В выходные немного о душеспасительном

Канон школьной программы по литературе — вопрос настолько же трепетный, насколько требующий профессионального подхода. Тут как всегда сложный баланс между необходимым культурным минимом и перегрузом, отбивающим интерес не то что к литературе, а к чтению вообще. Немного высказался об этом на фоне обсуждений расширения школьной программы незападными авторами. На словах хорошо, а на практике может получиться совсем обратный эффект. Хотя фундаментальный посыл в общем верный.

https://actualcomment.ru/shkolnyy-kanon-chemu-dolzhna-uchit-literatura-2610021911.html

Политический антрополог | @AnthroPolit

«Жук в муравейнике», А. Стругацкий, Б. Стругацкий

#PolitRead@AnthroPolit

К выходу экранизации нашел в себе силы и мотивацию добраться до продолжения истории Максима Камерера после «Обитаемого острова». Хотя тут он скорее снова наблюдатель, через которого читатель видит то, что хотят показать ему Стругацкие.

Дело Льва Абалкина — яркий пример дилеммы между свободой и безопасностью. Еще и разворачивающейся на фоне одного из центральных вопросов фантастического воображения — каким будет контакт человечества с другой цивилизацией? Причем с другой настолько, что понять ее невозможно в принципе. Ни возможности, ни намерения, ни природу. А если эта цивилизация решит устроить контакт по своим правилам? Остается ли человеческая жизнь ценностью, если она используется потенциально враждебным Другим? Ради чего тогда существует человеческая цивилизация? Стругацкие как всегда не предлагают простого ответа, но разворачивает перед читателем разные траектории осмысления проблем. Можно ли вообще говорить о каком-то выборе или он предопределен для нас высшими силами?

«Жук в муравейнике» — очень полезное произведение, использующее инструментарий воображения для того, чтобы поставить зеркало перед человеком. Споры и недопонимания между людьми, обществами, группами, государствами все равно упираются в границы познания. А от степени познания зависят потребности, средства, способность быть счастливым. Тем не менее, радужной картины здесь не будет. Как раз наоборот, но это напоминание. Напоминание о том, что иногда даже хаотичные дерганья дают больше, чем пессимистичный фатализм. И это сегодня звучит даже жизнеутверждающе.

Про экранизацию тоже напишу по мере выхода. Но, буду честен, ожидания скорее сдержанные, да и авторы снимают больше по мотивам, чем по тексту. Но это все позже.

Политический антрополог | @AnthroPolit

Почему «Фонари» одновременно работают и не работают

#PolitWatch@AnthroPolit

На днях приболел и на вынужденном карантине в том числе просматриваю свой бэклог. Досмотрел и «Фонарей», о которых уже писал небольшую заметку. Под конец сериал все еще остается «Настоящим детективом» с супергеройским скином. На протяжении всего просмотра у меня возникало очень странное ощущение, которое я наконец придумал как описать.

Заключается эта мысль в следующем: «Политизация супергероики невозможна, потому что супергероика и так изначально политизирована». Объясню. Когда в комиксах появляется персонаж с определенной этнической или политической идентичностью — это не политизация. Когда персонажи вступают в конфликт с государством или сотрудничают с ним — это не политизация. Это максимально естественное состояние супергероики как сегмента комикс-культуры и популярной культуры вообще. А вот в «Фонарях» авторы пытаются именно что политизировать персонажей и их поведение. Американская глубинка, нити расследований, скелеты в шкафу, сложные взаимоотношения. Только вот возникает проблема. Это политизирует сюжет в смысле его приземления, он станавится слишком реальным. А супергероика фундаментально выстроена на принципе «усиления через упрощение», создании мирообразующих условностей, в которые аудитория готова верить ради возможности сконцентрировать внимание на авторском месседже. И вот от этого упрощения «Фонари» отказываются, предлагая зрителю политико-детективную драму.

