Занка никогда не понимал женщин, которые говорили, что беременность - это волшебное время.

Ему было хреново. Постоянно. С самого первого триместра, когда тошнота накатывала не только по утрам, а вообще когда ей вздумается - от запаха кофе, от вида сырого мяса, от собственной зубной пасты. Он лежал на диване, обнимая тазик, и мечтал только о том, чтобы это закончилось. Когда врач сказал «двойня», Занка молча закрыл глаза и пролежал так минут пять. Джаббер рядом сиял, как начищенный самовар, а Занка просто думал: «Ну конечно. Конечно, двойня. Чего ещё ожидать от этой жизни».

С каждым месяцем становилось только тяжелее. Поясницу тянуло так, будто кто-то методично закручивал там ржавый винт. Спина болела, ноги отекали, и Занка ходил по квартире вразвалочку, держась за поясницу и тихо матерясь сквозь зубы. Джаббер суетился вокруг, подкладывал подушки, таскал еду, делал массаж - и это было единственное, что хоть как-то спасало. Ну, почти.

Желания у Занки были странные. Он мог лежать ночью, глядя в потолок, и вдруг сказать в темноту: «Ох, щас бы асфальта понюхать». Джаббер просыпался, моргал и переспрашивал. Занка повторял, и в его голосе было столько тоски, будто он говорил о чём-то запретно-прекрасном. В другой раз, проходя мимо стройки, он замер и прошептал: «Чёрт, мела хочется погрызть». Джаббер молча взял его под локоть и увёл подальше.

Кесарево назначили на последней неделе. Занка лежал на каталке, глядя в белый потолок операционной, и чувствовал, как немеет нижняя часть тела. Он не хотел рожать сам. Не хотел этой боли, этого унижения, этого растянутого на часы процесса. Пусть режут. Лишь бы всё закончилось.

Джаббер всё это время околачивался в больнице. Он уже задолбал весь медперсонал вопросами: «Как там Занка?», «Всё прошло хорошо?», «А когда уже можно зайти?», «А точно всё хорошо?». Медсёстры закатывали глаза, врачи отделывались дежурными фразами, но Джаббера это не останавливало. Он сидел в коридоре, мял в руках букет, который уже начал вянуть, и ждал.

Занка очнулся в палате. Наркоз отходил медленно, голова была ватной, во рту - пустыня. Он с трудом разлепил глаза и увидел белый потолок, белые стены, капельницу рядом с кроватью. Через некоторое время зашла медсестра - улыбчивая, с уставшими глазами, - и сказала, что он молодец. Детки здоровы. Ему принесут их попозже, пусть пока отдохнёт.

За те полчаса, что Занка провёл в полудрёме, его палата превратилась в цветочный сад. Люди приходили и уходили, оставляя букеты, шарики, открытки. У медперсонала закончились вазы, и цветы стояли прямо в пластиковых бутылках из-под воды, в банках, в чём попало. В палате пахло розами, лилиями, чем-то ещё сладким и приторным, и Занка морщился, но молчал.

Джаббер тусил рядом. Он болтал без умолку - про то, как ждал в коридоре, как медсестра на него шикнула, как он чуть не уронил автомат с кофе. Занка слушал вполуха, прикрыв глаза, и почти улыбался.

А потом медсестра принесла детей.

Она вручила Занке два маленьких свёртка, и он замер, глядя на них. Две точные копии Джаббера. Те же черты лица, тот же разрез глаз, те же тёмные завитки волос на макушках. Гены Занки, кажется, даже не пытались. Вообще. Совсем.

- А я вообще участвовал во всём этом процессе? - тихо спросил Занка, не отрывая взгляда от детей.

Джаббер, стоявший рядом, заржал.

Дети росли, и с каждым месяцем становилось только очевиднее: природа взяла своё. Джаббер заплетал им косички - смешные, кривоватые, торчащие в разные стороны, - и дети сидели смирно, а потом носились по квартире, как два маленьких урагана. Характером они тоже пошли в отца: шумные, неугомонные, с вечными синяками на коленках и хитрющими мордами.

И получали по шее так же. Занка уже сбился со счёта, сколько раз ему приходилось разнимать драки, отбирать у них что-то опасное или просто рыкнуть из другой комнаты: «Я всё слышу!» В ответ - тишина, а потом шёпот: «Он не слышит, давай ещё».

