Как довольно часто превратно понимают "Воображаемые сообщества" Бенедикта Андерсона, и что Андерсон действительно имел в виду

(По мотивам беседы в личке)

Прочитал роман Юрия Трифонова "Старик", который очень уместно был помещён под одной обложкой с документальной повестью "Отблеск костра", во многом показывающей автобиографическую основу романа. Роман очень хорош, далёк от классических принципов соцреализма, не идеализирует ни героев, ни советскую жизнь. Этим, должно быть, и взошла звезда Трифонова, показала совсем другую литературу, отличную от производственных романов и идеалистической прозы лейтенантов и деревенщиков. Главный герой — действительно, старик, участник Гражданской войны, доживающий своей век в кругу большой семьи, где никто не счастлив, и меньше всего сам старик. Удивительно, как произведения, затрагивающее такие чувствительные идеологические вопросы, как история революции, оказывается абсолютно деидеологизированным с точки зрения формальной идеологии Застоя, но глубоко идеологичной с точки зрения гуманизма, морали и цели жизненного пути. Трифонов, не говоря в слух, показывает, что вопросы идеологии, марксизма, революции, остались там, в далёком прошлом старика, и даже сам старик воспринимает их отстранённо, обсуждая более универсальным языком истины, справедливости, истории. И именно реальные проблемы в жизни его родных, соседей по дачному кооперативу, карьеристов, потерянных инженеров, новых верующих, алкоголиков, ненужных старух, показывают, что для их решения нужно что-то совсем другое, а идеалы прошлого остались в прошлом.

Удивительно, что эта несоцреалистичность Трифонова не была ясно заметна после "Другой жизни", но стала видна после прочтения второго его романа. Жаль, что век Юрия Валентиновича был недолог, он остался советским писателем, не увидев Перестройку и дальнейшее, возможно, с ним постсоветская литература была бы ярче и рефлексивнее.

Фото: Валентин Трифонов, отец писателя, прототип "старика"

#книги@AnthropoLOGs

Коттеджный посёлок "Имение Оржицкого", изучателям нового сельского девелопмента на заметку 😄

Платонов и андеграунд

Я уже знакомил вас с классикой питерского андеграунда — группой НОМ, и у этой группы есть свои хиты, известные широко в узких кругах. Например, советско-абсурдистская песня "Хор затейников кондукторского резерва", треш-клип на которую середины девяностых был так популярен, что даже переснимался повзрослевшими номовцами через десять лет.

НОМ довольно часто перепевал советские песни не меняя ни единого слова, но с такой интонацией, что они превращались в антисоветские. Здесь похожий случай, тем более, что в интернете давно ходил фрагмент из черно-белого фильма, где эта песня исполняется действительно на сцене раннесоветского клуба железнодорожников. Вот только нигде не указывалось эксплицитно, что это за фильм, ну и не очень это было интересно.

Но вот добрался я в исследовании Андрея Платонова до его творчества 1930-х, рассказа "Фро", когда сломленный запретами своих лучших произведений писатель всё ещё пытается встроиться в новую идеологическую реальность. Сборник с этим рассказом наконец публикуют, произведения оттуда легальны, часто экранизируются шестидесятниками, в том числе и Фро, из небольшого фильма режиссёра Эсадзе и вырезан чёрно-белый фрагмент с выступлением затейников. Но, конечно, текст песни "Ель" принадлежит перу самого Андрея Платонова, и довольно точно отражает стилистику его творчества.

Такие вот корни ели позднесоветского в раннесоветском, вот так дотягиваются к нам в постмодерне задушенные ростки советского модернизма.

(Из-за кулис слышится) Опять об Платонова!
Хулиганство!

Признаться, я отложил Глубинную Мексику Бонфиля Батальо, потому что несколько заскучал от знакомых поздне- и пост- советских вайбов о традиционной культуре и утраченных ценностях прошлого, но всё-таки позиция этой работы из Indigenous studies, а вовсе не Volkskunde (изучение народных корней модерных наций) позволяет избегать идеализации индейского прошлого Мексики, и деконструировать его репрезентацию в настоящем:

Присутствие индейского на стенах, в музеях, скульптурах и археологических зонах, открытых для публики, - это прежде всего присутствие мертвого мира. Мира уникального, выдающегося, но мертвого. Официальная риторика в языке изобразительного искусства или музейной экспозиции восхваляет этот мертвый мир как источник происхождения современной Мексики. Это славное прошлое, которым мы вроде бы должны гордиться, которое уверяет нас в «высоком историческом предназначении» как нации. Хотя на деле никто никогда не объяснял, в чем, собственно, состоит логика этой уверенности. Живой индеец, живое индейское вытесняется на второй план, а иногда игнорируется и отрицается. Им отводят отдельный угол, как в Национальном музее антропологии, изолированное пространство, не связанное ни с великим прошлым, ни с настоящим, которое им не принадлежит. Пространство, от которого можно отказаться. И благодаря ловкой идеологической алхимии то прошлое становится теперь «нашим» для неиндейских мексиканцев. Хотя это мертвое прошлое лишь упоминание о том, что существовало как бы в предчувствии того, чем Мексика является сегодня и чем будет завтра, но без реальной связи с современностью и нашим проектом будущего.