У меня здесь две версии, каждая из которых имеет право на жизнь. Первая. В этом и заключается идея. Мир не принимает Зеленых фонарей как субъектов, чьи упрощения не бьются со сложностями реального мира. Супергерой невозможен не оттого, что он обладает способностями, а из-за другого отношения к жизни. Более простого в смысле количества переменных. Вторая. В попытке сделать историю «взрослой» авторы забыли про супергероику. И в итоге получается неплохой детективный сериал (наверное, не большой ценитель жанра). Примерно то, что провернули с «Пингвином», показав функционирование мира вне глаз Бэтмена. Но если в «Пингвине» супергероя не было вообще, то в «Фонарях» они действуют. Однако их упрощение разбивается о задуманную сложность реальности.

«Фонари», на мой взгляд, показывают бессмысленность «взросления» супергероики. Или, другими словами, что «взрослый» и «усложненный» — не одно и то же. Место супергероики в современной популярной культуре — быть постиндустриальной мифологией. Ее вполне можно деконструировать. Только супергероя совсем не остается. Тем более, что от деконструкции в этом жанре все уже устали. И кому это в таком случае нужно? Вопрос риторический.

Политический антрополог | @AnthroPolit

Сегодня говорить о мире как-то даже и неприлично. Но вот премия мира все еще есть. И есть еще Дональд Фредович, который очень ее хочет получить в очередной раз. А для нас это повод задуматься вообще о том, насколько велика разница между миром, в котором премия замышлялась, и миром, в котором мы живем прямо сейчас. Как говорил классик супергеройского кино: «Мир я ценю всем сердцем. И ради него выкошу стариков, женщин и детей». Кем же готовы ради мира пожертвовать авторы конкурирующих проектов настоящего и будущего?

https://actualcomment.ru/tramp-i-nobel-2610081215.html

Политический антрополог | @AnthroPolit

Пообщались в эфире радио РБК об очередном раунде переговоров с участие Уиткоффа и Кушнера и их вероятном визите в Москву. Политический спиритизм остается все еще наиболее действенным способом понять, что там вообще происходит (сарказм). Перед выборами американские ставки идут вверх, но глубины понимания сути проблемы не добавилось: кажется, мы все еще в парадигме «закончить побыстрее», а не «закончить наверняка». Лучше ужасный конец… Впрочем, не будем больше с утра так много о грустном.

Политический антрополог | @AnthroPolit

«Imaginal Politics: Images beyond Imagination and the Imagery», C. Bottici / «Имаджинальная политика: Изображения за пределами воображения и воображаемого», К. Боттичи

#PolitRead@AnthroPolit

В этом тексте политический теоретик Кьяра Боттичи аргументирует тезис о том, что суть политики заключается в управлении воображением. Для этого она вводит категорию имаджинального, отличающуюся от воображаемого тем, что имаджинальные образы всегда коллективны и направлены на политическое действие. Само воображение еще не запускает политику, а вот коллективные визуализации, предлагающие образ будущего, на это способны.

Первая половина работа получилась более насыщенной и содержательной. Исходя из концепции воображаемого Касториадиса, Боттичи выстраивает свою концепцию политики как сферы имаджинального действия. Поскольку общество и власть нематериальны, для их репрезентации необходимо вообразить визуальные образы, которые возникают до вербального обсуждения. Контроль над созданием и усвоением таких образов и есть политика в отличие от сужающего представления о политике лишь как управление. При этом воображение позволяет человеку чувствовать себя и частью группы — важнейший политический навык заключается в умении представить интересы другого человека и его точку зрения (в чем нам заметно помогает художественная культура). Таким образом, фундаментальный уровень политики связан с формированием и продвижением практик коллективного воображения. Проблема современности, на ее взгляд, закончается в закреплении общества спектакля по Ги Дебору — имаджинальные образы существуют дистанционно, не переходя в предпосылки и причины для политического участия (поскольку до каждого доходят через индивидуальные каналы, нет основания для коллективности). Во второй части текста автор обращается к примерам таких имаджинальных сущностей, например, правам человека или концепции справедливости. В этих рассуждениях проглядывается будущий проект анархо-феминизма, которым Боттичи занялась после этой работы. Так что тематически некоторые пассажи выбиваются из общей канвы.

