Оказалось, что зря я так долго не читал Эру Меркурия. Евреи в современном мире Юрия Слезкина. Пару раз скачивал, в виде аудиокниги и электронки, но откладывал, потому что казалось что «книга про евреев» вроде бы не очень близко к текущим интересам. Но тут взялся наконец, и оказалось, это книга про модерность и век национализма:

Основной религией современного мира является национализм: вера, которая отождествляет новое общество со старой общиной и позволяет недавно урбанизированными князьям и крестьянам чувствовать себя на чужбине как дома. Каждое государство должно быть племенем, каждое племя — государством. Каждая земля обетованна,
каждый язык — адамов, каждая столица — Иерусалим, и каждый народ избран (и древен). Век национализма — это когда каждая нация становится еврейской.

От первой главы про "меркурианские группы" в истории я пока в восторге, хотя иногда кажется, что обобщения слишком поверхностные. Тем не менее, это очень крутое дополнение к литературе о национализме в части "исключений", нетипичных случаев, не укладывающихся в классические схемы.

#книги@AnthropoLOGs

PS. Занятно, что в английском оригинале книга называлась The Jewish Century, но в России этот этноним вызывает слишком эмоциональные реакции, даже Солженицын не решился, назвал свою книгу про евреев не помещая их имя в название

Электронка "Эры Меркурия" в первом комменте

Реальность национальностей — как она воспроизводится?

Национальности — это такой навязчивый фантом различия людей между собой. То есть, люди конечно различаются (строго говоря — каждый от каждого), но на одних различиях мы заостряем внимание, другими — пренебрегаем. И в этот момент "на теоретическую арену" выходит уже когнитивная социология со своим фокусом на спонтанных категоризациях, "естественной" (а вернее — воспринимаемой таковой) реальности и теоретических интерфейсах "когнитивные схемы - социальные институты и обратно". Проще говоря, то, что следует считать различиями, нам в значительной степени сообщается обществом, но не только — и есть еще и пласт спонтанного восприятия различий, вещей, на которые нам проще обращать внимание для того, чтобы различать. Спонтанное, впрочем, это совсем не обязательно природное и врожденное.

Почему мы со студентами так много ездили в Дагестан — потому что именно конструируемых различий там гораздо больше, чем тех, которые бы заметил внешний наблюдатель. При этом идея, что "в Дагестане живет [все время разные цифры — от 8 до 50] народов" — это широко распространенный способ "самоописания" в республике. Как, однако, это представление сначала вмонтируется в людей, а затем и поддерживается? Мы решили "распаковать" этот вопрос до элементарных актов коммуникации и восприятия, через которые информация о различиях сообщалась дагестанцам на разных этапах их жизни. Всего таких "перцептивно-коммуникативных фактов" мы дистиллировали 1104 из 100 интервью по всей республике. В результате получилось наиболее подробное в литературе по этничности когнитивно-социологическое (или микросоциологическое) описание поддержания конструкции этничности на некоторой территории. Enjoy!


https://jfs.today/index.php/jfs/article/view/685/529

В некоторой особой прослойке телеги сейчас сильная тряска, что в одной российской школе дети примерили народные таджикские костюмы. А я сразу вспомнил, как я и партнёрша в советском детском саду танцевали в грузинских народных костюмах что-то универсально-кавказское, вроде лезгинки. Было весело, и Ильич одобрительно смотрел с портрета на стене.

Эх, хорошо было в свободном либеральном СССР 😄

Вспомнил вчера про портрет Владимира Ленина в детском саду, а сегодня и ДР его подоспело. По сему поводу решил утвердиться в тезисе, что Ленин — первый "модернист", т.е. первый, кто сформулировал представление о нациях как о порождениях модерна и капитализма. Вот, собственно, отличная ёмкая цитата на эту тему нашлась в его статье «Право наций на самоопределение»:

Во всём мире эпоха окончательной победы капитализма над феодализмом была связана с национальными движениями. Экономическая основа этих движений состоит в том, что для полной победы товарного производства необходимо завоевание внутреннего рынка буржуазией, необходимо государственное сплочение территорий с населением, говорящим на одном языке, при устранении всяких препятствий развитию этого языка и закреплению его в литературе. Язык есть важнейшее средство человеческого общения; единство языка и беспрепятственное развитие есть одно из важнейших условий действительно свободного и широкого, соответствующего современному капитализму, торгового оборота, свободной и широкой группировки населения по всём отдельным классам, наконец — условие тесной связи рынка со всяким и каждым хозяином или хозяйчиком, продавцом и покупателем.