Больше всего дети любили Манкиру Джаббера. Эту страшную штуку с лезвиями они воспринимали как лучшую игрушку в мире. Занка запрещал - категорически, жёстко, под страхом смерти. Лезвия могли поранить, искалечить, и он не собирался проверять, насколько дети Джаббера живучие. Джаббер ворчал, но подчинялся, убирая Манкиру повыше.

Посох Занки дети не трогали. Однажды, когда отца не было дома, они всё-таки стащили его и тут же получили по задницам, едва Занка вернулся. Больше не прикасались. Посох стоял в углу, нетронутый, как святыня.

Теперь в комнате три угла были заняты. Один - Джаббером, когда Занка отправлял его туда за очередную выходку. Два других - детьми, которые стояли, насупившись, и ждали, когда папка сменит гнев на милость.

Дети подрастали, и гены Занки начинали проявляться. Медленно, незаметно, но неумолимо. Они были такими же выносливыми, как Джаббер, могли носиться часами без признаков усталости, но вот целеустремлённость у них была от Занки. Они ставили цель - и шли к ней, как танки, не сворачивая. Джаббер иногда натурально выдыхался, падал на диван и говорил: «Всё, я сдох». А дети стояли над ним и требовали: «Пап, вставай, мы ещё не доиграли. Пап. Па-а-ап».

Гены Занки проявлялись и в мелочах. У обоих детей была такая же родинка на запястье - маленькая, едва заметная, но Занка видел её каждый раз, когда брал их за руки. Какой бы шабутной характер им ни достался от Джаббера, в моменты сосредоточенности их лица становились спокойными, почти холодными - и другие смотрели на них и видел Занку. «Точно Занка», - думали они.

Но азарт битвы, жажда драки, безумный блеск в глазах перед хорошей потасовкой - это было от Джаббера. И Занка смирился.

Одно беспокоило его больше всего. У одного из близнецов начал проявляться отцовский мазохизм. Ребёнок падал, разбивал коленку, а потом смотрел на кровь с каким-то странным, изучающим интересом. Не плакал - просто смотрел. И улыбался. Занка холодел, глядя на это. Джаббер же только смеялся, трепал сына по волосам и говорил: «Весь в меня». Занка молча закатывал глаза и думал, что природа - та ещё шутница.

Тамзи проснулся на широкой кровати, и первое, что он почувствовал, была сытость. Глубокая, тягучая, разливающаяся по всему телу тёплой волной - такая, какая бывает только после действительно хорошей ночи. Тонкое шёлковое одеяло едва прикрывало бёдра, и утренний свет, пробивающийся сквозь тяжёлые шторы, ложился на его кожу золотистыми полосами.

Вокруг, раскинувшись на смятых простынях, спали люди. Девушки с распущенными волосами, юноши с ещё влажными от пота висками - все без сил, обессиленные, опустошённые. Кто-то уткнулся лицом в подушку, кто-то лежал на спине, приоткрыв рот, и тихо посапывал. Тамзи обвёл их ленивым, довольным взглядом и улыбнулся - той самой улыбкой сытого хищника, которому больше не нужно охотиться. По крайней мере, до вечера.

Он приподнялся на локте, оглядывая эту картину. Десять лет прошло с тех пор, как он обратился, и он уже не метался от койки к койке в паническом, голодном угаре. Теперь он умел ждать, умел выбирать. Но оргия? О, от оргии он никогда не отказывался. Это было как хорошее вино - можно пить одному, но в компании вкус всегда богаче.

Осторожно, чтобы не разбудить спящих, он выбрался из постели. Босые ноги коснулись прохладного паркета, и Тамзи потянулся - длинно, с хрустом, расправляя затёкшие за ночь крылья. Те появились из лопаток сами собой и он позволил им на секунду развернуться, прежде чем втянуть обратно. Хвост лениво вился у щиколоток, пока он шёл к умывальнику.

Сборы были неспешными. Тамзи налил в таз прохладной воды, ополоснул лицо, шею, грудь, смывая остатки ночи - чужой пот, чужую слюну, чужой запах. Провёл влажной рукой по животу, где под кожей пульсировала татуировка - перевёрнутое сердце вокруг пупка, - и улыбнулся своему отражению в мутном зеркале. Сытый. Красивый. Готовый к новому дню.

Волосы он заплёл в неряшливую косу - не потому что не умел лучше, а потому что именно эта небрежность придавала ему тот самый вид, от которого дамы и господа теряли голову. Слуга принёс костюм - тёмно-синий фрак, расшитый серебряной нитью, белоснежную рубашку с высоким воротником, лакированные туфли. Тамзи одевался не торопясь, поправляя каждую складку, каждую пуговицу. Сегодня вечером будет бал в одном из светских домов, и он должен выглядеть безупречно.

