Они выскочили из аудитории последними.

Преподаватель, как всегда, задержал их на лишние пятнадцать минут - что-то там про сроки сдачи, про то, что «вам бы только отсидеться, а не учиться», - и теперь Занка и Джаббер неслись по коридору, перепрыгивая через ступеньки и лавируя между редкими студентами, которые ещё не успели уйти. Университет опустел - все, кто мог, уже покинули его час назад, и теперь в длинных переходах гуляло эхо от их шагов.

Джаббер бежал первым. Сумка болталась на плече, била по бедру, шнурки развязались ещё на втором этаже, но он даже не заметил. Занка не отставал - дышал ровно, размеренно, и только на скулах проступил лёгкий румянец от быстрого бега. Он был в более выгодном положении: в отличие от Джаббера, который вчера допоздна зависал в какой-то онлайн-игре, Занка лёг спать вовремя и сегодня чувствовал себя почти бодрым.

- Мы блять не успеем! - крикнул Джаббер через плечо.

- Успеем, если ты перестанешь орать и побежишь быстрее!

Они вылетели на улицу. Осенний воздух ударил в лицо - холодный, пахнущий прелой листвой и бензином, - и Занка на секунду зажмурился от удовольствия. Не то что в аудитории, где было душно и пахло мелом. Джаббер рядом споткнулся о бордюр, выругался, но устоял.

До метро оставалось два квартала. Они бежали мимо облетевших тополей, мимо киоска с фастфудом, от которого тянуло жареным мясом, мимо старушки с тележкой, которая проводила их долгим, неодобрительным взглядом. В другое время Занка, может быть, постеснялся бы так нестись через весь район, но сейчас было плевать. Час пик. Если они не успеют на ближайший поезд, придётся ждать следующего, а потом толкаться в переполненном вагоне, дышать чужим потом и мечтать о глотке свежего воздуха.

Они влетели на станцию. Джаббер, опередивший Занку на пару шагов, первым увидел, как двери вагонов закрываются. Поезд тронулся - плавно, почти бесшумно, - и скрылся в тоннеле, оставив после себя только лёгкий ветерок и разочарование.

- Чёрт... - выдохнул Джаббер, сгибаясь пополам и упираясь ладонями в колени. Грудь его тяжело вздымалась, на лбу выступила испарина, и он выглядел так, будто пробежал марафон. Сумка сползла с плеча и шлёпнулась на пол. Джаббер, недолго думая, рухнул на ближайшую скамейку, вытянув ноги.

Занка сел рядом. Он дышал почти ровно - сказались регулярные пробежки, - но сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Он откинулся на спинку скамейки, прикрыл глаза и просто слушал, как станция наполняется людьми. Час пик. Народ прибывал с каждой минутой - сначала одиночки, потом пары, потом целые группы. Платформа гудела от шагов, голосов, писка турникетов и объявлений по громкой связи.

Джаббер рядом вытер пот со лба рукавом и покосился на Занку.

- Если следующий поезд будет такой же набитый, я пойду пешком.

- До дома пешком идти два часа.

- Значит, буду дома через два часа.

Занка фыркнул, не открывая глаз. Они сидели так несколько минут - Джаббер, развалившись на скамейке, и Занка, повторяя его позу, с закрытыми глазами и ровным дыханием. Вокруг становилось всё теснее, всё громче, и Занка чувствовал, как нагревается воздух, как чужие плечи и локти уже задевают их, даже здесь, на скамейке.

Наконец подошёл поезд. Джаббер подхватил сумку, вскочил и, не дожидаясь Занку, ринулся в толпу - но уже через секунду обернулся, протянул руку и схватил его за запястье. Крепко. Почти до боли. Чтобы не потерялся. Занка не сопротивлялся - просто позволил вести себя, чувствуя, как чужие пальцы сжимаются на его коже.

Их втолкнуло в вагон, как волной. Не просто подхватило - сжало со всех сторон, приподняло, пронесло на несколько шагов и впечатало в противоположную дверь. Занка едва успел выставить руки, чтобы не удариться лицом о стекло, и упёрся ладонями в холодную, чуть влажную от конденсата поверхность. Стекло было мутным, в разводах, и сквозь него пробивался тусклый свет тоннеля - жёлтые полосы ламп, мелькающие за окном, как перевёрнутые запятые.