Почему именно Ленину удалось преодолеть морок национал-романтизма, и без пиетета посмотреть на национальные мифы европейских государств, ищущих свои корни в глубинах истории? Думаю, дело тут в запредельном консерватизме и реакционизме царского режима, который апроприировал национальную идеологию так безоговорочно и всецело, что у русских марксистов не осталось никаких романтических иллюзий в этом отношении, в отличие от германских и австро-венгерских товарищей по борьбе. Так что спасибо тиранам, радикализировавшим русскую марксистскую (и анархистскую) мысль, и заставившим мыслить на переднем крае, не цепляясь за прошлое.

Картинка по теме, мне кажется, ии превзошёл сам себя)

Гильермо Бонфиль Баталья в Глубинной Мексике пишет про мексиканскую топонимию, вроде бы другой конец мира, а как всё свежо для постсоветского пространства:

Здесь вся география имеет имя. Топонимы на индейских языках были официально приняты в значительной мере, несмотря на настойчивые усилия испанской короны и республиканской Мексики ввести новые названия, призванные увековечить символы времени: святых, заморские метрополии, деятелей различного толка. ... Оригинальным названиям множества населенных пунктов в ходе евангелизации присвоили имена святых. Республиканская Мексика, более радикально, хотя и менее масштабно в своих попытках преобразовать систему названий, полностью заменила некоторые из них, ведь все герои, в отличие от святых, имеют собственные фамилии. ...
В основе этого вопроса лежит факт: назвать значит познать, значит создать. То, что имеет имя, имеет и значение. Или, если угодно, что-то значимое непременно имеет имя. В случае топонимов их богатство демонстрирует знание географии: многие имена точно описывают место, которое они обозначают, другие же ссылаются на изобилие природных ресурсов, характерных для этой местности. Но наша география это еще и история, и топонимы ее отражают. Они могут указывать на то, что происходит в этом месте или что здесь произошло с точки зрения человеческой деятельности. Часто даже участки земли, фруктовые сады и пашни имеют собственные названия, иногда обозначающие особенность местности, а иногда ее назначение или принадлежность.

Бонфиль Баталья чётко очерчивает сюжеты, связанные с директивным замещением местных топонимов: это, прежде всего, про символическое подчинение территории, её освоение. Но если местная топонимия обычно говорит нам что-то про место, про особенности, связанные с ним события, то директивная — наоборот, пытается сказать что-то этому месту и его жителям, про их новых хозяев, богов или героев, но о месте они молчат, потому что мало что о нём знают.

Для меня это очень важный инсайт, спасибо Гильермо 👌

Юрий Слёзкин очень литературно описывает российскую имперскую политику "управления" разнообразием, буквально в двух словах, а как ёмко:

Официальная политика была в основном такой же, как и по отношению к другим «инородцам», то есть колебалась между правовой сегрегацией и различными формами «слияния». Наиболее радикальные средства достижения этих целей карательные экспедиции и депортации (как в Туркестане и на Кавказе) или насильственное обращение в православие и языковая русификация (как в случае алеутов и поляков) к евреям не применялись. В остальном же административный репертуар был знакомым: от отделения посредством территориальной сегрегации, экономической специализации, религиозной и судебной автономии, административного самоуправления и процентных норм до инкорпорации посредством воинского призыва, обращения в православие, казенного образования, сельскохозяйственной колонизации и усвоения «европейской одежды и обычаев». Как и в случае большинства российских кочевников, к которым применялись примерно те же меры, воинский призыв был наименее популярной имперской повинностью.

Эра Меркурия

Впрочем, не знаю, почему Юрий Львович ограничивает эти меры "кочевниками", ведь почти всё перечисленное можно обнаружить и в отношении русских (и не только) крестьян.

Иллюстрация: серия лубков "Запасной уезжающий на войну" и "Молодая вдова", Вильна, 1905-1906 гг.

Тоже интересная мысль Юрия Слёзкина, что в национализирующейся монархии Романовых русские имели по сути лишь "негативную" политическую субъектность:

Как и повсюду в Европе, евреи торжествующие меркурианцы без официального патента на опасные ремесла были чрезвычайно уязвимы. В России, более, чем где бы то ни было, лишенные крова аполлонийцы [русские низших сословий] не имели риторической и правовой защиты со стороны либерального национализма, то есть не слышали уверений в том, что чуждое новое государство на самом деле принадлежит им по праву, что модернизация и бездомность их приобретение, а не потеря, и что универсальное меркурианство не что иное, как возрожденный аполлонизм. Защита в виде антиеврейских ограничений, которую получали перебиравшиеся на новые места крестьяне, обычно приводила к результатам, обратным желаемым.