Когда экипаж подъехал к парадному входу особняка, небо уже окрасилось в густой фиолетовый, и первые звёзды робко проступали сквозь дымку. Из окон лился золотистый свет, слышалась музыка - оркестр уже настраивал инструменты, и воздух дрожал от предвкушения.

Тамзи вошёл в зал, и на него сразу обратили внимание. Как всегда. Он и сам не мог сказать, что именно притягивало к нему людей - его внешность, которой природа щедро одарила, или та особая аура, что окружала всех суккубов. Может, и то, и другое. Дамы обмахивались веерами, бросая на него многозначительные взгляды, господа провожали его глазами с завистью и любопытством. Тамзи улыбался всем и никому, проходя сквозь толпу, как нож сквозь масло.

Он танцевал. Вальс сменялся полькой, полька - мазуркой, и Тамзи переходил из рук в руки, кружа своих партнёрш и партнёров с лёгкостью, которая выдавала в нём нечеловеческую природу. Его коса растрепалась, несколько прядей выбились и обрамляли лицо, придавая ему ещё более дикий, манящий вид.

И вдруг - взгляд.

Он почувствовал его раньше, чем увидел. Что-то тяжёлое, тёмное, совершенно нечеловеческое скользнуло по нему из противоположного конца зала. Тамзи поднял голову, продолжая кружиться в вальсе, и встретился глазами с незнакомцем.

Тот стоял у колонны, ведя светскую беседу с каким-то пожилым господином, но смотрел прямо на Тамзи. Высокий, тёмнокожий, с чёрными волосами, заплетёнными в толстые косички. Одет безупречно, но что-то в его осанке, в развороте плеч, в том, как он держал голову, кричало: не человек. Тамзи почувствовал это мгновенно - так же, как и незнакомец.

Они узнали друг друга. Два хищника в одной комнате, полной добычи.

Тамзи не стал подходить сразу. Это было бы слишком просто, слишком прямо. Вместо этого он продолжил танцевать, переходя от партнёра к партнёру, но теперь каждое его движение, каждый поворот головы, каждая улыбка были рассчитаны. Он двигался по залу, постепенно, незаметно сокращая дистанцию между ними. Разговор с одной дамой, танец с её мужем, обмен любезностями с какой-то графиней - и вот он уже стоит рядом с незнакомцем, делая вид, что рассматривает картину на стене.

Они молчали несколько секунд. Просто стояли плечом к плечу, глядя на безвкусный пейзаж в золочёной раме. Тамзи чувствовал исходящее от него тепло - не физическое, а какое-то иное, магическое, древнее. Оно обволакивало, как дым, и пахло чем-то тёмным, лесным, с нотками палой листвы и влажной земли.

- Корвус, - наконец произнёс незнакомец, не поворачивая головы. Голос у него был низким, глубоким, с лёгкой хрипотцой. - Арха Корвус. А как звать вас, чудное существо?

Тамзи медленно повернул голову, и их взгляды наконец встретились вблизи. Глаза Архи были тёмными, почти чёрными, и в их глубине плясали искры - не человеческие, совсем не человеческие.

- Кейнс, - ответил Тамзи, растягивая слово, как конфету. - Тамзи Кейнс. Немного удивительно встретить тут... мм...

Он наклонил голову, откровенно рассматривая Арху с ног до головы. Не как жертву - как равного. Как загадку, которую хотелось разгадать.

Арха позволил себе лёгкую улыбку - одними уголками губ.

- Для меня было ожидаемо встретить тут суккуба, - сказал он. - Но не думал, что тут будет только один.

Тамзи улыбнулся в ответ - широко, открыто, позволяя своим глазам на секунду блеснуть нечеловеческим светом.

- Не люблю конкуренцию.

Они разговорились. Сначала - светские пустоты, которыми обменивались, чтобы заполнить паузы. Потом - намёки, полутона, недосказанности, в которых оба чувствовали себя как рыба в воде. Тамзи спрашивал, но не прямо; Арха отвечал, но не до конца. Это была игра, и оба получали от неё удовольствие.

А потом Арха протянул руку.

- Не окажете ли мне честь? - спросил он, и в его голосе не было и тени сомнения.

Тамзи вложил свою ладонь в его. Пальцы Архи были тёплыми, сухими, с чуть шершавыми подушечками - Тамзи на секунду задумался, какое оружие оставляет такие следы, но тут же выбросил это из головы.