Сзади напирали. Чьи-то локти, чьи-то сумки, чьё-то тяжёлое дыхание прямо в затылок. Занка попытался обернуться, но толпа держала крепко - не повернуться, не пошевелиться. Он видел только край чьего-то плаща, чью-то руку на поручне, и всё. Джаббера он не видел вообще - только чувствовал. Тот стоял прямо за ним, прижатый так же плотно, как и все остальные, но в отличие от остальных он не пытался отодвинуться. Наоборот - когда поезд дёрнулся, трогаясь, Джаббер качнулся вперёд и прижался ещё ближе. Его грудь вжалась в спину Занки, его бёдра - в его бёдра, и Занка почувствовал жар чужого тела даже через одежду. Жар, который не имел ничего общего с духотой вагона.

Двери закрылись. Поезд набрал скорость, и вагон загудел - низким, монотонным звуком, поверх которого наслаивались голоса, шаги, шорох одежды, чей-то смех. Кондиционер не работал. Может, он был сломан, может, просто не справлялся с августовской жарой и таким количеством тел на квадратный метр, но воздух в вагоне стал густым, спёртым, почти осязаемым. Он пах разогретым пластиком, чужим потом, чьими-то духами - сладкими, приторными, - и ещё чем-то металлическим, что всегда витало в метро. Занка втянул этот воздух и почувствовал, как по виску стекает первая капля пота. Медленно, щекотно, она прокатилась по скуле и упала на воротник рубашки. Рубашка уже прилипла к спине. Джинсы казались слишком тяжёлыми, слишком плотными. Хотелось пить. Хотелось на воздух. Хотелось, чтобы Джаббер перестал так дышать ему в затылок, но в то же время...чтобы не переставал.

Поезд качнуло на повороте. Толпа колыхнулась, и Джаббера прижало ещё плотнее. Занка почувствовал, как его пальцы - горячие, чуть влажные - коснулись его бедра. Сначала просто коснулись, будто случайно, но уже через секунду легли увереннее. Ладонь скользнула на живот, прижимаясь через ткань рубашки, и Занка замер.

- Джаббер, - прошептал он, не оборачиваясь.

- М-м?

Рука поползла вниз. Медленно. Почти незаметно. Пальцы поддели край рубашки, скользнули под ткань, и Занка вздрогнул, когда горячая ладонь коснулась голой кожи. Джаббер гладил живот - чуть ниже пупка, по кругу, едва касаясь, - и от этого прикосновения по телу Занки побежали мурашки. Он попытался сжать губы, чтобы не издать ни звука. Вокруг были люди - совсем близко, на расстоянии вытянутой руки, - и любой из них мог повернуть голову и увидеть. Мог заметить, как рука Джаббера спускается ниже, к ремню. Мог заметить, как Занка закусывает губу. Мог заметить, как его щёки заливает румянец - не от духоты, не от жары, а от чего-то совсем другого.

Но никто не смотрел. Люди вокруг стояли, уткнувшись в телефоны, в книги, в собственные мысли - уставшие, безразличные, занятые только собой. Какая-то женщина прижимала к уху телефон и беззвучно шевелила губами. Мужчина в мятом пиджаке спал стоя, привалившись к поручню. Парень в наушниках кивал в такт музыке, глядя в одну точку перед собой. Никто не смотрел. Никто не замечал. И от этого - от этой полной, абсолютной невидимости - страх становился только острее, только горячее, только приятнее.

Джаббер наклонился ближе. Его губы почти касались уха Занки, когда он прошептал, и тёплое дыхание скользнуло по коже, заставляя волоски на шее встать дыбом:

- Нас никто не видит. Заводит, да?

- Джаббер, ты поехавший, - прошептал Занка, не оборачиваясь. Голос его дрогнул, сорвался почти на шёпот, и он сам не узнал его - слишком тихий, слишком беспомощный. - Тут точно где-нибудь камеры и...

- Да кто в такой толкучке хоть что-то разглядит? Расслабься, Зан-Зан.

Его пальцы тем временем нашли пуговицу на джинсах Занки. Поддели её, покрутили, и та выскользнула из петли с тихим, едва слышным шорохом, который утонул в гуле поезда. Занка замер, перестав дышать. Он смотрел в мутное стекло перед собой, но не видел ничего - ни тоннеля, ни мелькающих ламп, ни собственного отражения. Только чувствовал, как молния ползёт вниз, зубчик за зубчиком, и этот звук - тихий, шипящий - кажется ему самым громким в мире. Как горячие пальцы скользят под резинку белья. Как ладонь Джаббера ложится на пах - нежно, почти невесомо, - и Занка вздрагивает всем телом, вжимаясь спиной в его грудь.

Он ещё не был возбуждён. Страх и неожиданность сделали своё дело - кровь отлила от паха, прилила к щекам, к ушам, к кончикам пальцев, которые судорожно вцепились в край двери. Но Джаббер не торопился. Он гладил его через ткань белья - медленно, почти лениво, едва касаясь, - и от этих прикосновений, от этой размеренной, уверенной ласки тело Занки начинало предавать его. Кровь приливала обратно, член наливался твёрдостью, становился горячее, тяжелее, и вот уже ткань натянулась, стала тесной, влажной.