Жаль, что книга написана в 2014 году. В том смысле, что актуальная коммуникационная ситуация с генеративными моделями и массовой цифровизацией становится еще более фактурным подтверждением идей автора. Для себя здесь увидел много созвучного с собственными представлениями о роли политического воображения и его практиках. Интересно, что у нас с автором примерно общий теоретический фонд, но акценты мы в нем выставляем по-разному. В чем и заключается главный интерес и смысл политико-теоретического рассуждения. Пожалуй, этот текст можно посоветовать как одну из наиболее содержательных и понятных точек входа в исследования политического воображения.

Политический антрополог | @AnthroPolit

В научном мире проходят разные мероприятия, иногда очень большие. Коллеги попросили рассказать об очередном обсуждении концепции социальной архитектуры. Дебатов и споров вокруг нее много, так что очень уместный повод это высказать на профильной площадке.

Продолжается регистрация на II Международную научно-практическую конференцию «Социальная архитектура: теория и практика социальных изменений», которая пройдет 23–24 октября в Санкт-Петербурге

Мероприятие соберет ведущих российских и зарубежных исследователей социально-гуманитарной сферы, экспертов, представителей политических институтов и аналитических центров. Тематические дискуссии будут посвящены технологическим, социальным, демографическим, культурным и управленческим изменениям, их влиянию на человека и общество, роли государства и институтов, а также возможным сценариям развития.

Итоговым событием станет пленарное заседание «Будущее как проект: вызовы и новая исследовательская повестка социальной архитектуры».

Организаторы мероприятия — Экспертный институт социальных исследований, Институт социальной архитектуры Президентской платформы «Россия — страна возможностей» и Санкт-Петербургский государственный университет.

Конференция пройдет на площадке Музейно-выставочного центра «Россия — моя история». Первая конференция состоялась в декабре 2025 года и объединила более 600 ведущих исследователей, представителей органов власти, институтов развития и аналитических центров из 28 стран.

Регистрация — на официальном сайте конференции. Подать заявку на участие в мероприятии можно до 20 октября. Регистрация докладчиков до 15 октября.

Давно не рассуждали в русле #ПолитическаяАнТРАМПология. А тут есть о чем. Хоть и не напрямую про Трампа.

Недавно Марко Рубио выступал в Греции с большой программной речью в рамках своего политического турне по Европе, практически в духе «великих идеологий» XX века. Неудивительно, ведь сам по себе Рубио — неокон, успешно мимикрирующий под MAGA-консерватизм в аппаратном измерении. Своему нынешнему начальнику он прямо не противоречит, но вот в акцентах его выступлений всегда видны точки несогласия с генеральной линией Трампа.

В основе выступления Рубио идея о том, что Запад обязан противостоять не-Западу. При этом он довольно интересно реставрирует античное наследие, по которому жестко фанатели американские Отцы-основатели, от названий и политических образов до собственных псевдонимов:

История Америки, история моей страны, хранит на себе отпечатки античности. Греция буквально запечатлена в архитектуре наших государственных учреждений: в величественных колоннах, куполах и монументах, украшающих нашу столицу. Даже город, в котором родилась наша Конституция, – Филадельфия – носит греческое имя. Отцы-основатели моей страны были очарованы наследием, доставшимся нам от вашей цивилизации. Они превосходно знали историю и прекрасно осознавали своё особое место в ней. И всё же ни одна другая эпоха прошлого не занимала их умы и воображение так сильно, как античность. Многие, очень многие удивляются, узнав, что автором, на которого чаще всего ссылались в «Записках федералиста», был вовсе не философ или политический мыслитель эпохи Просвещения. Нет, чаще всего авторы «Записок федералиста» обращались к Плутарху — греческому биографу, описавшему великих людей Греции и Рима.

