В тот день будто специально было пасмурно.

Серое небо давило на окна, затянутые пылью, и в квартире стоял полумрак - густой, вязкий, какой бывает только перед грозой. Тамзи сидел рядом с Занкой почти вплотную, плечом к плечу, и молча наблюдал за своим подопечным. Он пришёл рано утром, ещё затемно, и с тех пор не отходил ни на шаг.

- Это как вылупление из скорлупы, - сказал он негромко, глядя на сгорбленную спину Занки. - Метка появляется отдельно, она проще. А вот крылья и хвост...

Занка молча сидел на кровати, обхватив себя руками, и мелко дрожал. С него уже сняли футболку - Тамзи настоял, сказал, что ткань будет только мешать и прилипать к ранам. Теперь Занка был голым до пояса, и холодный воздух квартиры касался влажной от пота кожи, заставляя дрожать ещё сильнее. Волосы прилипли ко лбу, глаза зажмурены так, что перед внутренним взором плясали белые пятна.

Ему казалось, что его разрывают изнутри. Не метафорически, а совершенно буквально. Под лопатками что-то зрело, давило, распирало кости.

Тамзи положил ладонь ему на шею. Тёплую, сухую, с длинными пальцами, которые начали мягко, почти невесомо поглаживать кожу вдоль позвоночника. Занка вздрогнул, но не отстранился. Прикосновение было странным - не лечебным, но успокаивающим. Будто Тамзи знал, куда именно нужно надавить, чтобы боль отступила хотя бы на сантиметр.

- Дыши, - сказал он. - Медленно. Вдох и выдох. Не зажимайся, будет только хуже.

Занка попытался. Воздух входил в лёгкие рваными, судорожными толчками, но он заставлял себя тянуть его глубже. Тамзи тем временем перешёл к плечам - разминал мышцы, сжимал, отпускал, и под его пальцами напряжение медленно уходило. Но не боль.

Боль пришла внезапно.

Занка кричал. Сорванным, хриплым голосом, уткнувшись лицом в колени, и его тело выгнулось дугой. Кожа на спине, между лопаток, натянулась до предела, стала тонкой, почти прозрачной, а потом разошлась - с тихим, влажным треском, как рвётся мокрая ткань. Кровь хлынула сразу. Горячая, густая, тёмная, она потекла по спине ручьями, заливая поясницу, пропитывая край домашних штанов, капая на простыню. Занка чувствовал её запах - железный, резкий, - и его мутило.

Из разорванной плоти показались крылья. Маленькие, сморщенные, они были похожи на мокрые листья - перепонки слиплись, костяные пальчики прижаты друг к другу. Кровь стекала по ним, собиралась в складках, капала вниз. Крылья дрожали, пытаясь расправиться, и каждое движение отдавалось новой вспышкой боли в позвоночнике.

Тамзи уже держал полотенце. Он начал обтирать их - медленно, бережно, как обтирают новорождённого. Проводил влажной тканью по перепонкам, и те постепенно расправлялись, подсыхали, становились почти прозрачными на свету. Кровь впитывалась в белую махру, оставляя ржавые разводы. Тамзи обтёр каждый костяной пальчик, каждый изгиб, а потом аккуратно сложил крылья, прижимая их к спине Занки. Те послушно прижались, всё ещё подрагивая, но уже не причиняя такой острой боли.

- Хорошо, - выдохнул Тамзи. - Ты молодец. Почти всё.

Занка хотел спросить, что значит «почти», но не успел.

Новая боль пришла снизу - от копчика, - тупая, глубинная, будто кто-то медленно проворачивал нож в позвоночнике. Занка застонал, заваливаясь на бок и сворачиваясь калачиком. Он чувствовал, как там, внизу, что-то растёт, давит изнутри, ищет выход. Кожа над копчиком вздулась, покраснела, а потом прорвалась - с глухим, чавкающим звуком, как будто лопнул нарыв. Кровь потекла по ягодицам, по бёдрам, заливая простыню и штаны.