Джаббер хмыкнул. Занка не видел его лица, но знал, что тот улыбается - чувствовал это по тому, как его дыхание, касающееся уха, стало чуть громче, чуть прерывистее. Ладонь скользнула глубже, под бельё, и пальцы сомкнулись на члене - полностью, крепко, почти по-хозяйски. Занка закусил губу до боли, и где-то в горле у него родился звук, который он не позволил себе издать - проглотил, утопил в гуле поезда.

Джаббер начал двигать рукой. Медленно. Размеренно. От основания до головки - плавно, почти нежно, и каждое движение отдавалось в низу живота тугой, горячей волной. Его большой палец провёл по головке, размазывая выступившую влагу, и Занка всхлипнул - тихо, сквозь зубы. Вокруг было жарко, дышать нечем, и от страха кружилась голова. Люди стояли так близко, что он чувствовал чужое дыхание, чужой запах, чужое тепло - и от этого собственная беззащитность ощущалась ещё острее.

Поезд качнуло. Толпа колыхнулась, и кто-то толкнул Занку в плечо - мужчина в мятом пиджаке, который спал стоя, пошатнулся и задел его. Занка замер, сердце ухнуло куда-то в пятки, но мужчина даже не открыл глаз. Просто пробормотал что-то и снова затих. Джаббер не остановился. Его рука продолжала двигаться - быстрее, настойчивее, - и Занка чувствовал, как внутри закручивается тугая, горячая спираль. Ноги дрожали так, что он едва стоял, и Джабберу пришлось обхватить его другой рукой, прижимая к себе, не давая упасть.

- Тише, - прошептал он, и его голос был низким, хриплым. - Упадёшь, точно все всё увидят. Нам же этого не хочется, да?

Занка зажмурился до белых пятен под веками, до лёгкого головокружения, будто это могло отгородить его от всего, что происходило. Шею словно цементом налили - тяжёлым, горячим, - и он не мог повернуть голову, не мог посмотреть по сторонам, не мог даже убедиться, что на них действительно никто не смотрит. Только чувствовал жар - везде: в воздухе, в чужом дыхании на затылке, в собственном теле, которое горело, как в лихорадке. Страх - липкий, пульсирующий в висках, отдающийся в кончиках пальцев. И чужую руку. Там, внизу. Которая знала, что делала.

Пальцы Джаббера сжимались сильнее. Двигались быстрее. Он задал ритм настойчивый, почти требовательный, - и Занка чувствовал, как этот ритм проникает в него, заполняет всё, вытесняет все мысли. Ладонь скользила по всей длине, от основания до головки, и каждый раз, когда большой палец проходился по чувствительной уздечке, Занку прошивало короткой, острой вспышкой удовольствия. Джаббер повернул запястье, чуть изменил угол, и теперь каждое движение задевало головку - не просто гладило, а обхватывало, сжимало, - и Занка закусил губу так сильно, что почувствовал вкус крови.

Влажные звуки - тихие, почти неслышные - смешивались с гулом вокруг. Стук колёс. Голоса. Шорох одежды. И этот звук - мокрый, интимный, - который, казалось, был громче всего. Занка слышал его, и от этого становилось только хуже. Или лучше. Он уже не особо различал.

Тело напряглось, как струна. Мышцы живота свело, бёдра задрожали, и Джаббер почувствовал это - прижался крепче, обхватил второй рукой поперёк груди, фиксируя. Занка почти висел на нём - колени подогнулись, ноги не слушались, - и только чужая рука, державшая его, не давала упасть. Джаббер ускорился. Теперь он дрочил быстро, жёстко, без всякой нежности - просто вбивал член в кулак, и Занка уже не мог сдерживать себя. Из горла вырывались тихие, сдавленные всхлипы, которые он пытался заглушить, но они всё равно просачивались - слишком душно, слишком страшно, слишком хорошо.

Он чувствовал, как приближается к краю. Как внутри закручивается тугая, горячая спираль - от паха вверх, к животу, к груди, к горлу. Мышцы сжались в последний раз, и Занка замер, перестав дышать. Оргазм накатил волной - горячей, густой, выворачивающей наизнанку. Он кончил прямо в ладонь Джаббера, чувствуя, как сперма выплёскивается толчками - раз, другой, третий, - и каждый толчок отдавался во всём теле судорогой. Перед глазами плыли пятна, в ушах шумело, и он не слышал ничего, кроме собственного сердца, которое колотилось где-то в горле.