Довольно знакомая ситуация различных национальных проектов — присваивать в свою историческую генеалогию некое прошлое, оттесняя при этом на периферию реальных его наследников по прямой линии, делая это прошлое "мёртвым", а значит безопасным для современности, присваивая себе право быть неоспоримыми душеприказчиками этого прошлого, а значит право произвольно его интерпретировать и толковать, и Россия здесь, конечно, не исключение.

Фото: центральный зал Национального музея антропологии в Мехико, обычно именно он репрезентирует весь музей, а залы по индейской "этнологии" на фото найти не так легко.

ОБЪЯВЛЯЕТСЯ КОНКУРС НА ЛУЧШУЮ НАУЧНУЮ СТАТЬЮ!

Как люди говорят о прошлом и настоящем своих городов? Какие места в городе считаются важными, а какие - страшными? Какие легенды рассказывают о домах с призраками, метрополитене или секретных лабораториях? Как можно посмотреть на перемещения людей из одного города в другой, в пределах одного города, почему так происходит? Как «говорят» разные районы города? Какие слухи окружают важные исторические события? Как люди описывают свою жизнь в пограничных регионах? Как конструируется профессиональная биография? Журнал «Фольклор и антропология города» и портал «Народная история России» объявляют конкурс на лучшую научную статью по открытым (и не очень - пишите и задавайте вопросы!) материалам портала.

В архивах исследователей оседают сотни транскриптов интервью, которые недоступны никому, кроме собирателя или его институции. Поэтому миссия конкурса – не только появление новых научных публикаций, но и развитие открытого исследовательского процесса, в котором всем участникам – авторам, рецензентам, читателям – доступны не только фрагменты, но полные полевые материалы исследований.

Дедлайн: 1 ноября 2026

Полные условия конкурса - в приложенном файле!

Вообще кейс Мексики хороший случай обсудить вопрос "этнических корней наций". В кавычках — название книги Энтони Смита 1986 года, который очень оперативно отреагировал на рождение модернисткой парадигмы в исследованиях наций в 1983 году (Геллнер — учитель Смита, Андерсон, Хобсбаум), и постарался показать, что европейские нации во многом основывались на более древних образованиях — ethnie, задававших культурный облик модерных наций, и насытивших нации символическим смыслом. Однако, этой важной и влиятельной книги не хватило для того, чтобы переломить тренд: научное представление о нациях и сейчас остаётся модернистским (а в широких массах — романтически-примордиалистским), не в последнюю очередь потому, что уже сами модернисты расширили контекст рассмотрения за пределы старой Европы, где "этнические корни" и "примордиальные привязанности" в подавляющем большинстве случаев не определили контуры сложившихся наций.

Описанная Бонфилем Батальо ситуация с Мексикой очень хорошо это иллюстрирует и плохо вписывается в изначальную концепцию Смита. Доминирующей культурой в Мексике, как описывает Батальо, является европейская испаноязычная, но выстраивать свою идентичность через испанские корни после многолетней борьбы за сепарацию от Испании, очевидно, для мексиканской нации было совершенно неприемлемо, отсюда и обращение к индейскому прошлому. Мезоамериканская культура, взятая на знамёна нации в максимально "мёртвой", а значит безопасной форме, не создавала сецессионной напряжённости, говорила о собственной уникальности и отличие от бывшей метрополии. Природные мезоамериканцы, являющиеся её наследниками, были меньшим злом, находясь в подчиненном и контролируемом положении со стороны уже местных европеизированных элит.

Этот случай говорит нам, что модель Смита показывает как нации возникли однажды, в конкретное время в конкретном месте, но не гарантирует, что модель действует всегда. Это так, к сожалению, не только в отношении этнических корней, но и в отношении другого важного атрибута ранних наций — политического представительства. Да, первые европейские нации возникли в том числе через политическую эмансипацию и инклюзию, но в дальнейшем элиты научились устраивать национальные мобилизации масс без делегирования им излишней субъектности. В этом смысле, России совершенно не повезло: этническое понимание наций она ещё получить успела, а вот политическое представительство для этих наций — уже нет. "Уже намазывается, но ещё пахнет".