Проблема современного Запада, по мнению Рубио, как раз и заключается в уходе от заданного в Античности принципу стремлению к совершенству. Подразумевая, что совершенство определено. И определено оно национальными интересами:

При президенте Трампе Соединённые Штаты сделали свой выбор. Мы выбираем бескомпромиссное стремление к укреплению национального могущества: возвращение контроля над критически важными цепочками поставок, реиндустриализацию экономики, восстановление оборонного потенциала, борьбу за господство в технологиях и отраслях промышленности будущего.
...
Как бы высоки ни были идеалы древних греков, они отнюдь не были наивны. Они понимали, что у государств есть собственные интересы. Они понимали, что искусство государственного управления требует осмотрительности и дипломатии, но также осознавали: оно предполагает и готовность применить силу, когда осмотрительность и дипломатия оказываются бессильны. Они понимали, что могущество определяется не только наличием средств для собственной защиты, но и тем, насколько убедительно государство демонстрирует готовность эти средства использовать.

Наконец, Запад должен перестать отменять сам себя:

Это напоминает нам о том, что мы – наследники великих героев и что мы должны гордиться – по-настоящему, безмерно гордиться – тем, откуда мы родом. Мы должны восхищаться тем, что наши предки создали на этой земле. История нашей цивилизации — величайшая история из всех, что когда-либо знал человек. И началась она здесь, с первых мужчин и женщин Запада. Именно у них, у них, мы можем вновь обрести добродетели, мужество и силу, необходимые нам, чтобы противостоять опасностям, с которыми сталкивается наше время.

И вот что интересно. Одна из главных дискуссий об устройстве мира сейчас – противостояние "права сильного" и "миропорядка, основанного на правилах". Правда, эта дискуссия все больше превращается в попытку сторонников правил убедить сильных (или тех, кто хочет таковыми казаться), что правила даны свыше и нарушать их нельзя. Забывая о принципиальном источнике любого правила – способности поддержать его исполнение, в том числе (и в первую очередь) той самой силой. Короче говоря, противопоставление силы и правил изначально ложное. Правил без силового обеспечения быть не может. В ходе этой подмены понятий и рождается мнимый конфликт, который своим призывом хочет полностью снять Рубио – хватит заниматься "критическими теориями" и деколониальной этикой. Запад должен гордиться своими достижениями и ставить их в качестве образца для современных политических действий. Варианта здесь два – либо славное возвращении к традиции, либо безвестность исторического забытья.

В этом выступлении увидели и очередной признак возможной заявки на президентскую кампанию 2028 года. Несмотря на то, что преемником Трампа пока что видится именно Вэнс, Рубио может стать альтернативным кандидатом, «продавая» себя разочарованным в трампизме консервативным элитам и избирателям. Он периодически дистанцируется от наиболее эксцентричных заявлений начальства, при этом оставаясь в политической орбите. Там, где у Трампа звучит эго, у Рубио проявляется коллективная стратегия и образ объединенной западной цивилизации. Именно такой образ, думается, он и конструирует в публичном поле: такой "консерватор здорового человека". Не анти-Трамп, но и не преемник (эту роль уже забрал себе Вэнс).

Речь эта в итоге примечательна двумя основными моментами. Во-первых, в ней Рубио очень концептуально провозглашает консервативную революцию по-американски. Во-вторых, оставляет зацепки для будущей идеологической платформы. Все-таки простой исполнитель, даже высокого уровня, такие речи сам по себе не произносит. Ну и фундаментально это явный маркер кризиса максимы "Лишь бы не было войны", по которой с 1945 года более-менее старался жить мир. Конечно, выясняется, что война начинает волновать Запад только после того, как касается его непосредственно (хотя это тоже секретом не было). Поэтому, заявляет Рубио, все политические практики, основанные на этой максиме, теперь бессмысленны. Все предотвращающие конфликты технологии необходимо отбросить, поскольку мы уже в состоянии фактически глобального конфликта. Больше нет полутонов и дипломатии, есть те, кто готов действовать, и те, кто проиграет. Напоминает известный монолог Фрэнка Андервуда из «Карточного домика»:

При всей глупости и нерешительности, которыми полна ваша жизнь, почему бы вам не выбрать такого человека, как я? Я не собираюсь оправдываться. В конечном счёте мне плевать, любите вы меня или ненавидите, – главное, чтобы я победил. Карты краплёные. Правила подстроены. Добро пожаловать в эпоху заката Разума. Больше нет ни правых, ни виноватых. По крайней мере, теперь. Есть только те, кто внутри, и те, кто снаружи.