А потом - тишина. Поезд начал тормозить. Занка открыл глаза. Первое, что он увидел, - влажное пятно на своих штанах, которое медленно расползалось, становилось шире, темнее. Он смотрел на него, всё ещё дрожа, и не мог отвести взгляд. Джаббер убрал руку. Просто отдёрнул, - и Занка почувствовал, как его пальцы, всё ещё влажные, скользят по коже живота, оставляя прохладный, липкий след. Занка дрожащими пальцами, кое-как застегнул брюки, поправил рубашку. Двери открылись, и Джаббер, схватив его за локоть, потащил на выход.

На платформе Занка прикрывался сумкой, чувствуя, как горят щёки. Пятно расползалось всё шире, и он молился, чтобы никто не заметил. На них никто не обращал внимания - половина вагона вышла такой же красной, вспотевшей, измученной духотой. Занка наконец выдохнул, перевёл дыхание и толкнул Джаббера в плечо.

- Придурок!

Джаббер, едва устояв на ногах, улыбнулся широко, во весь рот. Наклонился ближе - так, что его дыхание снова коснулось щеки Занки, - и прошептал:

- Ну классно же было, а? Прикольно!

- Отвали...

Утро началось с того, что Джаббер проснулся первым.

Это случалось редко - обычно Занка вставал раньше, успевал принять душ, сварить кофе и выпить половину чашки до того, как Джаббер вообще открывал глаза. Но сегодня было иначе. Солнце только-только начало пробиваться сквозь неплотно задёрнутые шторы, и комната была залита мягким, золотистым светом. Джаббер лежал на боку, подперев голову рукой, и просто смотрел. На кровать, которая немного просела под ними - одна из ламелей, кажется, не выдержала ночных событий и теперь жалобно поскрипывала при любом движении. На скомканные простыни, которые сползли на пол и лежали там, как белый флаг, признающий полную капитуляцию. На Занку.

Занка спал на животе, уткнувшись лицом в подушку. Одеяло сползло до середины спины, открывая бледную кожу, на которой не было живого места. Следы от укусов - на плечах, на лопатках, один, совсем свежий, прямо над выступающим позвонком на шее. Засосы, разбросанные по всей спине, как кляксы, - тёмно-бордовые, с фиолетовыми краями, они расцветали на коже, и Джаббер мог точно сказать, где и когда поставил каждый из них. На боку, чуть ниже рёбер, - слева, когда Занка попытался перевернуться, а Джаббер не дал. На шее, у самого уха, - когда Занка уже не мог сдерживать стоны, и Джаббер зарылся лицом в его волосы, вдыхая запах. На пояснице - ещё ниже, почти у ягодиц. Там Занка дёрнулся сильнее всего.

Джаббер смотрел на него - на растрёпанные волосы, разметавшиеся по подушке, на расслабленное лицо, на приоткрытые губы, - и чувствовал, как внутри разливается тёплое, почти невыносимое чувство. Джекпот. Он сорвал джекпот, когда на первом курсе сел рядом с этим хмурым, нелюдимым парнем, который даже не посмотрел в его сторону. Джекпот, который он не заслуживал, но который почему-то всё ещё был здесь - спал в его кровати, позволял оставлять на себе следы и фыркал на его дурацкие шутки. Каждый чёртов раз.

Он медленно, очень медленно подполз ближе. Одеяло соскользнуло с него, и Джаббер даже не заметил - он был голым, и утренняя прохлада приятно холодила кожу. На его собственном теле тоже не было живого места. Занка ночью не остался в долгу - на плечах Джаббера темнели синяки от его пальцев, на шее, прямо над кадыком, алела длинная царапина, которую он оставил, когда Джаббер вошёл особенно глубоко. На груди, у самого соска, красовался засос - яркий, с чёткими краями, - и Джаббер помнил, как Занка впился в него губами, когда был уже на грани и не мог контролировать себя. На спине, он знал, тоже были следы - он чувствовал их, когда потянулся. Ему нравилось. Ему нравилось носить на себе отметины Занки так же сильно, как нравилось оставлять свои.

Он наклонился и коснулся губами волос Занки. Невесомо, почти неощутимо. Поцеловал в макушку, вдохнул запах - что-то тёплое, домашнее, с нотками их общего шампуня. Потом перешёл к уху - прижался губами к самой раковине, провёл носом по краю, и Занка недовольно замычал, дёрнул плечом.

- Дай поспать, - пробормотал он, не открывая глаз.

