Фу сидел на краю кровати, поджав под себя одну ногу, и теребил край покрывала. Пальцы нервно скользили по ткани, сжимали, отпускали, снова сжимали. Рядом, почти вплотную, сидел Фолло - достаточно близко, чтобы Фу чувствовал тепло его плеча и слышал спокойное, размеренное дыхание.

Они целовались. Вернее, Фолло целовал его - мягко, почти целомудренно, одними губами. Просто тёплые, сухие прикосновения, от которых у Фу сладко замирало сердце и горели щёки. Он отвечал робко, чуть наклоняя голову навстречу, и каждый раз, когда их губы соприкасались, внутри что-то вздрагивало, как натянутая струна.

Фолло поднял руку.

Сначала его пальцы едва коснулись виска Фу - легко, как пёрышко. Провели по линии роста волос, собирая мягкие пряди, и Фу замер, перестав дышать. Прикосновение было невесомым, почти случайным, но от него по коже головы побежали мурашки - тёплые, щекотные, спускающиеся вниз по позвоночнику.

Пальцы двинулись дальше. Зарылись в волосы над ухом, медленно, с лёгким нажимом, и Фу невольно наклонил голову навстречу, как котёнок, который подставляет шею под ласку. Фолло почувствовал это движение и повторил - провёл ещё раз, уже увереннее, загребая пряди, пропуская их между пальцев. Волосы у Фу были мягкими, чуть спутанными после долгого дня, и Фолло распутывал их бережно, не дёргая, почти невесомо.

- Мм... - вырвалось у Фу. Он сам не заметил, как издал этот звук - тихий, довольный, совершенно бесконтрольный.

Фолло улыбнулся уголком губ и перешёл выше. Его ладонь легла на затылок Фу. Пальцы начали массировать кожу у самых корней волос. Медленно, круговыми движениями, с лёгким нажимом, который заставлял Фу прикрывать глаза и чуть подаваться вперёд, навстречу ласке. Это было почти гипнотически приятно. Мышцы шеи, которые весь день держали напряжение, начали расслабляться, и Фу почувствовал, как по телу разливается тёплая, ватная слабость.

Фолло почёсывал затылок - короткими, мягкими движениями ногтей, почти не касаясь кожи, только скользя по волосам. От этого по спине Фу бежали волны мурашек, и он уже не контролировал своё дыхание - оно стало глубже, медленнее, с лёгкой хрипотцой на выдохе. Глаза сами закрылись, ресницы дрожали, а губы приоткрылись, выпуская тихие, почти неслышные вздохи.

Фолло вёл пальцами ниже. По шее, вдоль выступающих позвонков, туда, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Он провёл по ней костяшками - легко, едва касаясь, - и Фу вздрогнул всем телом, вжимая плечи и выгибая шею навстречу. Это было слишком приятно. Слишком. Он таял под этими прикосновениями, как воск, и уже не мог думать ни о чём, кроме тепла чужих пальцев и того, как хочется, чтобы они никогда не останавливались.

А потом Фолло плавным, почти ленивым движением зачесал его чёлку наверх.

Фу распахнул глаза.

- Что ты...

Он не успел договорить. Взгляд, только что мягкий и растерянный, вдруг изменился - стал острее, темнее, голоднее. Зрачки расширились, заполняя радужку почти целиком, и в них заплясал опасный, предвкушающий огонёк. Губы дрогнули, растягиваясь в совсем другой улыбке - наглой, знающей.

Фолло заметил перемену мгновенно. По тому, как напряглись плечи под его рукой, как дыхание стало глубже, тяжелее, как пальцы, только что безвольно лежавшие на покрывале, вдруг вцепились в его рубашку.

Хии впился в его губы.

Жёстко, требовательно, сразу проталкивая язык в рот. Фолло качнулся назад от неожиданности, и его пальцы рефлекторно сжались в волосах Хии на затылке - не отталкивая, а наоборот, притягивая ближе, хватаясь как за единственную опору.

Поцелуй стал мокрым сразу. Язык Хии скользнул по нёбу Фолло, обвёл его, толкнулся глубже, и во рту стало влажно, горячо, тесно. Слюна смешивалась, текла по подбородку Фолло. Хии целовал жадно, пошло, с влажными, чавкающими звуками, которые разносились по тихой комнате и заставляли кровь приливать к щекам. Он прикусывал нижнюю губу Фолло, оттягивал её, тут же зализывал и снова впивался в рот, будто хотел выпить его целиком.