Оркестр заиграл вальс. Они закружились по залу, и Тамзи сразу почувствовал - Арха ведёт. Тамзи позволил себя вести. Да и Арха привык управлять. Всегда. Во всём. Это было в его осанке, в том, как его рука лежала на талии Тамзи - не давя, но и не оставляя сомнений, кто здесь главный.

А потом мир изменился.

Тамзи почувствовал это кожей - лёгкое покалывание, как от статического электричества, пробежало по телу. Иллюзия. Арха накинул её на них, как невидимый плащ, и теперь никто в зале не видел того, что происходило на самом деле.

Тамзи позволил себе расслабиться. Лопатки разошлись, выпуская крылья. Они развернулись за спиной, не задевая танцующих вокруг. Хвост выскользнул из-под фрака, гибкий, с заострённым кончиком, и качнулся в воздухе. Рога прорезались сквозь волосы - небольшие, изогнутые, с глубоким синим отливом, который в свете люстр казался почти чёрным.

Арха тоже изменился. Его плечи раздались, и за спиной расправились крылья - огромные, иссиня-чёрные, вороньи. Тяжёлые маховые перья блестели, как обсидиан, и при каждом повороте вальса от них исходил лёгкий, едва уловимый шорох. На шее, выглядывая из-под воротника, проступили мелкие перья - такие же чёрные, с синим отливом. Они росли вдоль линии челюсти, спускаясь к ключицам, и Тамзи, танцуя, не мог отвести от них взгляда.

Они кружились в вальсе - два демона в человеческом обличье, скрытые от посторонних глаз. Крылья Тамзи то расправлялись, то прижимались к спине, следуя за движениями танца. Хвост обвился вокруг его собственного бедра, чтобы не мешать, и кончик его мелко подрагивал в такт музыке. Перья Архи переливались в свете люстр, и каждый раз, когда он делал поворот, от них отделялось одно-два пушинки - они кружились в воздухе и исчезали, не долетая до пола.

Вальс ускорялся. Тамзи уже не помнил, когда в последний раз танцевал вот так - не для охоты, не для соблазнения, а просто потому что это было... красиво. Их тела двигались в идеальном ритме, и Тамзи чувствовал, как рука Архи на его талии становится твёрже, увереннее, притягивая ближе.

Финальный аккорд. Арха резко наклонил Тамзи назад, придерживая его под поясницу одной рукой. Тамзи замер в этом изгибе, запрокинув голову, и его коса свесилась вниз, касаясь пола. Крылья распахнулись, хвост взметнулся, и на секунду он оказался полностью открыт.

Арха смотрел на него сверху вниз. Его лицо было близко - так близко, что Тамзи чувствовал его дыхание на своих губах. Перья на шее Архи топорщились, и в тёмных глазах плясали искры.

- Я был бы рад встретиться с вами потом ещё раз, господин Кейнс, - произнёс он низким, глубоким голосом.

Тамзи улыбнулся, не меняя позы, не отводя взгляда.

- Буду ждать с нетерпением, господин Корвус.

Они выскочили из аудитории последними.

Преподаватель, как всегда, задержал их на лишние пятнадцать минут - что-то там про сроки сдачи, про то, что «вам бы только отсидеться, а не учиться», - и теперь Занка и Джаббер неслись по коридору, перепрыгивая через ступеньки и лавируя между редкими студентами, которые ещё не успели уйти. Университет опустел - все, кто мог, уже покинули его час назад, и теперь в длинных переходах гуляло эхо от их шагов.

Джаббер бежал первым. Сумка болталась на плече, била по бедру, шнурки развязались ещё на втором этаже, но он даже не заметил. Занка не отставал - дышал ровно, размеренно, и только на скулах проступил лёгкий румянец от быстрого бега. Он был в более выгодном положении: в отличие от Джаббера, который вчера допоздна зависал в какой-то онлайн-игре, Занка лёг спать вовремя и сегодня чувствовал себя почти бодрым.

- Мы блять не успеем! - крикнул Джаббер через плечо.

- Успеем, если ты перестанешь орать и побежишь быстрее!

Они вылетели на улицу. Осенний воздух ударил в лицо - холодный, пахнущий прелой листвой и бензином, - и Занка на секунду зажмурился от удовольствия. Не то что в аудитории, где было душно и пахло мелом. Джаббер рядом споткнулся о бордюр, выругался, но устоял.