Джаббер не ответил. Его губы уже скользили по щеке - мягко, почти целомудренно, - и он чувствовал, как Занка хмурится, но не отстраняется. Поцеловал в скулу, в уголок губ, в подбородок. Занка наконец открыл глаза - сонные, мутные, - и уставился на него. Взгляд был не сердитым, скорее устало-недоумевающим: чего тебе, мол, в такую рань.

Джаббер, заметив, что Занка проснулся, двинулся дальше. Его губы спустились на плечо - туда, где темнел свежий засос. Поцеловал его. Нежно. Почти извиняясь. Потом ключицу. Потом грудь - туда, где сердце билось ровно и спокойно. Он целовал каждый след, который оставил ночью, каждый укус, каждый синяк, и его губы были мягкими, тёплыми, совсем не такими, как несколько часов назад. Ночью он брал, требовал, хватал за волосы и вбивался до упора, не сдерживаясь. Сейчас он касался Занки так, будто тот был сделан из чего-то хрупкого, что могло разбиться от одного неосторожного движения.

Занка лежал и просто смотрел. Он был ещё сонным, мысли ворочались медленно, как густой сироп, и он не мог понять, что изменилось. Тот же человек. Те же руки. Но ночью эти руки сжимали его запястья до синяков, а теперь скользили по коже, почти не касаясь. Ночью эти губы кусали, оставляли следы, вырывали из него стоны, а теперь прижимались к плечу с такой осторожностью, будто он был ранен.

Джаббер переполз выше, навис над ним, упираясь руками в матрас по обе стороны от его тела. Его колени раздвинули бёдра Занки, и он опустился ниже, так что они соприкоснулись внизу. Занка почувствовал это - горячую тяжесть, прижавшуюся к его собственному телу через тонкую ткань трусов. Джаббер замер, глядя на него сверху вниз. В его глазах, в утреннем свете, не было ничего от ночного голода.

- Ты чего творишь? - спросил Занка. Голос его прозвучал тихо, хрипло со сна.

Джаббер молча хмыкнул. Он наклонился и наконец поцеловал его в губы. Мягко. Медленно. Почти невесомо. Занка сначала отвернулся, нахмурился.

- Я зубы не чистил.

Джаббер что-то пробубнил - что-то вроде «ну ты и зануда», - и поцеловал его снова. Губы были тёплыми, сухими, и поцелуй вышел медленным, томным, совсем не похожим на те, что были ночью. Не было жадности. Не было спешки. Только тихое, размеренное движение губ, только дыхание, которое смешивалось где-то между ними. Занка закрыл глаза и ответил - нехотя сначала, а потом уже с готовностью, приоткрывая губы шире.

И именно тогда Джаббер начал двигать бёдрами.

Медленно. Плавно. Он тёрся своим членом - ещё полувялым, тёплым - о ткань трусов Занки. Та была тонкой, почти невесомой, и Джаббер чувствовал под ней всё: жар чужого тела, очертания, пульсацию. Он двигался осторожно, почти лениво, и с каждым движением они тёрлись друг о друга через один слой ткани. Занка выдохнул в поцелуй, и его бёдра чуть качнулись навстречу. Джаббер поймал этот ритм - медленный, тягучий, - и теперь они двигались вместе, как одно целое.

Солнце поднималось выше. В комнате было тихо, только их дыхание и тихий, едва слышный шорох ткани. Джаббер целовал Занку - медленно, глубоко, - и его бёдра двигались в том же ритме, что он задал в начале. Он чувствовал, как член под тканью наливается твёрдостью, как их влага смешивается, пропитывая трусы, и от этого трения, от этой медленной, тягучей близости, в низу живота разливалось тепло. Занка под ним уже не хмурился. Его пальцы скользнули в волосы Джаббера, сжали их, и он ответил на поцелуй с той же неспешной, утренней нежностью.

Джаббер целовал его не спеша, с той особенной, утренней ленцой, когда некуда торопиться и незачем сдерживаться. Его губы двигались в своём собственном ритме - медленном, тягучем, как мёд. Он провёл языком по нижней губе Занки, обвёл её, чуть потянул, и Занка приоткрыл рот шире, впуская его глубже. Их языки встретились - влажные, горячие, - и Джаббер застонал прямо в поцелуй. Этот стон был тихим, низким, он вибрацией прошёл по губам Занки и отдался где-то глубоко внутри.

Его бёдра не останавливались. Он тёрся о Занку сквозь ткань - медленно, размеренно, - и чувствовал, как тот под ним твердеет. Не только член - всё тело. Мышцы живота напряглись, бёдра чуть раздвинулись шире, приглашая, и Джаббер поймал это движение, использовал его, чтобы прижаться ещё плотнее. Ткань трусов уже была влажной - его собственная смазка просочилась сквозь неё, смешиваясь со смазкой Занки, и теперь они скользили друг о друга легко, почти без трения, только с этим мокрым, неприличным звуком, который разносился по тихой спальне.