Главное не перепутайте, где сериал, а где реальность.

Политический антрополог | @AnthroPolit

Наткнулся тут на заметку The Economist месячной давности. Про интересное и отчасти забавное. А конкретно про Фукуяму и его одиночество в этом мире. В том смысле, что его на самом деле не понимают. Все еще.

Вот написал профессор громкую статью и книгу про «конец истории», а его заклеймили. И это в общем действительно так. Большинство знают его концепцию лишь по собственным догадкам на основе названия, в лучшем случае по пересказам, в которых интерпретаторы нередко додумывают то, чего автор не говорил. Идея конца истории говорит не о том, что истории больше нет, а о том, что найдена универсальная точка, к которой по мнению Фукуямы будут сведены все политические усилия — западная либеральная демократия.

Надо отметить, что на этой идее интеллектуальная карьера Фукуямы не закончилась. Заслуживает внимания крайне интересная «Идентичность», в рамках которой он развивает представление о признании как наивысшей политической ценности. Хорошее общество есть такое, в котором каждый его член признан достойным (в античном смысле тимоса) и самоценным как член равноправного гражданского сообщества. Вопрос в том, как это признание сделать практическим политическим инструментом и создать соответсвующие ему институты. В общем, его идеи реально более подробны, чем приписываемое «прекращение исторических событий». С ними можно и нужно спорить, но в этом-то и суть академической дискуссии.

В социальных сетях беднягу до сих пор терроризируют. Под всеми его постами очень остроумные комментаторы пишут десятки сообщений типа «Мистер Фукуяма, я не чувствую историю» или «История продолжается (History keeps happening), подскажите, что теперь делать?». Что бы он ни делал, он навечно стал интеллектуальным (скорее псевдоинтеллектуальным) мемом. А он, пишет The Economist, вообще-то полимат. И фотографии делает, и стулья стругает, и в целом человек хороший. Как это должно помочь лучше понять его идеи, правда, неясно. Но допустим.

Короче, не расстраивайте Френсиса и не изучайте политическую теорию по мемам. На этом и закончим эту историю. Бадум-тс.

Политический антрополог | @AnthroPolit

В продолжение речи Рубио очень показательна динамика мировой политики последних дней и часов.

Джейк Уоллис Симмонс разразился в The Telegraph статьей о том, что Трамп и Маск "бросают Украину в пасть волкам". Приводя цитату некоего источника из разведки: «Если бы Трамп был президентом в 1939 году, он бы заключил союз с Гитлером». Эта цитата (если она не выдуманная, что, впрочем, не сильно меняет дело) крайне убедительно показывает разницу между двумя подходами. Старая логика "лишь бы не было войны" и сравнение любого отклоняющегося от "генеральной линии" (а есть ли она...) с Гитлером окончательно выродились в форму политической истерики. Можно по-разному относиться к смене парадигме, но отрицать, что она сменилась, мягко говоря, опрометчиво.

Постараюсь сказать аккуратно. И попрошу правильно себя услышать.

Украинское руководство заявляет, что США занимет неправильную позицию и переходит на "неправильную сторону истории". Насколько вообще можно говорить о правильной или неправильной политике другого государства? Категория правильности предполагает наличие разделяемой всеми участниками коммуникации системы ценностей, от которых измеряется качество решений. Есть ли такая система ценностей сегодня? Была ли она вообще когда-либо? Вопросы риторические. Фактически с 1990-х мы видели относительно успешную попытку создать такую систему на основе доминирования коалиции США и государств западной Европы. Но сегодня эта система оказывается нерабочей – прагматический раскол между США и Европой (не значит, что он навсегда, скорее как раз наоборот, но пока имеем то, что имеем), возрастающая роль Китая со своим взглядом на мир, военное неспокойствие на территории самой Европы. Короче говоря, у всех слишком много своих личных проблем, чтобы думать о высоком. При этом не-размышление о высоком только усугубляет конфликты и делает диалог все более затруднительным. Во многом из-за того, что часть акторов пытаются вообразить новые стили политического мышления, а часть – впихнуть в замки обновляющихся реалий уже обточившиеся ключи старых ценностых рамок.