Фолло стонал в поцелуй - глухо, сдавленно, - и его рука в волосах Хии сжималась всё сильнее. Он тянул пряди, сам того не замечая, и Хии отзывался на это низким, довольным урчанием, которое вибрацией проходило прямо в губы Фолло.

Хии двинулся вперёд. Его колено упёрлось в матрас между ног Фолло, вторая рука легла на плечо и толкнула. Фолло упал на спину, и матрас прогнулся под их общим весом. Хии тут же навалился сверху, прижимая его к постели всем телом, не разрывая поцелуя ни на секунду.

Его бёдра раздвинули ноги Фолло, устраиваясь между ними, и Фолло почувствовал, как чужая твёрдая плоть прижимается к его собственной через слои одежды. Хии целовал его - глубоко, мокро, с языком, который трахал его рот в том же ритме, в каком его бёдра начинали медленно, почти лениво двигаться.

Слюна текла по щеке Фолло, собиралась в уголке губ, капала на подушку. Звуки были влажными, неприличными, громкими в тишине комнаты. Хии отстранился на секунду - только чтобы глотнуть воздуха, - и Фолло увидел его лицо: раскрасневшееся, с припухшими, блестящими от слюны губами, с расширенными, почти чёрными зрачками. С языка свисала тонкая нить слюны, соединяющая их рты, и Хии, глядя Фолло прямо в глаза, медленно втянул её обратно.

- Вкусный, - выдохнул он хрипло.

И снова впился в губы, наваливаясь всем телом, вжимая Фолло в матрас.

Занка никогда не понимал женщин, которые говорили, что беременность - это волшебное время.

Ему было хреново. Постоянно. С самого первого триместра, когда тошнота накатывала не только по утрам, а вообще когда ей вздумается - от запаха кофе, от вида сырого мяса, от собственной зубной пасты. Он лежал на диване, обнимая тазик, и мечтал только о том, чтобы это закончилось. Когда врач сказал «двойня», Занка молча закрыл глаза и пролежал так минут пять. Джаббер рядом сиял, как начищенный самовар, а Занка просто думал: «Ну конечно. Конечно, двойня. Чего ещё ожидать от этой жизни».

С каждым месяцем становилось только тяжелее. Поясницу тянуло так, будто кто-то методично закручивал там ржавый винт. Спина болела, ноги отекали, и Занка ходил по квартире вразвалочку, держась за поясницу и тихо матерясь сквозь зубы. Джаббер суетился вокруг, подкладывал подушки, таскал еду, делал массаж - и это было единственное, что хоть как-то спасало. Ну, почти.

Желания у Занки были странные. Он мог лежать ночью, глядя в потолок, и вдруг сказать в темноту: «Ох, щас бы асфальта понюхать». Джаббер просыпался, моргал и переспрашивал. Занка повторял, и в его голосе было столько тоски, будто он говорил о чём-то запретно-прекрасном. В другой раз, проходя мимо стройки, он замер и прошептал: «Чёрт, мела хочется погрызть». Джаббер молча взял его под локоть и увёл подальше.

Кесарево назначили на последней неделе. Занка лежал на каталке, глядя в белый потолок операционной, и чувствовал, как немеет нижняя часть тела. Он не хотел рожать сам. Не хотел этой боли, этого унижения, этого растянутого на часы процесса. Пусть режут. Лишь бы всё закончилось.

Джаббер всё это время околачивался в больнице. Он уже задолбал весь медперсонал вопросами: «Как там Занка?», «Всё прошло хорошо?», «А когда уже можно зайти?», «А точно всё хорошо?». Медсёстры закатывали глаза, врачи отделывались дежурными фразами, но Джаббера это не останавливало. Он сидел в коридоре, мял в руках букет, который уже начал вянуть, и ждал.

Занка очнулся в палате. Наркоз отходил медленно, голова была ватной, во рту - пустыня. Он с трудом разлепил глаза и увидел белый потолок, белые стены, капельницу рядом с кроватью. Через некоторое время зашла медсестра - улыбчивая, с уставшими глазами, - и сказала, что он молодец. Детки здоровы. Ему принесут их попозже, пусть пока отдохнёт.