Джаббер оторвался от губ и повёл носом по щеке Занки, по скуле, по виску. Его дыхание было горячим, частым, и Занка чувствовал его кожей - каждый выдох, каждый влажный след от губ. Джаббер целовал его в шею - туда, где ночью оставил самый тёмный засос, - и теперь не кусал, а просто прижимался губами, грел дыханием, проводил языком. Занка выгнулся, подставляя шею, и из горла его вырвался тихий, сдавленный стон.

- Хорошо? - прошептал Джаббер, не поднимая головы. Его губы всё ещё касались кожи, и Занка чувствовал это слово каждой клеткой.

- Да... - выдохнул он. Голос сорвался, превратился в хрип. - Не останавливайся.

Джаббер и не думал. Он двинул бёдрами сильнее. Он чувствовал всё: каждую вену, каждую пульсацию, каждое движение. Член Занки был твёрдым, горячим, он упирался в его собственный, и Джаббер двигался так, чтобы головки соприкасались - через ткань, но достаточно плотно, чтобы Занка всхлипывал от каждого толчка. Он обхватил их обоих рукой - просто прижал ладонь сверху, и теперь они тёрлись о его пальцы, о ладонь, друг о друга, и влажные звуки стали громче, откровеннее.

Занка вцепился в простыню. Пальцы сжали ткань, скомкали её, и он выгнулся навстречу, подаваясь бёдрами вверх, ловя каждое движение. Джаббер смотрел на него сверху - на раскрасневшиеся щёки, на приоткрытые губы, на зажмуренные глаза, - и чувствовал, как в груди разливается что-то огромное, горячее, что не имело названия. Он наклонился и поцеловал Занку в уголок губ, в скулу, в висок - быстро, сбивчиво, уже не в ритм.

- Ещё, - прошептал Занка. - Пожалуйста...

Джаббер ускорился. Теперь он двигался быстрее, жёстче, и кровать под ними заскрипела - та самая сломанная ламель жалобно стонала при каждом толчке. Он чувствовал, как приближается, как в низу живота закручивается тугая, горячая спираль. Занка под ним дрожал, его дыхание стало рваным, прерывистым, и он вцепился в плечи Джаббера, оставляя на коже новые красные полосы от ногтей.

- Ты уже близко, детка?

И Занка правда был близко. Даже слишком. Его тело выгнулось дугой, и он кончил - горячо, густо, прямо в ткань трусов, и Джаббер чувствовал, как сперма пропитывает хлопок, как становится ещё влажнее, ещё горячее. Он сделал ещё несколько движений - резких, отчаянных, - и последовал за ним. Его собственная разрядка накатила волной, и он замер, уткнувшись лицом в плечо Занки, тяжело дыша.

Они лежали так несколько минут. Горячее дыхание смешивалось, сердца колотились где-то в горле, и простыни под ними были безнадёжно испорчены. Джаббер медленно перекатился на бок, утягивая Занку за собой, и тот уткнулся лицом в его грудь. Молчал. Дышал. Иногда вздрагивал - остаточная дрожь после оргазма, - и Джаббер гладил его по спине, по позвоночнику, по выступающим лопаткам.

- Нам бы помыться, - пробормотал Занка, не поднимая головы.

Джаббер фыркнул. А потом расхохотался - тихо, хрипло, уткнувшись носом в его макушку.

- Какой же ты зануда, - сказал он, и голос его был полон нежности.

Занка проводил в лаборатории больше времени, чем в собственной квартире. Он приходил, когда за окнами ещё было темно, и уходил, когда уже темнело снова, а иногда и вовсе не уходил - спал в подсобке, на раскладной кушетке.

Он знал здесь каждый звук: как гудит вентиляция, когда фильтры работают на полную мощность; как капает конденсат с потолочных труб; как скрипит платформа подъёмника, если на неё встать не с той стороны. Знал, в какое время суток Джаббер особенно активен, а в какое - дремлет на дне, зарывшись хвостом в песок, и только цепочка пузырей поднимается к поверхности. Знал, что если постучать по стеклу три раза, русал подплывёт быстрее, чем если постучать дважды. Знал, что тот терпеть не может угрей - они слишком скользкие и противные на вкус, - но обожает скумбрию, и когда Занка достаёт из холодильника ведро с рыбой, Джаббер уже кружит у поверхности, раздувая жабры.