Картина: Хорхе Гонсалес Камарена — «Слияние двух культур» (La fusión de dos culturas)

Наглядно 🙂🇲🇽

Внезапно, хит-парад книг Виктора Пелевина. Всё чаще читаю мнения уважаемых авторов, что о Пелевине нужно забыть, он кончился, но для историка идей это только увеличивает интерес. Ведь писатели — только одна вершина герменевтического треугольника, наряду с читателем и эпохой, и хотелось бы понять, какой всё-таки угол истончился, из-за чего Пелевин перестал быть любим публикой? Впрочем, ответа на этот вопрос я ещё не нашёл, но в процессе наверстал отставание, и прочитал уже 19 романов Пелевина из 23 (плюс добавил в список любимую повесть), и могу выкатить свои впечатления. Оценки ставил чисто по впечатлению, которое произвёл роман в момент чтения. Итак:

1991 — Омон Ра — 9
1993 — Жёлтая стрела (повесть) — 9
1993 — Жизнь насекомых — 9
1996 — Чапаев и Пустота — 10
1999 — Generation «П» — 10
2003 — Числа (в составе сборника ДПП (NN)) — 8
2004 — Священная книга оборотня — 9
2005 — Шлем ужаса: Креатифф о Тесее и Минотавре — 6
2006 — Empire V — 9
2009 — t — 5
2011 — S.N.U.F.F. — 10
2013 — Бэтман Аполло — 7
2014 — Любовь к трём цукербринам — 7
2015 — Смотритель — не читал
2016 — Лампа Мафусаила, или Крайняя битва чекистов с масонами — 8
2017 — iPhuck 10 — 8
2018 — Тайные виды на гору Фудзи — 8
2020 — Непобедимое Солнце — не читал
2021 — Transhumanism Inc. — 9
2022 — KGBT+ — не читал
2023 — Путешествие в Элевсин — 7
2024 — Круть — 6
2025 — A Sinistra — не читал
2026 — Возвращение Синей Бороды — 7

Какие же можно сделать предварительные выводы? Хуже всего у Пелевина "виртуальные романы", где нет твёрдой почвы, и всё внутри зыбко, и даже основы сюжета легко меняются по прихоти автора. Когда-то я был крайне разочарован двумя такими романами "Шлемом ужаса" и "t", но после них выходили значительно более интересные произведения. Последние годы из этой серии романы, где реальность — только события, воображённые баночными мозгами, и автор всегда может повернуть сюжет куда хочет, сбросив фигуры с доски. Собственно, нельзя сказать, что Пелевин совсем исписался, просто действительно интересное встречается всё реже, и на всё большее количество книг натягиваются лоры удачных романов. Может автору надоело писать в год по роману, и он теперь больше интересуется программированием на python или выращиванием тыкв, но скорее значительная часть актуального, про что интересно было бы написать, подпадает под разные статьи УК и АК, а на седьмом десятке хочется спокойствия и комфорта. Так что вангую, что следующую девятку Пелевин напишет, когда доска перевернётся уже в реальной жизни, ну или он решит эмигрировать. Впрочем, ослабление хватки лично меня пока не убедило окончательно бросить его читать.

#книги@AnthropoLOGs

Книга «Новгородские мифы» небольшая, однако в ней есть не только ссылки на источники, но и библиография, хотя одно, в общем, дублирует другое. Я не знаю, какой заговор употребила автор книги Эльвира Гептинг, чтобы убедить редакцию «Мифа» не закидывать все это в qr-код. Но страшно завидую.

Эльвира, поделитесь заговором, а? Моя книжка про вариации сказок скоро на верстку пойдет, и я хочу, чтобы в ней было, как в вашей книге, чтобы остались на бумаге все сносочки!

Книгу, конечно, советую. По факту это большая статья в твердой обложке. Вполне хватит часа на четыре неспешного чтения.

В ней много фольклорных записей, впервые вытащенных на свет из местных архивов и собственных полевых дневников автора.

Они на любой вкус: народные представления о флоре и фауне, демонических персонажах, ведьмах, смерти, легендарных личностях, а также красоты традиционных медицины и календаря.

Одна из опубликованных быличек мне особенно нравится, потому что неуловимо напоминает перевод «Stairway to Heaven» Led Zeppelin.

«Одна женщина превращалась в колясо. И она много делала худого. Когда она каталась, люди поняли, что нужно в ето колясо продеть вяревку. Поймали ето колясо и продели вяревку. А когда она стала человеком, то было продет в рот вяревка. И ей очень мяшало. Люди ей отомстили. И поэтому она осталась человеком с вяревкой».