Хвост выходил медленно. Выползал миллиметр за миллиметром, раздвигая позвонки, выскальзывая из плоти. Занка чувствовал каждый сантиметр этого движения, и его трясло от боли и отвращения к собственному телу. Хвост был длинным, гибким, и когда он наконец вышел полностью, то безвольно лёг на простыню, весь в крови, мелко подрагивая.

Тамзи не торопился. Он взял свежее полотенце и начал обтирать хвост - от основания, там, где кожа ещё была раздражённой и красной, до самого кончика. Вёл тканью медленно, с нажимом, будто массируя. Хвост под его руками вздрагивал, пытался извиваться, но постепенно затихал. Тамзи гладил его, пока кровь не перестала течь, пока кожа не стала чистой и гладкой, пока дрожь не унялась.

Раны уже затягивались - у суккубов это происходило быстро. Оставалась только глухая пульсация во всём теле и странная, ватная слабость. Он не мог пошевелиться. Не мог поднять голову.

Тамзи отбросил полотенце и просто положил ладонь ему на спину - тёплую, тяжёлую, успокаивающую.

- Вот и всё, - сказал он тихо.

Занка кое как двинул головой и перекатился, утыкаясь в колени Тамзи. Тот глянул на макушку и поднял руку, убирая мокрые от пота и крови пряди с лица Занки. Рука скользнула дальше, продолжаяя гладить - голова, шея, плечи.

За окном шёл дождь. В комнате было тепло и тихо. Занка наконец-то перестал дрожать.

Тамзи

Он стал суккубом где-то в 1860-х годах. Точной даты не помнит - да и зачем она? Первые годы после обращения пускался во все тяжкие, если так можно выразиться. Прыгал из койки в койку, из одной постели в другую, удовлетворяя голод с той жадностью, какая бывает только у новообращённых. Не разбирал лиц, имён, статусов - просто брал то, что ему было нужно, и уходил, не оглядываясь. Сейчас, спустя полтора века, он остепенился. Его единственный партнёр - Арха Корвус, и этот выбор, кажется, устраивает обоих.

Татуировка Тамзи находится прямо на месте пупка - тот оказывается в самом центре узора. Перевёрнутое сердце, выведенное тонкими, изящными линиями, будто стекает вниз, к поясу. Когда он сыт, оно пульсирует ровным, тёплым светом. Рога его имеют синий отлив - глубокий, как вечернее небо перед грозой, и в полумраке кажутся почти чёрными.


Арха Корвус

Точного названия тому, кем является Арха, нет. Тамзи однажды сравнил его с Локи - богом обмана и иллюзий, - и это, пожалуй, самое близкое описание. Арха будто всегда знает, где ему оказаться и в какой момент. Он появляется там, где нужен, и исчезает, когда его присутствие становится лишним. Знает многое - возможно, даже слишком многое, - но делится далеко не всем. Его молчание не высокомерное, а скорее задумчивое: он просто не видит смысла говорить то, что не принесёт пользы.

В обычное время Арха - просто человек. Но в истинном облике это мужчина с крыльями ворона за спиной - большими, иссиня-чёрными, с тяжёлыми маховыми перьями. Перья могут проступать и на теле: например, на пояснице, вдоль позвоночника, или на предплечьях. Тамзи однажды пошутил про хвост - мол, не хватает только его для полного комплекта.


Мимо

Суккуб. Обращён примерно в те же годы, что и Тамзи, - разница между ними может составлять всего пару лет. Но именно эта близость по возрасту и опыту, кажется, и породила между ними настоящее соперничество. Стоит им встретиться, как оба кривят лица от неприязни. Не от ненависти - скорее, от глубокого, почти рефлекторного раздражения. Они как два хищника на одной территории: могут сосуществовать, но предпочитают не пересекаться.

Татуировка Мимо находится на пояснице и не имеет точного образа. Она будто плывёт, меняется, ускользает от взгляда - словно масляная плёнка на воде, которая переливается, но не складывается в чёткий рисунок. Незаконченная, неопределённая. Рога Мимо имеют зелёный отлив - холодный, болотный, какой бывает у старого стекла.