Иногда его подменяли другие учёные. На выходные, или когда начальство настойчиво требовало, чтобы он «отдохнул хоть немного, Ниджику, на тебе лица нет». Занка не решался спорить. Уходил, возвращался, и каждый раз первым делом спускался на минус второй этаж, чтобы проверить показатели воды, фильтры, кормёжку. И Джаббера.

В этот день всё шло как обычно. Занка поднялся на платформу, придерживая одной рукой ведро с рыбой - скумбрия ещё билась, плеская водой, и несколько капель упали на металлический настил, оставив тёмные пятна. Платформа качнулась под его весом, и он привычно расставил ноги, ловя равновесие. Механизм зажужжал, и платформа поползла вверх. Вода в аквариуме была спокойной - только лёгкая рябь от фильтров, да тени от водорослей дрожали на искусственных рифах. Где-то в глубине угадывалось движение - Джаббер просыпался.

Занка остановил платформу у самого края и взял первую рыбину. Он замахнулся, чтобы бросить её в воду, но в этот момент поверхность аквариума вспенилась. Джаббер вынырнул - не плавно, как обычно, а резко, нетерпеливо, - и его руки легли на край платформы. Он начал выбираться. Вода стекала с его тела ручьями, и под ним платформа дрогнула. А потом скрипнула.

Это был не тот скрип, к которому Занка привык - не рабочий, не механический. Какой-то другой. Жалобный. Натужный. Металл под ногами завибрировал, и Занка почувствовал, как платформа чуть проседает под чужим весом. Он бросил рыбу обратно в ведро и вцепился в поручень.

- Эй, а ну стой!

Голос прозвучал громче, чем он хотел, и эхо отразилось от кафельных стен. Джаббер замер. Его тело, уже наполовину выбравшееся из воды, застыло в совершенно нелепой позе: одна рука на краю платформы, вторая тянется к ведру, хвост ещё в воде, но уже готов выскользнуть, жабры на рёбрах пульсируют часто-часто. С его дредов капала вода, и капли разбивались о металл с тихим, размеренным звуком.

Взгляд его был прикован к ведру - к той самой скумбрии, которая лежала сверху и поблёскивала серебристой чешуёй. Он смотрел на неё так, будто кроме этой рыбы в мире ничего не существовало. Жабры его трепетали, ноздри раздувались, втягивая запах, и Занка видел, как по его горлу проходит судорожное движение - он сглатывал.

Занка смотрел на него. На то, как он замер, как его пальцы с перепонками вцепились в край платформы, как капли воды стекают по его плечам и груди, прокладывая дорожки между старыми шрамами. А потом он заметил.

Джаббер поправился.

Не сильно. Не так, чтобы бросаться в глаза. Но Занка знал его тело слишком хорошо - он осматривал его каждую неделю, он знал каждый шрам, каждую чешуйку, каждый мускул. И сейчас, глядя на его торс, на то, как он нависает над платформой, Занка увидел: там, где раньше проступали рёбра, теперь была гладкая, ровная кожа. Там, где раньше мышцы обтягивали кости, как туго натянутая ткань, теперь появилась едва заметная мягкость. На боках, чуть ниже жабр, угадывались крошечные складочки, которые ещё не были складками, но уже обещали ими стать.

- Нам надо тебя взвесить, - сказал Занка.

Джаббер перевёл взгляд с рыбы на него. В его глазах читалось глубочайшее, вселенское недоумение. Рыба была здесь, рядом, она пахла, она блестела, она манила - а этот человек говорил что-то про вес. Это было несправедливо.

Весы стояли в углу зала - огромная платформа, которую использовали для крупных морских обитателей. Занка подогнал её и Джаббер, всё ещё недовольный задержкой кормёжки, нехотя перебрался с подъёмника на весы. Его хвост свесился с края, и он сидел, опираясь на руки, пока Занка смотрел на цифры.

Цифры были больше, чем в прошлый раз. Заметно больше.

Занка нахмурился, достал старые отчёты - те, что были сделаны, когда Джаббер только поступил в лабораторию. Тогда русал был тощим, жилистым, и каждый мускул на его теле был виден под кожей. Теперь он выглядел... сытым. Даже слишком сытым. Занка переводил взгляд с цифр на русала, с русала на цифры, и в голове его не укладывалось: как так?

Он подошёл ближе. Джаббер сидел на весах, и его хвост лениво постукивал по металлическому краю. Занка протянул руку и ущипнул его за бок - пальцы сжали кожу там, где раньше прощупывались только рёбра, а теперь была мягкая складка жира. Крошечная, но ощутимая.

- Откуда это у тебя появилось? - пробормотал Занка. -Ты где успел жопу отожрать?