За те полчаса, что Занка провёл в полудрёме, его палата превратилась в цветочный сад. Люди приходили и уходили, оставляя букеты, шарики, открытки. У медперсонала закончились вазы, и цветы стояли прямо в пластиковых бутылках из-под воды, в банках, в чём попало. В палате пахло розами, лилиями, чем-то ещё сладким и приторным, и Занка морщился, но молчал.

Джаббер тусил рядом. Он болтал без умолку - про то, как ждал в коридоре, как медсестра на него шикнула, как он чуть не уронил автомат с кофе. Занка слушал вполуха, прикрыв глаза, и почти улыбался.

А потом медсестра принесла детей.

Она вручила Занке два маленьких свёртка, и он замер, глядя на них. Две точные копии Джаббера. Те же черты лица, тот же разрез глаз, те же тёмные завитки волос на макушках. Гены Занки, кажется, даже не пытались. Вообще. Совсем.

- А я вообще участвовал во всём этом процессе? - тихо спросил Занка, не отрывая взгляда от детей.

Джаббер, стоявший рядом, заржал.

Дети росли, и с каждым месяцем становилось только очевиднее: природа взяла своё. Джаббер заплетал им косички - смешные, кривоватые, торчащие в разные стороны, - и дети сидели смирно, а потом носились по квартире, как два маленьких урагана. Характером они тоже пошли в отца: шумные, неугомонные, с вечными синяками на коленках и хитрющими мордами.

И получали по шее так же. Занка уже сбился со счёта, сколько раз ему приходилось разнимать драки, отбирать у них что-то опасное или просто рыкнуть из другой комнаты: «Я всё слышу!» В ответ - тишина, а потом шёпот: «Он не слышит, давай ещё».

Больше всего дети любили Манкиру Джаббера. Эту страшную штуку с лезвиями они воспринимали как лучшую игрушку в мире. Занка запрещал - категорически, жёстко, под страхом смерти. Лезвия могли поранить, искалечить, и он не собирался проверять, насколько дети Джаббера живучие. Джаббер ворчал, но подчинялся, убирая Манкиру повыше.

Посох Занки дети не трогали. Однажды, когда отца не было дома, они всё-таки стащили его и тут же получили по задницам, едва Занка вернулся. Больше не прикасались. Посох стоял в углу, нетронутый, как святыня.

Теперь в комнате три угла были заняты. Один - Джаббером, когда Занка отправлял его туда за очередную выходку. Два других - детьми, которые стояли, насупившись, и ждали, когда папка сменит гнев на милость.

Дети подрастали, и гены Занки начинали проявляться. Медленно, незаметно, но неумолимо. Они были такими же выносливыми, как Джаббер, могли носиться часами без признаков усталости, но вот целеустремлённость у них была от Занки. Они ставили цель - и шли к ней, как танки, не сворачивая. Джаббер иногда натурально выдыхался, падал на диван и говорил: «Всё, я сдох». А дети стояли над ним и требовали: «Пап, вставай, мы ещё не доиграли. Пап. Па-а-ап».

Гены Занки проявлялись и в мелочах. У обоих детей была такая же родинка на запястье - маленькая, едва заметная, но Занка видел её каждый раз, когда брал их за руки. Какой бы шабутной характер им ни достался от Джаббера, в моменты сосредоточенности их лица становились спокойными, почти холодными - и другие смотрели на них и видел Занку. «Точно Занка», - думали они.

Но азарт битвы, жажда драки, безумный блеск в глазах перед хорошей потасовкой - это было от Джаббера. И Занка смирился.

Одно беспокоило его больше всего. У одного из близнецов начал проявляться отцовский мазохизм. Ребёнок падал, разбивал коленку, а потом смотрел на кровь с каким-то странным, изучающим интересом. Не плакал - просто смотрел. И улыбался. Занка холодел, глядя на это. Джаббер же только смеялся, трепал сына по волосам и говорил: «Весь в меня». Занка молча закатывал глаза и думал, что природа - та ещё шутница.

Тамзи проснулся на широкой кровати, и первое, что он почувствовал, была сытость. Глубокая, тягучая, разливающаяся по всему телу тёплой волной - такая, какая бывает только после действительно хорошей ночи. Тонкое шёлковое одеяло едва прикрывало бёдра, и утренний свет, пробивающийся сквозь тяжёлые шторы, ложился на его кожу золотистыми полосами.