Формат крайнего разделения на "рукопожатных" и "гитлеров" в такой фрагментированной среде невозможен ни как идеологическая платформа, ни как стратегический инструмент. Делить на "плохих" и "хороших" можно в ситуации стабильности – как было в период Холодной войны. В том плане, что центры силы были четко зафиксированы, а правила игры в большинстве своем понятны. США и СССР четко понимали, что являются друг для друга злодеями своих нарративов. И это в общем обоих устраивало. Потому что против устойчивого злодея можно выстраивать долгосрочную и устойчивую стратегию борьбы. Сегодня центры силы переопределяются, и в этой ситуации разбрасываться политическими клише ушедшей эпохи становится недальновидно. С другой стороны, политическая память сегодня тоже дает сбой. Так что завтра оказаться в одной бадейке с теми, кто вчера клеймился "гитлером" – почти обычное дело. Все мы со своими национальными интересами, в конце концов.

Хочется сказать о том, что завтра-послезавтра (или вообще когда-нибудь) все чудом одумаются и мы проснемся в мире, где "правила" вернутся. Но не вернутся. А вот интересы и прагматика в ближайшее время скорее всего останутся неспоримым приоритетом. Как метко пишет А.Ф. Филиппов, государство-левиафан восстает. Хочется сказать что-то провокационное про косаток, но воздержимся. Не просто возрождается после отступления в период ранних двухтысячных, а именно восстает, то есть требует большего и не считает нужным прятать свою суверенную суть. А суверен, как известно, слово дал – слово взял. И осознание этого процесса, думается, будет крайне болезненно проходить через мировую политику ближайшие годы. Непонятно, что родится по итогу. Но что-то отличное от того, что было последние лет 30. И явно менее гуманное. Можно сетовать, а можно готовиться и учиться функционировать в новой реальности радикальной неопределенности. Как-то так.

Политический антрополог | @AnthroPolit

«Жозеф де Местр: диалог с Россией», В. Парсамов

#PolitRead@AnthroPolit

Новая работа одного из ведущих российских историков посвящена рецепции и обсуждению идей Жозефа де Местра в российской интеллектуальной жизни. Отталкиваясь от идеи цивилизации как трансфера идей М. Эспаня автор все же считает, что говорить о четко установленном влиянии или "приземлении" Местра в России довольно сложно. Тем не менее, диалог между ним, его идеями и российскими мыслителями можно довольно четко зафиксировать в доступных источниках.

Исследование следует строгим меркам интеллектуальной истории как инструмента работы с текстами из прошлого и способа установления их контекста и значения. Вадим Суренович находится четко в рамках заявленного жанра и не позволяет выходящих за пределы этого анализа выводов (которые очень хочется сделать политическому теоретику или философу). В этом смысле текст является прекрасным примером выдержанного исследования истории политической мысли без примесей интерпретации сверх необходимого. В итоге у автора получается рассмотреть диалоги Местра как с российскими современниками, так и с его более поздними "собеседниками": Чаадаевым, Достоевским, Струве, Франком, Соловьевым, Бердяевым. Получается концептуальная кодификация российских мыслителей, так или иначе обращающихся к наследию консервативной мысли де Местра.

Крайне полезно для погружения в логику интеллектуальных связей и заочных диалогов в истории развития политической мысли и политической теории. Работа хорошо показывает, что упоминание и цитирование еще не равно влиянию. А вот диалог как форма циркуляции идей позволяет довольно гибко описать их функционировании в различных средах и различных модусах интерпретации.