И добавить последней строчкой еще раз: «And she's buying a stairway to heaven И она превращалась в колясо»…

PS. Канал автора книги: «И к селу, и к городу»

Иногда стоит заглядывать в прошлое, чтобы увидеть, что время не стоит на месте. Посмотрел тут некогда очень популярный, но теперь как будто основательно забытый хит начала нулевых — Властелин колец в переводе Гоблина. (Странно, конечно, что человек, ставший знаменитым через такие вещи, в итоге собрал вокруг себя значительное сообщество ресентимента, ну ладно) Так вот, что бросилось в глаза, это ушедшие, ставшие почти неузнаваемыми национальные стереотипы.

Например, через четверть века на политической уровне по-прежнему хейтят страны Балтии, но сами граждане этих стран перестали быть хорошо знакомым образом для россиян, мемы про медленных эстонцев забыты, и Логоваз, которого Гоблин переозвучил как собирательного прибалта, теперь едва ли узнаваем.

То же самое можно сказать про Гимли, озвученного как грузина Гиви, грузины перестали быть архитипическими обитателями российского ландшафта, и гном-кавказец скорее смотрится как какая-то карикатура из прошлого, глядя на которую с трудом вспоминаешь, что она означала.

Гоблин частенько прибегает то к беларускому, то к украинскому акценту, но что характерно — полное отсутствие центральноазиатской темы, которая ещё не была актуальной для 2002 года, образы выходцев из Центральной Азии будут созданы уже совсем другими шутниками.

Тем не менее, заметна та сама преобладающая "национальная рамка", которая делает значительную часть юмора национально окрашенным, и репрезентирующая постсоветский взгляд на социальный мир того поколения как на мир национальностей. Именно из неё антимигрантский дискурс и приобрёл сейчас жестко-цивилизационные очертания, своим эмоциональным зарядом делающий людей глухими к экономическим и гуманистическим аргументам. Этносоцентризм!

Так что когнитивные схемы тоже можно раскапывать, как археолог раскрывает керамику и остатки жилищ, нужно только напасть на богатый культурный слой 😁

Может ли исследователь национализма быть националистом?

Тут в канале «Белые ночи» подняли цитату Эрика Хобсбаума, что «только не-националист может написать серьёзную историю национализма», и начали опровергать тейками типа «а может ли либерал писать историю либерализма» , хотя это довольно поверхностный аргумент. Ну хотя бы потому, что подобные конструкции легко можно сделать полярными для оценки здравым смыслом. Например "аптекарь не может написать серьёзную историю аптекарства", или "шовинист не может написать серьёзную историю шовинизма". В первом случае мы недоуменно поднимем брови, во-втором, скорее всего, вопросов не возникнет, что говорит о нулевой ценности подбора подобных "аналогов". Понятно, что канал позиционирует себя как националистический, пишет о национализме (о шведском порой весьма интересно), и с Хобсбаумом не согласен, но нужно всё-таки понимать контекст, из которого историк описывал свою позицию.

Модернизм, ярким представителем которого является Хобсбаум, кристаллизовался в 1980-е, и это, по-хорошему, была первая научная теория национализма, других прежде не было. А что было, было рассмотрение национализмов в контексте национальных историй, которые писались в националистических парадигмах, и именно от них хотели оттолкнуться модернисты. То есть, Хобсбаум отвергает не националистов в исследованиях национализма (их тогда просто не было), а националистов в исторических исследованиях, которые описывали процесс становления наций как "естественный", из позиции внутри национальных мифов, и были не способны на отстранённый деконструирующий взгляд. Почувствуйте разницу.

Так что напрасно автор «Белых ночей» воспринял этот пассаж на свой счёт, и принялся защищаться, хотя, пожалуй, ему тоже вполне можно вменить артефакты политической позиции, например, в широко разошедшемся посте про Бенедикта Андерсона, что будто бы тот не отрицал этнических корней наций, и сам сочувствовал национализму. Вычитать про корни у Андерсона категорически нельзя, тот просто не интересовался домодерными идентичностями, речь лишь о том, что его концепция не мешает искать эти корни, однако такая возможность почему-то позволила представить этого историка перенниалистом (сторонником "вечности" наций).

Или вот можно вспомнить странную небрежную книгу Азара Гата и Александра Якобсона, тоже про "корни наций". Я даже не знаю, являются ли авторы националистами, но "серьёзной истории национализма" у них совсем не получилось, в первую очередь из-за некритичного восприятия источников и национал-романтической историографии.

Так что, дело не в националистическом кредо исследователя, а в его способности к рефлексии. Другой вопрос, останется ли он националистом, достаточно прозанимавшись рефлексивными исследованиями национализмов 😊