Гил

Суккуб. Обращена приблизительно в 1950-х годах, и её наставником стал Мимо. Гил по природе своей вообще не парится - ни о ком, ни с кем, ни когда. Она слишком лёгкая на подъём, слишком открытая миру, и если выпадает случай, может за ночь посетить нескольких человек. Она не видит в этом ничего особенного: кормёжка есть кормёжка, зачем усложнять?

Татуировка Гил находится почти на самом лобке - маленькое сердце, пронзённое одной-единственной полосой. Простое, даже грубоватое, оно пульсирует ярко и часто, когда она сытна. Рога её имеют красный отлив - алый, горячий, как свежая кровь или тлеющий уголёк.


Феликс

Суккуб. Обращён приблизительно в 1930-х годах, и Мимо также стал его учителем и наставником. Но в отличие от Гил, Феликс не способен на такую частую смену партнёров. Он по натуре своей заядлый романтик - из тех, кто верит, что секс может быть только по любви. На кормёжку идёт лишь в крайних случаях, когда голод становится невыносимым, и каждый раз чувствует себя так, будто предаёт свои идеалы. Он всё ещё в поисках того единственного человека - и, кажется, этот поиск может затянуться на десятилетия.

Татуировка Феликса находится на груди. Зачёркнутое сердце - одна жирная линия перечёркивает его пополам, будто отрицая саму его суть. Рога его имеют жёлтый отлив - тёплый, солнечный, почти нежный.

Фу

Суккуб. Он молод - обращён где-то в 1990-х годах, и его человеческая природа всё ещё слишком сильна. Фу крайне застенчив, труслив, и когда впервые встретился с Тамзи, чуть не разрыдался на месте - от ужаса, от непонимания, от осознания того, кем он теперь стал. Тамзи попытался стать его учителем, но, увидев вторую личность Фу - Хии, - быстро передумал. Решил, что этому суккубу лучше учиться по кассетам с порнографией и журналам Playboy, чем подходить к нему лично.

Татуировка Фу разделена на две половины и находится на боках - по одной с каждой стороны. Разделённое сердце, которое никогда не будет вместе. Если сейчас у руля Фу, то горит левая половина; если Хии - правая. Одновременно обе половины вспыхивают лишь в редкие моменты, когда Фу по-настоящему сыт и спокоен. Рога его имеют белый отлив - чистый, почти прозрачный, как утренний иней.


Ту Лили

Суккуб. Она стара. Настолько стара, что сама не может вспомнить, когда пришла в этот мир. Ни Мимо, ни Тамзи не знают её точного возраста - и оба испытывают к её фигуре нечто вроде уважения. Не подобострастного, а спокойного, выдержанного, какое бывает к тому, кто прошёл путь длиной в несколько жизней и не сломался.

Ту Лили давно научилась контролировать свой голод. Она просто заглушила его. Не кормится последние полтора века, обходясь обычной человеческой едой. Как ей это удаётся - не знает никто, а она не рассказывает. Может быть, секрет в её возрасте. Может быть - в силе воли.

Татуировка Ту Лили огромна. Она покрывает живот, бока, переходит на поясницу - словно живая лоза, обвивающая тело. Нет конкретного образа, нет чётких линий: это будто корни старого дерева, вросшие в кожу, ставшие её частью. Когда-то, наверное, она была яркой, но теперь - приглушённая, спокойная, как и её обладательница. Рога Ту Лили имеют чёрный отлив - глубокий, матовый, поглощающий свет.

Занка

Самый младший среди них. Обращён в новом веке - всего несколькими месяцами ранее, и эта свежесть превращения всё ещё ощущается в каждом его движении, в каждом взгляде, брошенном на собственное отражение.

Когда Тамзи впервые рассказал ему о его природе, Занка испытал не облегчение, а чистое, незамутнённое отторжение. Даже ненависть. К собственной сути, к тому, кем он оказался. Из всей семьи он один такой. Один - ненормальный. Один - чудовище. Ему казалось, что родители смотрят на него с отвращением, тщательно скрываемым за вежливыми улыбками, а брат с сестрой и вовсе не считают нужным прятать свою чистую, неприкрытую ненависть. Он видел её в их глазах каждый день - за ужином, в коридоре, когда случайно сталкивался плечами. Она жгла его, как клеймо.