Джаббер посмотрел на него с выражением, которое трудно было расшифровать. Не обида. Не удивление. Что-то среднее. Занка, всё ещё хмурясь, пару раз хлопнул его по отъевшейся попе. Джаббер замер. Его лицо дрогнуло - не то он не понял, не то ему даже нравились эти похлопывания. Он скосил глаза на свою задницу, потом на Занку, и улыбнулся.

- Ладно, - сказал Занка, отступая. - Будем разбираться.

Джаббер ел по расписанию - строгому, выверенному, которое Занка лично рассчитывал и корректировал каждую неделю. Он получал все нужные витамины, которые добавлялись в корм. У него был огромный аквариум - не просто ёмкость с водой, а целая экосистема с искусственными течениями, скалами, водорослями. Он мог плавать часами, нарезая круги и разминая хвост. Он не должен был поправиться. Это было невозможно.

Если только...

Занка начал проверки. Сначала - анализы воды. Он брал пробы трижды в день, проверял температуру, солёность, pH, уровень кислорода. Всё было в норме. Потом - кровь Джаббера. Он ждал, пока русал заснёт, чтобы не дёргался, и аккуратно, почти нежно, ввёл иглу в вену на предплечье. Джаббер дёрнулся, но не проснулся. Кровь была в порядке - ни воспалений, ни инфекций, ни гормональных сбоев. Занка проверил витаминный баланс - всё в норме. Он сидел за своим столом, обложившись отчётами, и в голове его не укладывалось: что он упустил? Что он делает не так? Он боялся, что Джаббер заболел. Что это какой-то редкий, неизвестный науке синдром, который он пропустил, не заметил, не диагностировал.

В итоге он собрал собрание. Все учёные, которые имели отношение к содержанию Джаббера, сидели за длинным столом в конференц-зале. Воздух здесь был сухим, пах бумагой, кофе и старым кондиционером. Занка стоял перед ними, держа в руках распечатки анализов, и говорил. О том, что с водой всё хорошо. О том, что кровь в норме. О том, что он проверил всё, что только можно проверить, и не нашёл ни одной причины для такого набора веса.

И тут он заметил.

Учёные, сидевшие за столом, выглядели странно. Они не смотрели на него. Кто-то разглядывал свои руки, сложенные на столе, и пальцы его нервно переплетались. Кто-то уставился в потолок, изучая трещину в штукатурке, будто она была самым интересным зрелищем в мире. Кто-то, кажется, вообще пытался слиться со стулом - вжался в спинку так, что его почти не было видно. И они краснели. Все. Один за другим - щёки их горели, и этот румянец расползался от скул к ушам, к шее, к воротникам халатов.

- Что с вами? - спросил Занка.

Тишина. Долгая, густая, как вода в аквариуме. Потом один из учёных - молодой парень, который подменял Занку на прошлых выходных, - откашлялся. Его пальцы теребили край папки с отчётами.

- Эм... не могу говорить за других, но... Джаббер крайне... навязчивый, - он запнулся, и его щёки стали совсем пунцовыми. - Когда я нахожусь в лаборатории, он постоянно пялится. Просто висит у стекла и смотрит. И я... я подкидывал ему рыбы. Просто чтобы он перестал так смотреть. Это... это нервирует.

Занка замер. Внутри него что-то щёлкнуло - тихо, почти неслышно, как последний кусочек паззла, вставший на место.

- Кто ещё так делал? - спросил он тихо.

И тут, один за другим, каждый учёный в этой комнате стыдливо поднял руку. Буквально все. Кто-то поднимал быстро, кто-то медленно, нехотя, будто рука весила тонну, но в итоге над столом оказался лес из поднятых рук. Занка смотрел на них, и в его голове картина наконец-то сложилась.

Джаббер понял. Этот русал, эта рыба, этот хитрый, наглый, ненасытный зверь понял, что может получить вкусность, если будет пялиться. Он намеренно сверлил взглядом каждого, кто приходил в лабораторию, - всех этих сменщиков, техников, практикантов, - и они, не выдерживая этого взгляда, кидали ему рыбу. Каждый раз. Каждую смену. Лишнюю, неучтённую, вне расписания. На Занку это не сработало бы - он давно привык к этому взгляду и мог стоять у аквариума часами, не моргая. Но остальные...

Через несколько дней у входа в лабораторию висел плакат. Его приклеили на скотч, и края уже начали загибаться от влажности. На плакате была фотография Джаббера - та самая, где он смотрел прямо в объектив своими тёмно-розовыми глазами, и подпись, выведенная чёрным маркером: «ОН НАМЕРЕННО ПЯЛИТСЯ. НЕ КОРМИТЕ ЕГО».