Вокруг, раскинувшись на смятых простынях, спали люди. Девушки с распущенными волосами, юноши с ещё влажными от пота висками - все без сил, обессиленные, опустошённые. Кто-то уткнулся лицом в подушку, кто-то лежал на спине, приоткрыв рот, и тихо посапывал. Тамзи обвёл их ленивым, довольным взглядом и улыбнулся - той самой улыбкой сытого хищника, которому больше не нужно охотиться. По крайней мере, до вечера.

Он приподнялся на локте, оглядывая эту картину. Десять лет прошло с тех пор, как он обратился, и он уже не метался от койки к койке в паническом, голодном угаре. Теперь он умел ждать, умел выбирать. Но оргия? О, от оргии он никогда не отказывался. Это было как хорошее вино - можно пить одному, но в компании вкус всегда богаче.

Осторожно, чтобы не разбудить спящих, он выбрался из постели. Босые ноги коснулись прохладного паркета, и Тамзи потянулся - длинно, с хрустом, расправляя затёкшие за ночь крылья. Те появились из лопаток сами собой и он позволил им на секунду развернуться, прежде чем втянуть обратно. Хвост лениво вился у щиколоток, пока он шёл к умывальнику.

Сборы были неспешными. Тамзи налил в таз прохладной воды, ополоснул лицо, шею, грудь, смывая остатки ночи - чужой пот, чужую слюну, чужой запах. Провёл влажной рукой по животу, где под кожей пульсировала татуировка - перевёрнутое сердце вокруг пупка, - и улыбнулся своему отражению в мутном зеркале. Сытый. Красивый. Готовый к новому дню.

Волосы он заплёл в неряшливую косу - не потому что не умел лучше, а потому что именно эта небрежность придавала ему тот самый вид, от которого дамы и господа теряли голову. Слуга принёс костюм - тёмно-синий фрак, расшитый серебряной нитью, белоснежную рубашку с высоким воротником, лакированные туфли. Тамзи одевался не торопясь, поправляя каждую складку, каждую пуговицу. Сегодня вечером будет бал в одном из светских домов, и он должен выглядеть безупречно.

Когда экипаж подъехал к парадному входу особняка, небо уже окрасилось в густой фиолетовый, и первые звёзды робко проступали сквозь дымку. Из окон лился золотистый свет, слышалась музыка - оркестр уже настраивал инструменты, и воздух дрожал от предвкушения.

Тамзи вошёл в зал, и на него сразу обратили внимание. Как всегда. Он и сам не мог сказать, что именно притягивало к нему людей - его внешность, которой природа щедро одарила, или та особая аура, что окружала всех суккубов. Может, и то, и другое. Дамы обмахивались веерами, бросая на него многозначительные взгляды, господа провожали его глазами с завистью и любопытством. Тамзи улыбался всем и никому, проходя сквозь толпу, как нож сквозь масло.

Он танцевал. Вальс сменялся полькой, полька - мазуркой, и Тамзи переходил из рук в руки, кружа своих партнёрш и партнёров с лёгкостью, которая выдавала в нём нечеловеческую природу. Его коса растрепалась, несколько прядей выбились и обрамляли лицо, придавая ему ещё более дикий, манящий вид.

И вдруг - взгляд.

Он почувствовал его раньше, чем увидел. Что-то тяжёлое, тёмное, совершенно нечеловеческое скользнуло по нему из противоположного конца зала. Тамзи поднял голову, продолжая кружиться в вальсе, и встретился глазами с незнакомцем.

Тот стоял у колонны, ведя светскую беседу с каким-то пожилым господином, но смотрел прямо на Тамзи. Высокий, тёмнокожий, с чёрными волосами, заплетёнными в толстые косички. Одет безупречно, но что-то в его осанке, в развороте плеч, в том, как он держал голову, кричало: не человек. Тамзи почувствовал это мгновенно - так же, как и незнакомец.

Они узнали друг друга. Два хищника в одной комнате, полной добычи.

Тамзи не стал подходить сразу. Это было бы слишком просто, слишком прямо. Вместо этого он продолжил танцевать, переходя от партнёра к партнёру, но теперь каждое его движение, каждый поворот головы, каждая улыбка были рассчитаны. Он двигался по залу, постепенно, незаметно сокращая дистанцию между ними. Разговор с одной дамой, танец с её мужем, обмен любезностями с какой-то графиней - и вот он уже стоит рядом с незнакомцем, делая вид, что рассматривает картину на стене.