До метро оставалось два квартала. Они бежали мимо облетевших тополей, мимо киоска с фастфудом, от которого тянуло жареным мясом, мимо старушки с тележкой, которая проводила их долгим, неодобрительным взглядом. В другое время Занка, может быть, постеснялся бы так нестись через весь район, но сейчас было плевать. Час пик. Если они не успеют на ближайший поезд, придётся ждать следующего, а потом толкаться в переполненном вагоне, дышать чужим потом и мечтать о глотке свежего воздуха.

Они влетели на станцию. Джаббер, опередивший Занку на пару шагов, первым увидел, как двери вагонов закрываются. Поезд тронулся - плавно, почти бесшумно, - и скрылся в тоннеле, оставив после себя только лёгкий ветерок и разочарование.

- Чёрт... - выдохнул Джаббер, сгибаясь пополам и упираясь ладонями в колени. Грудь его тяжело вздымалась, на лбу выступила испарина, и он выглядел так, будто пробежал марафон. Сумка сползла с плеча и шлёпнулась на пол. Джаббер, недолго думая, рухнул на ближайшую скамейку, вытянув ноги.

Занка сел рядом. Он дышал почти ровно - сказались регулярные пробежки, - но сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Он откинулся на спинку скамейки, прикрыл глаза и просто слушал, как станция наполняется людьми. Час пик. Народ прибывал с каждой минутой - сначала одиночки, потом пары, потом целые группы. Платформа гудела от шагов, голосов, писка турникетов и объявлений по громкой связи.

Джаббер рядом вытер пот со лба рукавом и покосился на Занку.

- Если следующий поезд будет такой же набитый, я пойду пешком.

- До дома пешком идти два часа.

- Значит, буду дома через два часа.

Занка фыркнул, не открывая глаз. Они сидели так несколько минут - Джаббер, развалившись на скамейке, и Занка, повторяя его позу, с закрытыми глазами и ровным дыханием. Вокруг становилось всё теснее, всё громче, и Занка чувствовал, как нагревается воздух, как чужие плечи и локти уже задевают их, даже здесь, на скамейке.

Наконец подошёл поезд. Джаббер подхватил сумку, вскочил и, не дожидаясь Занку, ринулся в толпу - но уже через секунду обернулся, протянул руку и схватил его за запястье. Крепко. Почти до боли. Чтобы не потерялся. Занка не сопротивлялся - просто позволил вести себя, чувствуя, как чужие пальцы сжимаются на его коже.

Их втолкнуло в вагон, как волной. Не просто подхватило - сжало со всех сторон, приподняло, пронесло на несколько шагов и впечатало в противоположную дверь. Занка едва успел выставить руки, чтобы не удариться лицом о стекло, и упёрся ладонями в холодную, чуть влажную от конденсата поверхность. Стекло было мутным, в разводах, и сквозь него пробивался тусклый свет тоннеля - жёлтые полосы ламп, мелькающие за окном, как перевёрнутые запятые.

Сзади напирали. Чьи-то локти, чьи-то сумки, чьё-то тяжёлое дыхание прямо в затылок. Занка попытался обернуться, но толпа держала крепко - не повернуться, не пошевелиться. Он видел только край чьего-то плаща, чью-то руку на поручне, и всё. Джаббера он не видел вообще - только чувствовал. Тот стоял прямо за ним, прижатый так же плотно, как и все остальные, но в отличие от остальных он не пытался отодвинуться. Наоборот - когда поезд дёрнулся, трогаясь, Джаббер качнулся вперёд и прижался ещё ближе. Его грудь вжалась в спину Занки, его бёдра - в его бёдра, и Занка почувствовал жар чужого тела даже через одежду. Жар, который не имел ничего общего с духотой вагона.

Двери закрылись. Поезд набрал скорость, и вагон загудел - низким, монотонным звуком, поверх которого наслаивались голоса, шаги, шорох одежды, чей-то смех. Кондиционер не работал. Может, он был сломан, может, просто не справлялся с августовской жарой и таким количеством тел на квадратный метр, но воздух в вагоне стал густым, спёртым, почти осязаемым. Он пах разогретым пластиком, чужим потом, чьими-то духами - сладкими, приторными, - и ещё чем-то металлическим, что всегда витало в метро. Занка втянул этот воздух и почувствовал, как по виску стекает первая капля пота. Медленно, щекотно, она прокатилась по скуле и упала на воротник рубашки. Рубашка уже прилипла к спине. Джинсы казались слишком тяжёлыми, слишком плотными. Хотелось пить. Хотелось на воздух. Хотелось, чтобы Джаббер перестал так дышать ему в затылок, но в то же время...чтобы не переставал.