Политический антрополог | @AnthroPolit

Вчера проводили в Национальном центре «Россия» медиаконгресс по итогам этого года. С командой курировали блок Академии стратегических коммуникаций. И в его рамках провели панельную дискуссию о международном общении России с внешними аудиториями — какие они существуют, о чем с ними говорить, в чем наше отличие от других каналов международного медиапредложения.

А поговорить было с кем!

Федор Лукьянов — директор по научной работе Фонда развития и поддержки Международного дискуссионного клуба «Валдай», профессор-исследователь НИУ ВШЭ, главный редактор «России в глобальной политике»

Сергей Поспелов — ответственный секретарь парламентской ассамблеи ОДКБ, доцент МГИМО

Дмитрий Леонтьев — шеф-продюсер RT International

Честно скажу, в такой компании оказаться модератором приятно и почетно. Трансляции к сожалению не было, так бы обязательно выложил. Но о результатах точно можно будет почитать в наших медиа :)

Политический антрополог | @AnthroPolit

«Плуг и стремя. Как Восток стал частью политической культуры России», Т. Бордачев

#PolitRead@AnthroPolit

В этой книге Тимофей Бордачев продолжает историософскую линию, начатую им в «Стратегии Московской Руси». На этот раз акцент сделан на роли востока как политического и культурного региона в развитии российской государственности. Автор утверждает, что Восток был интегрирован в политическую культуру России, будучи ее важной частью от «своих поганых» до «своего Востока».

В основе повествования идет разделение на четыре периода: раннее феодальное правление, Московское царство, Российская Империя, Советский Союз. Эти периоды рассматриваются с точки зрения того, как российская власть выстраивала отношения с ближайшими восточными соседями, от включения в свой состав и интеграции элит до создания целенаправленной зоны дистанцирования. Рассматривается и колонизация внутреннего Востока, ее отличия от западных практик и роль в современной исторической памяти. Трудно отрицать, что восток действительно сыграл значимую роль в процессах создания и развития государства в России. И на этом фоне интересно посмотреть на то, как само государство смотрело на внутренний и внешний восток.

Тем не менее, в данном случае, кажется, вышло так, что концепция идет сильно впереди фактуры. В предложенном объеме как будто не хватает возможности полностью развернуть авторский аргумент до конца. При этом назвать позицию необоснованной тоже невозможно, поскольку работа с макроисторическими данными все же идет. Думается, что самой слабой частью концепции стала попытка объединения линий развития отношений с Востоком в общую последовательность. И, например, при описании советского этапа оказывается, что от накапливаемого за столетия потенциала резко отказываются в пользу политики той же коренизации. В общем, возникает множество вопросов, заложенные в самом построении исследования.

Тем не менее, книга видится хорошим и важным разговором посмотреть на российскую историю с другими акцентами, чем это представляется в более традиционных интерпретациях. В периоды поиска новых парадигм и кризиса существующих это очень полезная и нужная работа. Но в данном случае вопросов все же остается больше, чем хотелось бы. Возможно, именно за постановкой вопросов к таким изданиям и стоит обращаться.

Политический антрополог | @AnthroPolit

Меня называют по-разному. Мутантом, чудовищем, уродом. И не сказать, что они ошибаются. Я лучший в том, что делаю. А то, что я делаю, добром не назовёшь. Я вовсе не герой.

#PolitRead@AnthroPolit

Очень плавно и постепенно прошел нового «Росомаху». Ну, что тут сказать. Об игровых и технических особенностях распространяться не буду, это сделали многие до меня. Хотя, на мой взгляд, агрессия в сторону игры сильно преувеличена. Ну да ладно. Какой же интерактивный нарратив предлагается игроку?