Они молчали несколько секунд. Просто стояли плечом к плечу, глядя на безвкусный пейзаж в золочёной раме. Тамзи чувствовал исходящее от него тепло - не физическое, а какое-то иное, магическое, древнее. Оно обволакивало, как дым, и пахло чем-то тёмным, лесным, с нотками палой листвы и влажной земли.

- Корвус, - наконец произнёс незнакомец, не поворачивая головы. Голос у него был низким, глубоким, с лёгкой хрипотцой. - Арха Корвус. А как звать вас, чудное существо?

Тамзи медленно повернул голову, и их взгляды наконец встретились вблизи. Глаза Архи были тёмными, почти чёрными, и в их глубине плясали искры - не человеческие, совсем не человеческие.

- Кейнс, - ответил Тамзи, растягивая слово, как конфету. - Тамзи Кейнс. Немного удивительно встретить тут... мм...

Он наклонил голову, откровенно рассматривая Арху с ног до головы. Не как жертву - как равного. Как загадку, которую хотелось разгадать.

Арха позволил себе лёгкую улыбку - одними уголками губ.

- Для меня было ожидаемо встретить тут суккуба, - сказал он. - Но не думал, что тут будет только один.

Тамзи улыбнулся в ответ - широко, открыто, позволяя своим глазам на секунду блеснуть нечеловеческим светом.

- Не люблю конкуренцию.

Они разговорились. Сначала - светские пустоты, которыми обменивались, чтобы заполнить паузы. Потом - намёки, полутона, недосказанности, в которых оба чувствовали себя как рыба в воде. Тамзи спрашивал, но не прямо; Арха отвечал, но не до конца. Это была игра, и оба получали от неё удовольствие.

А потом Арха протянул руку.

- Не окажете ли мне честь? - спросил он, и в его голосе не было и тени сомнения.

Тамзи вложил свою ладонь в его. Пальцы Архи были тёплыми, сухими, с чуть шершавыми подушечками - Тамзи на секунду задумался, какое оружие оставляет такие следы, но тут же выбросил это из головы.

Оркестр заиграл вальс. Они закружились по залу, и Тамзи сразу почувствовал - Арха ведёт. Тамзи позволил себя вести. Да и Арха привык управлять. Всегда. Во всём. Это было в его осанке, в том, как его рука лежала на талии Тамзи - не давя, но и не оставляя сомнений, кто здесь главный.

А потом мир изменился.

Тамзи почувствовал это кожей - лёгкое покалывание, как от статического электричества, пробежало по телу. Иллюзия. Арха накинул её на них, как невидимый плащ, и теперь никто в зале не видел того, что происходило на самом деле.

Тамзи позволил себе расслабиться. Лопатки разошлись, выпуская крылья. Они развернулись за спиной, не задевая танцующих вокруг. Хвост выскользнул из-под фрака, гибкий, с заострённым кончиком, и качнулся в воздухе. Рога прорезались сквозь волосы - небольшие, изогнутые, с глубоким синим отливом, который в свете люстр казался почти чёрным.

Арха тоже изменился. Его плечи раздались, и за спиной расправились крылья - огромные, иссиня-чёрные, вороньи. Тяжёлые маховые перья блестели, как обсидиан, и при каждом повороте вальса от них исходил лёгкий, едва уловимый шорох. На шее, выглядывая из-под воротника, проступили мелкие перья - такие же чёрные, с синим отливом. Они росли вдоль линии челюсти, спускаясь к ключицам, и Тамзи, танцуя, не мог отвести от них взгляда.

Они кружились в вальсе - два демона в человеческом обличье, скрытые от посторонних глаз. Крылья Тамзи то расправлялись, то прижимались к спине, следуя за движениями танца. Хвост обвился вокруг его собственного бедра, чтобы не мешать, и кончик его мелко подрагивал в такт музыке. Перья Архи переливались в свете люстр, и каждый раз, когда он делал поворот, от них отделялось одно-два пушинки - они кружились в воздухе и исчезали, не долетая до пола.