Поезд качнуло на повороте. Толпа колыхнулась, и Джаббера прижало ещё плотнее. Занка почувствовал, как его пальцы - горячие, чуть влажные - коснулись его бедра. Сначала просто коснулись, будто случайно, но уже через секунду легли увереннее. Ладонь скользнула на живот, прижимаясь через ткань рубашки, и Занка замер.

- Джаббер, - прошептал он, не оборачиваясь.

- М-м?

Рука поползла вниз. Медленно. Почти незаметно. Пальцы поддели край рубашки, скользнули под ткань, и Занка вздрогнул, когда горячая ладонь коснулась голой кожи. Джаббер гладил живот - чуть ниже пупка, по кругу, едва касаясь, - и от этого прикосновения по телу Занки побежали мурашки. Он попытался сжать губы, чтобы не издать ни звука. Вокруг были люди - совсем близко, на расстоянии вытянутой руки, - и любой из них мог повернуть голову и увидеть. Мог заметить, как рука Джаббера спускается ниже, к ремню. Мог заметить, как Занка закусывает губу. Мог заметить, как его щёки заливает румянец - не от духоты, не от жары, а от чего-то совсем другого.

Но никто не смотрел. Люди вокруг стояли, уткнувшись в телефоны, в книги, в собственные мысли - уставшие, безразличные, занятые только собой. Какая-то женщина прижимала к уху телефон и беззвучно шевелила губами. Мужчина в мятом пиджаке спал стоя, привалившись к поручню. Парень в наушниках кивал в такт музыке, глядя в одну точку перед собой. Никто не смотрел. Никто не замечал. И от этого - от этой полной, абсолютной невидимости - страх становился только острее, только горячее, только приятнее.

Джаббер наклонился ближе. Его губы почти касались уха Занки, когда он прошептал, и тёплое дыхание скользнуло по коже, заставляя волоски на шее встать дыбом:

- Нас никто не видит. Заводит, да?

- Джаббер, ты поехавший, - прошептал Занка, не оборачиваясь. Голос его дрогнул, сорвался почти на шёпот, и он сам не узнал его - слишком тихий, слишком беспомощный. - Тут точно где-нибудь камеры и...

- Да кто в такой толкучке хоть что-то разглядит? Расслабься, Зан-Зан.

Его пальцы тем временем нашли пуговицу на джинсах Занки. Поддели её, покрутили, и та выскользнула из петли с тихим, едва слышным шорохом, который утонул в гуле поезда. Занка замер, перестав дышать. Он смотрел в мутное стекло перед собой, но не видел ничего - ни тоннеля, ни мелькающих ламп, ни собственного отражения. Только чувствовал, как молния ползёт вниз, зубчик за зубчиком, и этот звук - тихий, шипящий - кажется ему самым громким в мире. Как горячие пальцы скользят под резинку белья. Как ладонь Джаббера ложится на пах - нежно, почти невесомо, - и Занка вздрагивает всем телом, вжимаясь спиной в его грудь.

Он ещё не был возбуждён. Страх и неожиданность сделали своё дело - кровь отлила от паха, прилила к щекам, к ушам, к кончикам пальцев, которые судорожно вцепились в край двери. Но Джаббер не торопился. Он гладил его через ткань белья - медленно, почти лениво, едва касаясь, - и от этих прикосновений, от этой размеренной, уверенной ласки тело Занки начинало предавать его. Кровь приливала обратно, член наливался твёрдостью, становился горячее, тяжелее, и вот уже ткань натянулась, стала тесной, влажной.

Джаббер хмыкнул. Занка не видел его лица, но знал, что тот улыбается - чувствовал это по тому, как его дыхание, касающееся уха, стало чуть громче, чуть прерывистее. Ладонь скользнула глубже, под бельё, и пальцы сомкнулись на члене - полностью, крепко, почти по-хозяйски. Занка закусил губу до боли, и где-то в горле у него родился звук, который он не позволил себе издать - проглотил, утопил в гуле поезда.

Джаббер начал двигать рукой. Медленно. Размеренно. От основания до головки - плавно, почти нежно, и каждое движение отдавалось в низу живота тугой, горячей волной. Его большой палец провёл по головке, размазывая выступившую влагу, и Занка всхлипнул - тихо, сквозь зубы. Вокруг было жарко, дышать нечем, и от страха кружилась голова. Люди стояли так близко, что он чувствовал чужое дыхание, чужой запах, чужое тепло - и от этого собственная беззащитность ощущалась ещё острее.