Эра Меркурия

То есть, русские не только не имели каких-то позитивных политических прав, так же как и остальные подданные монархии, но всё, что они имели, в отличие от других — негативные права, получать "защиту" от инородцев, то есть делать хуже другим, не имея при этом возможности делать лучше себе. По-моему, эта традиция жива до сих пор, и хотя царей давно нет, основная политическая программа некоторых групп националистического толка
по-прежнему негативная — "пусть бы помер сосед Колька", чтобы не представляемой ими группе было лучше, а чтобы хуже было кому-то другому.

Фото: готовые на всё, растерянные модерные апполонийцы (крестьяне-отходники)

Мне Нина Ивановна Гаген-Торн рассказывала, что в 30х годах перепись проходила 1 января. И некий профессор СПбГУ, кто не помню, на вопрос о национальности ответил «бур». А сестру его про национальность не спросили. Она удивилась, а ей: «мы Вас уже записали - бурка» )

Ещё довольно художественная, но там не менее точная цитата из Эры Меркурия Юрия Слёзкина:

Не отделимое от национализма (любви к самому себе), это чувство было столь же болезненным и страстным, сколь и влечение меркурианцев к аполлонийцам. Главные ат­рибуты каждой из сторон (сердце/ум, душа/тело, укоре-
ненность/подвижность и т.п.) оставались неизменными,
но сила взаимного влечения возросла во сто крат — осо­бенно в России, где местные аполлонийцы были защи­щенны государственным национализмом почти так же
слабо, как и традиционные меркурианцы. В век универ­сального меркурианства трудность положения евреев со­стояла в том, что они оказались не только лучшими сре­ди равных, но и единственным народом, не защищенным государственным национализмом (притворным аполлонийством). Трудность же положения русских состояла в том, что они не только оказались худшими среди всех крупных европейских претендентов, но и единственным народом, жившим при нереформированном старом режи­ме (который утешал их не тем, что называл братьями, а тем, что настаивал на их вечном детстве).

Уже не только про негативную субъектность, а о несбыточном плане самодержавия построить национализм без нации. Кстати, патентую это название, вдруг буду писать про тот период! Название есть, эпиграфы теперь понятно откуда брать — пол дела сделано 🤓

А вот Бонфиль Баталья расстраивает, после нескольких страниц текста, про то, что невозможно определить количество индейцев в Мексике, что почти всё население несёт в себе то или иное наследие мезоамериканской цивилизации, пишет совершенно группистский и эсенциалистский абзац:

С этой точки зрения становится понятнее значение принадлежности к этнической группе. И нельзя забывать, что все мы принадлежим к какому-либо определенному сообществу, большому или малому, но всегда имеющему четкие границы, нормы принадлежности и собственный неповторимый культурный фонд.

«Нет человека без этноса!» — одобряюще воскликнул бы здесь Лев Гумилев.

Индейца нельзя определить только по внешним культурным признакам, по которым он отличается в глазах чужаков (одежда, язык, поведение и т.п.). Его определяет принадлежность к организованной общности (группе, обществу, народу), обладающей собственной культурой, исторически сформированной и изменяющейся поколениями. В рамках этой культуры он осознает и чувствует себя майя, пурепеча, сери или уастеки.

Привлечение такого языка это, с одной стороны, необходимость активистской позиции, из которой, во многом, написана Глубинная Мексика, а с другой — как кажется, наследие континентальной, более всего немецкой этнологии, которая оказала большое влияние на мексиканскую антропологию. Так как советская этнография тоже сохраняла "континентальные" традиции, иногда, читая Бонфиля, мне кажется, что читаю наши работы 1980-90-х. Но наши-то ничего или почти ничего не знали об уже свершившейся за 20 лет до этого бартианской революции, которая показала непродуктивность измерения мира "культурами", а вот Мексика была ей открыта, но что-то запаздывала.

Ну вот пришли и за антропологией, Глубинная Мексика Бонфиля Батальи. Представляю сколько будет вымарано из #печальныетропики Леви-Стросса

Вспоминается бессмертное, конечно, из Приключений бравого солдата Швейка Ярослава Гашека, наша жизнь всё больше на них похожа.