Вальс ускорялся. Тамзи уже не помнил, когда в последний раз танцевал вот так - не для охоты, не для соблазнения, а просто потому что это было... красиво. Их тела двигались в идеальном ритме, и Тамзи чувствовал, как рука Архи на его талии становится твёрже, увереннее, притягивая ближе.

Финальный аккорд. Арха резко наклонил Тамзи назад, придерживая его под поясницу одной рукой. Тамзи замер в этом изгибе, запрокинув голову, и его коса свесилась вниз, касаясь пола. Крылья распахнулись, хвост взметнулся, и на секунду он оказался полностью открыт.

Арха смотрел на него сверху вниз. Его лицо было близко - так близко, что Тамзи чувствовал его дыхание на своих губах. Перья на шее Архи топорщились, и в тёмных глазах плясали искры.

- Я был бы рад встретиться с вами потом ещё раз, господин Кейнс, - произнёс он низким, глубоким голосом.

Тамзи улыбнулся, не меняя позы, не отводя взгляда.

- Буду ждать с нетерпением, господин Корвус.

Они выскочили из аудитории последними.

Преподаватель, как всегда, задержал их на лишние пятнадцать минут - что-то там про сроки сдачи, про то, что «вам бы только отсидеться, а не учиться», - и теперь Занка и Джаббер неслись по коридору, перепрыгивая через ступеньки и лавируя между редкими студентами, которые ещё не успели уйти. Университет опустел - все, кто мог, уже покинули его час назад, и теперь в длинных переходах гуляло эхо от их шагов.

Джаббер бежал первым. Сумка болталась на плече, била по бедру, шнурки развязались ещё на втором этаже, но он даже не заметил. Занка не отставал - дышал ровно, размеренно, и только на скулах проступил лёгкий румянец от быстрого бега. Он был в более выгодном положении: в отличие от Джаббера, который вчера допоздна зависал в какой-то онлайн-игре, Занка лёг спать вовремя и сегодня чувствовал себя почти бодрым.

- Мы блять не успеем! - крикнул Джаббер через плечо.

- Успеем, если ты перестанешь орать и побежишь быстрее!

Они вылетели на улицу. Осенний воздух ударил в лицо - холодный, пахнущий прелой листвой и бензином, - и Занка на секунду зажмурился от удовольствия. Не то что в аудитории, где было душно и пахло мелом. Джаббер рядом споткнулся о бордюр, выругался, но устоял.

До метро оставалось два квартала. Они бежали мимо облетевших тополей, мимо киоска с фастфудом, от которого тянуло жареным мясом, мимо старушки с тележкой, которая проводила их долгим, неодобрительным взглядом. В другое время Занка, может быть, постеснялся бы так нестись через весь район, но сейчас было плевать. Час пик. Если они не успеют на ближайший поезд, придётся ждать следующего, а потом толкаться в переполненном вагоне, дышать чужим потом и мечтать о глотке свежего воздуха.

Они влетели на станцию. Джаббер, опередивший Занку на пару шагов, первым увидел, как двери вагонов закрываются. Поезд тронулся - плавно, почти бесшумно, - и скрылся в тоннеле, оставив после себя только лёгкий ветерок и разочарование.

- Чёрт... - выдохнул Джаббер, сгибаясь пополам и упираясь ладонями в колени. Грудь его тяжело вздымалась, на лбу выступила испарина, и он выглядел так, будто пробежал марафон. Сумка сползла с плеча и шлёпнулась на пол. Джаббер, недолго думая, рухнул на ближайшую скамейку, вытянув ноги.

Занка сел рядом. Он дышал почти ровно - сказались регулярные пробежки, - но сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Он откинулся на спинку скамейки, прикрыл глаза и просто слушал, как станция наполняется людьми. Час пик. Народ прибывал с каждой минутой - сначала одиночки, потом пары, потом целые группы. Платформа гудела от шагов, голосов, писка турникетов и объявлений по громкой связи.

Джаббер рядом вытер пот со лба рукавом и покосился на Занку.

- Если следующий поезд будет такой же набитый, я пойду пешком.

- До дома пешком идти два часа.

- Значит, буду дома через два часа.

Занка фыркнул, не открывая глаз. Они сидели так несколько минут - Джаббер, развалившись на скамейке, и Занка, повторяя его позу, с закрытыми глазами и ровным дыханием. Вокруг становилось всё теснее, всё громче, и Занка чувствовал, как нагревается воздух, как чужие плечи и локти уже задевают их, даже здесь, на скамейке.