Поезд качнуло. Толпа колыхнулась, и кто-то толкнул Занку в плечо - мужчина в мятом пиджаке, который спал стоя, пошатнулся и задел его. Занка замер, сердце ухнуло куда-то в пятки, но мужчина даже не открыл глаз. Просто пробормотал что-то и снова затих. Джаббер не остановился. Его рука продолжала двигаться - быстрее, настойчивее, - и Занка чувствовал, как внутри закручивается тугая, горячая спираль. Ноги дрожали так, что он едва стоял, и Джабберу пришлось обхватить его другой рукой, прижимая к себе, не давая упасть.

- Тише, - прошептал он, и его голос был низким, хриплым. - Упадёшь, точно все всё увидят. Нам же этого не хочется, да?

Занка зажмурился до белых пятен под веками, до лёгкого головокружения, будто это могло отгородить его от всего, что происходило. Шею словно цементом налили - тяжёлым, горячим, - и он не мог повернуть голову, не мог посмотреть по сторонам, не мог даже убедиться, что на них действительно никто не смотрит. Только чувствовал жар - везде: в воздухе, в чужом дыхании на затылке, в собственном теле, которое горело, как в лихорадке. Страх - липкий, пульсирующий в висках, отдающийся в кончиках пальцев. И чужую руку. Там, внизу. Которая знала, что делала.

Пальцы Джаббера сжимались сильнее. Двигались быстрее. Он задал ритм настойчивый, почти требовательный, - и Занка чувствовал, как этот ритм проникает в него, заполняет всё, вытесняет все мысли. Ладонь скользила по всей длине, от основания до головки, и каждый раз, когда большой палец проходился по чувствительной уздечке, Занку прошивало короткой, острой вспышкой удовольствия. Джаббер повернул запястье, чуть изменил угол, и теперь каждое движение задевало головку - не просто гладило, а обхватывало, сжимало, - и Занка закусил губу так сильно, что почувствовал вкус крови.

Влажные звуки - тихие, почти неслышные - смешивались с гулом вокруг. Стук колёс. Голоса. Шорох одежды. И этот звук - мокрый, интимный, - который, казалось, был громче всего. Занка слышал его, и от этого становилось только хуже. Или лучше. Он уже не особо различал.

Тело напряглось, как струна. Мышцы живота свело, бёдра задрожали, и Джаббер почувствовал это - прижался крепче, обхватил второй рукой поперёк груди, фиксируя. Занка почти висел на нём - колени подогнулись, ноги не слушались, - и только чужая рука, державшая его, не давала упасть. Джаббер ускорился. Теперь он дрочил быстро, жёстко, без всякой нежности - просто вбивал член в кулак, и Занка уже не мог сдерживать себя. Из горла вырывались тихие, сдавленные всхлипы, которые он пытался заглушить, но они всё равно просачивались - слишком душно, слишком страшно, слишком хорошо.

Он чувствовал, как приближается к краю. Как внутри закручивается тугая, горячая спираль - от паха вверх, к животу, к груди, к горлу. Мышцы сжались в последний раз, и Занка замер, перестав дышать. Оргазм накатил волной - горячей, густой, выворачивающей наизнанку. Он кончил прямо в ладонь Джаббера, чувствуя, как сперма выплёскивается толчками - раз, другой, третий, - и каждый толчок отдавался во всём теле судорогой. Перед глазами плыли пятна, в ушах шумело, и он не слышал ничего, кроме собственного сердца, которое колотилось где-то в горле.

А потом - тишина. Поезд начал тормозить. Занка открыл глаза. Первое, что он увидел, - влажное пятно на своих штанах, которое медленно расползалось, становилось шире, темнее. Он смотрел на него, всё ещё дрожа, и не мог отвести взгляд. Джаббер убрал руку. Просто отдёрнул, - и Занка почувствовал, как его пальцы, всё ещё влажные, скользят по коже живота, оставляя прохладный, липкий след. Занка дрожащими пальцами, кое-как застегнул брюки, поправил рубашку. Двери открылись, и Джаббер, схватив его за локоть, потащил на выход.

На платформе Занка прикрывался сумкой, чувствуя, как горят щёки. Пятно расползалось всё шире, и он молился, чтобы никто не заметил. На них никто не обращал внимания - половина вагона вышла такой же красной, вспотевшей, измученной духотой. Занка наконец выдохнул, перевёл дыхание и толкнул Джаббера в плечо.

- Придурок!

