера, вестерна, арт-хауса. Схожим образом в «ведьмином котле» фильма смешиваются постпанк и иранский шугейз, баллады и психоделические джазовые сэмплы армяно-американского композитора Bei Ru, стилизованные под ближневосточные мотивы, а также контрастный чёрно-белый поток и скользящие в нём осколки мрачных (пост)индустриальных трущоб. Эти сумрачные пространства перекликаются с визуальными и эмоциональными ландшафтами классического кино — от «Психо» Хичкока, «Прошлым летом в Мариенбаде» Алена Рене и «Затворников Альтоны» Витторио Де Сика до «Кафки» Содерберга.

Интересно, что среди этого мрачного, неустойчивого мира — с размытыми контурами и ощущением повсеместных сквозняков — Амирпур всё же находит возможность для встречи не только между женщинами. Впрочем, исключение, которое героиня делает для случайного незнакомца, оказывается вполне закономерным. Его карнавальный образ вампира (в котором он отправляется на дискотеку, пытаясь одновременно уйти от повседневных проблем и заработать) — вполне созвучен теме стигматизации, проходящей рефреном через весь фильм. В контексте демонизации женских образов этот жест читается, среди прочего, и как форма присвоения собственной «инаковости» — как вхождение в позицию, структурно близкую положению женщины в патриархальной системе.
Этот герой — фигура заведомо «сбоящая»: подавленный авторитарным отцом, втянутый в криминальную среду, он при этом остаётся робким, эмпатичным и уязвимым. Его несоответствие канонам гегемонной маскулинности проявляется предельно явно — в том числе в сфере сексуальности. Именно это расхождение с нормой и становится условием его «видимости» для героини. Она считывает его не как носителя власти, но как того, с кем возможен иной тип взаимодействия — вне воспроизводства привычных, нормативных сценариев.
При этом фундаментально распределение ролей не меняется: подлинным «вампиром» в этой паре остаётся она. И именно это положение даёт ей возможность разорвать сеть «старого отца» — и вывести из неё хотя бы одного человека.

Сегодня в рубрике #sound — аутентичный лив Дерека Гриппера и Балаке Сиссоко (23.07.23, Ancient Stone Quarry). Обращаясь к традиции западноафриканской кóры (струнный инструмент, распространённый, например, в Сенегале и Гамбии), музыканты предпринимают её экспериментальную рецепцию из перспективы альтернативного акустического и смыслового измерения.
Их совместная игра выстраивается как диалогическая импровизация — текучая, почти бесшовная, где границы между инструментальными голосами постепенно размываются. В этом взаимодействии кóра из носителя традиции становится медиумом, формирующим пространство встречи, в котором звук разворачивается как процесс мышления, лишённый жёсткой фиксации и завершённости.
Эта открытость формы делает происходящее на сцене опытом не столько восприятия, сколько со-бытия и со-участия: музыка разворачивается во времени, втягивая слушателя в своё поле интенсивностей.
https://youtu.be/6PTTgbci4Kg?si=WsRRvBnbNdWkizFz

[Энн Эппблбаум. Корпорация "Автократия"]

"Большинство пропагандистов оси автократов извлекли уроки из ошибок XX века. Они больше не обещают своим гражданам утопию и не хотят вдохновлять их на создание лучшего мира. Вместо этого они учат людей принимать циничную и пассивную позицию, потому что "нет лучшего мира, который стоило бы строить". Они хотят, чтобы граждане уходили в частную жизнь, держались подальше от политики и отказывались от любой надежды на демократическую альтернативу. Наше государство может быть коррумпированным, но все остальные государства тоже. Наш лидер может тебе не нравиться, но другие еще хуже. Наше общество может тебе не нравиться, но мы, по крайней мере, сильны, тогда как демократии слабы, порочны, разобщены и не жизнеспособны".