Начнем с того, что Люди Икс с самого начала были метафорой меньшинств, особенно евреев в период Холокоста. В конце концов, даже знак «X» на костюмах героев в первых комиксах был явной отсылкой к визуальной политике нацистских гетто. Так что темы меньшинств в любом повествовании о мутантах не избежать. С одной стороны, этот акцент сохраняется на протяжении всего сюжета. С другой же, не до конца понятным становится реакция персонажей. В традиционном треугольнике всегда есть «положительные» мутанты, стремящиеся к поиску практик сосуществования, агрессивно настроенные люди-антагонисты и «отрицательные» мутанты, отвечающие радикальным насилием и ненавистью к людям на насилие. Вот эта третья радикальная фигура «вскрывается» только к концу повествования в лице Эссекса (превращающегося в Мистера Синистера). Раз не получается интегрировать, необходимо исключить в целях избежания взаимного уничтожения. Философский аутопоэзис, твою налево. Но дело в том, что такого рода смыслы можно увидеть только при сильном желании. На более поверхностном уровне аудитории хотят скормить гей-драму* между Росомахой и Саблезубым и амнезию Логана как насильственное забвение. При этом чего-то принципиально интересного в этой тематике нарратив не предлагает.

«Росомаха» может считаться практически модельным примером корпоративной супергероики. Вроде бы все ней про правильное, хорошее и доброе. Но это правильное, хорошее и доброе проговаривается дежурно и с натянутой улыбкой, чтобы случайно никого не обидеть. В итоге образы получаются очень плоскими, поскольку любой глубокий образ всегда противоречив. А противоречие всегда обижает, в том числе тех, кто в этом противоречит увидит собственную метафору. Так что помнить о «Росомахе» (иронично) не будут, но как объект анализа в анналах истории он останется.

*ЛГБТ запрещено в Российской Федерации

Политический антрополог | @AnthroPolit

В ходе очередных раундов комментирования очередных раундов дипломатического турне и в целом ситуации в мире возникает довольно много мыслей о большом эпистемическом кризисе в политическом мышлении.

Вот как в традиционной форме мы представляем политическую и экспертную дискуссию? Серьезные люди, желательно в костюмах и галстуках обсуждают решения других таких же серьезных людей тоже в костюмах и галстуках. При этом предполагается, что серьезные люди, принимающие решения, принимают их взвешенно, исходя из выверенной стратегии и согласованной с ней тактикой. И их решения можно в такой же манере объяснить. Залезть в голову к политическому автомату.

А потом мы спускаемся в нижний интернет к политическим блогерам. Где все эти вещи объясняются весело, задорно, через мемы и анекдоты (в лучшем случае). И в этой оптике перед нами не политические аппараты для принятия решений, а вполне живые люди со своими несовершенствами и завихрениями. И эти завихрения ой-ей как влияют на большую политику. От настроения и эмоций до самооценки и мотиваций.

И знаете что? Вот этот язык нижнего интернета гораздо лучше справляется с объяснением политики, чем грузные экспертные рассуждения. Еще в 2016 году Том Николс выпустил неплохую книгу «Смерть экспертизы», где в общем указал, что сама архитектура интернета делает обстоятельный экспертный комментарий ненужным. 10 лет назад это была жалоба относительно вероятного будущего, сегодня это уже диагноз политическому пространству в целом. Но есть еще один важный момент. И политический процесс становится в целом более быстрым и менее «качественным» (в кавычках как раз из-за условности термина). Антиинтелектуализм и антипрофессионализм – это уже практически неотъемлемые составляющие политики. И пытаться комментировать их «профессионально» – только запутывать самого себя. Создавать видимость стратегии там, где определяющими факторами становятся совсем другие когнитивные феномены.

Понятно, что политический эксперт отчасти и создает политику путем «именования» сущностей. Но создает ли продуктивную сущность интеллектуальное именование того, что с интеллектом вообще не связано и уже имеет свое «бытовое» именование? Не праздный вопрос, на самом деле. Если политическая теория не сцепляется с политической реальностью на концептуальном уровне, то что мы можем ей описать? И самое главное, нужно ли вообще ее сцеплять? Может быть, пора уйти от политической экспертизы к политическому судачеству? Как будто, мы и так уже на этом этапе. Но это так, досужее.

Политический антрополог | @AnthroPolit

Коллеги из «Полилога» предложили включиться в подборку практиков социально-политической сферы. Что ж, будем считать, что политическое воображение вполне можно считать практикой политической профессии. Сопоставить можете по общему содержанию подборки ;)