Джаббер, едва устояв на ногах, улыбнулся широко, во весь рот. Наклонился ближе - так, что его дыхание снова коснулось щеки Занки, - и прошептал:

- Ну классно же было, а? Прикольно!

- Отвали...

Утро началось с того, что Джаббер проснулся первым.

Это случалось редко - обычно Занка вставал раньше, успевал принять душ, сварить кофе и выпить половину чашки до того, как Джаббер вообще открывал глаза. Но сегодня было иначе. Солнце только-только начало пробиваться сквозь неплотно задёрнутые шторы, и комната была залита мягким, золотистым светом. Джаббер лежал на боку, подперев голову рукой, и просто смотрел. На кровать, которая немного просела под ними - одна из ламелей, кажется, не выдержала ночных событий и теперь жалобно поскрипывала при любом движении. На скомканные простыни, которые сползли на пол и лежали там, как белый флаг, признающий полную капитуляцию. На Занку.

Занка спал на животе, уткнувшись лицом в подушку. Одеяло сползло до середины спины, открывая бледную кожу, на которой не было живого места. Следы от укусов - на плечах, на лопатках, один, совсем свежий, прямо над выступающим позвонком на шее. Засосы, разбросанные по всей спине, как кляксы, - тёмно-бордовые, с фиолетовыми краями, они расцветали на коже, и Джаббер мог точно сказать, где и когда поставил каждый из них. На боку, чуть ниже рёбер, - слева, когда Занка попытался перевернуться, а Джаббер не дал. На шее, у самого уха, - когда Занка уже не мог сдерживать стоны, и Джаббер зарылся лицом в его волосы, вдыхая запах. На пояснице - ещё ниже, почти у ягодиц. Там Занка дёрнулся сильнее всего.

Джаббер смотрел на него - на растрёпанные волосы, разметавшиеся по подушке, на расслабленное лицо, на приоткрытые губы, - и чувствовал, как внутри разливается тёплое, почти невыносимое чувство. Джекпот. Он сорвал джекпот, когда на первом курсе сел рядом с этим хмурым, нелюдимым парнем, который даже не посмотрел в его сторону. Джекпот, который он не заслуживал, но который почему-то всё ещё был здесь - спал в его кровати, позволял оставлять на себе следы и фыркал на его дурацкие шутки. Каждый чёртов раз.

Он медленно, очень медленно подполз ближе. Одеяло соскользнуло с него, и Джаббер даже не заметил - он был голым, и утренняя прохлада приятно холодила кожу. На его собственном теле тоже не было живого места. Занка ночью не остался в долгу - на плечах Джаббера темнели синяки от его пальцев, на шее, прямо над кадыком, алела длинная царапина, которую он оставил, когда Джаббер вошёл особенно глубоко. На груди, у самого соска, красовался засос - яркий, с чёткими краями, - и Джаббер помнил, как Занка впился в него губами, когда был уже на грани и не мог контролировать себя. На спине, он знал, тоже были следы - он чувствовал их, когда потянулся. Ему нравилось. Ему нравилось носить на себе отметины Занки так же сильно, как нравилось оставлять свои.

Он наклонился и коснулся губами волос Занки. Невесомо, почти неощутимо. Поцеловал в макушку, вдохнул запах - что-то тёплое, домашнее, с нотками их общего шампуня. Потом перешёл к уху - прижался губами к самой раковине, провёл носом по краю, и Занка недовольно замычал, дёрнул плечом.

- Дай поспать, - пробормотал он, не открывая глаз.

Джаббер не ответил. Его губы уже скользили по щеке - мягко, почти целомудренно, - и он чувствовал, как Занка хмурится, но не отстраняется. Поцеловал в скулу, в уголок губ, в подбородок. Занка наконец открыл глаза - сонные, мутные, - и уставился на него. Взгляд был не сердитым, скорее устало-недоумевающим: чего тебе, мол, в такую рань.

Джаббер, заметив, что Занка проснулся, двинулся дальше. Его губы спустились на плечо - туда, где темнел свежий засос. Поцеловал его. Нежно. Почти извиняясь. Потом ключицу. Потом грудь - туда, где сердце билось ровно и спокойно. Он целовал каждый след, который оставил ночью, каждый укус, каждый синяк, и его губы были мягкими, тёплыми, совсем не такими, как несколько часов назад. Ночью он брал, требовал, хватал за волосы и вбивался до упора, не сдерживаясь. Сейчас он касался Занки так, будто тот был сделан из чего-то хрупкого, что могло разбиться от одного неосторожного движения.