Наконец подошёл поезд. Джаббер подхватил сумку, вскочил и, не дожидаясь Занку, ринулся в толпу - но уже через секунду обернулся, протянул руку и схватил его за запястье. Крепко. Почти до боли. Чтобы не потерялся. Занка не сопротивлялся - просто позволил вести себя, чувствуя, как чужие пальцы сжимаются на его коже.

Их втолкнуло в вагон, как волной. Не просто подхватило - сжало со всех сторон, приподняло, пронесло на несколько шагов и впечатало в противоположную дверь. Занка едва успел выставить руки, чтобы не удариться лицом о стекло, и упёрся ладонями в холодную, чуть влажную от конденсата поверхность. Стекло было мутным, в разводах, и сквозь него пробивался тусклый свет тоннеля - жёлтые полосы ламп, мелькающие за окном, как перевёрнутые запятые.

Сзади напирали. Чьи-то локти, чьи-то сумки, чьё-то тяжёлое дыхание прямо в затылок. Занка попытался обернуться, но толпа держала крепко - не повернуться, не пошевелиться. Он видел только край чьего-то плаща, чью-то руку на поручне, и всё. Джаббера он не видел вообще - только чувствовал. Тот стоял прямо за ним, прижатый так же плотно, как и все остальные, но в отличие от остальных он не пытался отодвинуться. Наоборот - когда поезд дёрнулся, трогаясь, Джаббер качнулся вперёд и прижался ещё ближе. Его грудь вжалась в спину Занки, его бёдра - в его бёдра, и Занка почувствовал жар чужого тела даже через одежду. Жар, который не имел ничего общего с духотой вагона.

Двери закрылись. Поезд набрал скорость, и вагон загудел - низким, монотонным звуком, поверх которого наслаивались голоса, шаги, шорох одежды, чей-то смех. Кондиционер не работал. Может, он был сломан, может, просто не справлялся с августовской жарой и таким количеством тел на квадратный метр, но воздух в вагоне стал густым, спёртым, почти осязаемым. Он пах разогретым пластиком, чужим потом, чьими-то духами - сладкими, приторными, - и ещё чем-то металлическим, что всегда витало в метро. Занка втянул этот воздух и почувствовал, как по виску стекает первая капля пота. Медленно, щекотно, она прокатилась по скуле и упала на воротник рубашки. Рубашка уже прилипла к спине. Джинсы казались слишком тяжёлыми, слишком плотными. Хотелось пить. Хотелось на воздух. Хотелось, чтобы Джаббер перестал так дышать ему в затылок, но в то же время...чтобы не переставал.

Поезд качнуло на повороте. Толпа колыхнулась, и Джаббера прижало ещё плотнее. Занка почувствовал, как его пальцы - горячие, чуть влажные - коснулись его бедра. Сначала просто коснулись, будто случайно, но уже через секунду легли увереннее. Ладонь скользнула на живот, прижимаясь через ткань рубашки, и Занка замер.

- Джаббер, - прошептал он, не оборачиваясь.

- М-м?

Рука поползла вниз. Медленно. Почти незаметно. Пальцы поддели край рубашки, скользнули под ткань, и Занка вздрогнул, когда горячая ладонь коснулась голой кожи. Джаббер гладил живот - чуть ниже пупка, по кругу, едва касаясь, - и от этого прикосновения по телу Занки побежали мурашки. Он попытался сжать губы, чтобы не издать ни звука. Вокруг были люди - совсем близко, на расстоянии вытянутой руки, - и любой из них мог повернуть голову и увидеть. Мог заметить, как рука Джаббера спускается ниже, к ремню. Мог заметить, как Занка закусывает губу. Мог заметить, как его щёки заливает румянец - не от духоты, не от жары, а от чего-то совсем другого.

Но никто не смотрел. Люди вокруг стояли, уткнувшись в телефоны, в книги, в собственные мысли - уставшие, безразличные, занятые только собой. Какая-то женщина прижимала к уху телефон и беззвучно шевелила губами. Мужчина в мятом пиджаке спал стоя, привалившись к поручню. Парень в наушниках кивал в такт музыке, глядя в одну точку перед собой. Никто не смотрел. Никто не замечал. И от этого - от этой полной, абсолютной невидимости - страх становился только острее, только горячее, только приятнее.