Эти мысли исчезли не сразу. Они отпускали медленно, неохотно, и окончательно пропали только тогда, когда Занка съехал в отдельную квартиру. Подальше от родных стен, от косых взглядов.

Голод его силён - как и у всех молодых суккубов, не способных контролировать свои порывы. Он накатывает волнами, сбивает с ног, требует немедленного утоления. Но Занке повезло. Первым, с кого он кормился, стал Джаббер - человек, чьей похоти и выносливости хватило, чтобы насытить его на несколько месяцев вперёд. Занка до сих пор не уверен, было ли это удачей или проклятием, но факт остаётся фактом: его первый опыт оказался... чрезмерным.

Татуировка Занки находится ниже пупка - изящное сердце с завитками по краям, почти симметричное. Почти. Если приглядеться, сбоку можно заметить одну мелкую, едва заметную полоску - крошечный изъян. Когда Занка сыт, татуировка пульсирует мягким, тёплым светом, и он иногда проводит по ней пальцами.

Рогов у Занки нет. По причине возраста - слишком молод, слишком недавно обращён. Когда-нибудь они появятся, но пока его голова остаётся человеческой, и это, пожалуй, единственное, что всё ещё связывает его с прежней жизнью.

Фу сидел на краю кровати, поджав под себя одну ногу, и теребил край покрывала. Пальцы нервно скользили по ткани, сжимали, отпускали, снова сжимали. Рядом, почти вплотную, сидел Фолло - достаточно близко, чтобы Фу чувствовал тепло его плеча и слышал спокойное, размеренное дыхание.

Они целовались. Вернее, Фолло целовал его - мягко, почти целомудренно, одними губами. Просто тёплые, сухие прикосновения, от которых у Фу сладко замирало сердце и горели щёки. Он отвечал робко, чуть наклоняя голову навстречу, и каждый раз, когда их губы соприкасались, внутри что-то вздрагивало, как натянутая струна.

Фолло поднял руку.

Сначала его пальцы едва коснулись виска Фу - легко, как пёрышко. Провели по линии роста волос, собирая мягкие пряди, и Фу замер, перестав дышать. Прикосновение было невесомым, почти случайным, но от него по коже головы побежали мурашки - тёплые, щекотные, спускающиеся вниз по позвоночнику.

Пальцы двинулись дальше. Зарылись в волосы над ухом, медленно, с лёгким нажимом, и Фу невольно наклонил голову навстречу, как котёнок, который подставляет шею под ласку. Фолло почувствовал это движение и повторил - провёл ещё раз, уже увереннее, загребая пряди, пропуская их между пальцев. Волосы у Фу были мягкими, чуть спутанными после долгого дня, и Фолло распутывал их бережно, не дёргая, почти невесомо.

- Мм... - вырвалось у Фу. Он сам не заметил, как издал этот звук - тихий, довольный, совершенно бесконтрольный.

Фолло улыбнулся уголком губ и перешёл выше. Его ладонь легла на затылок Фу. Пальцы начали массировать кожу у самых корней волос. Медленно, круговыми движениями, с лёгким нажимом, который заставлял Фу прикрывать глаза и чуть подаваться вперёд, навстречу ласке. Это было почти гипнотически приятно. Мышцы шеи, которые весь день держали напряжение, начали расслабляться, и Фу почувствовал, как по телу разливается тёплая, ватная слабость.

Фолло почёсывал затылок - короткими, мягкими движениями ногтей, почти не касаясь кожи, только скользя по волосам. От этого по спине Фу бежали волны мурашек, и он уже не контролировал своё дыхание - оно стало глубже, медленнее, с лёгкой хрипотцой на выдохе. Глаза сами закрылись, ресницы дрожали, а губы приоткрылись, выпуская тихие, почти неслышные вздохи.

Фолло вёл пальцами ниже. По шее, вдоль выступающих позвонков, туда, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Он провёл по ней костяшками - легко, едва касаясь, - и Фу вздрогнул всем телом, вжимая плечи и выгибая шею навстречу. Это было слишком приятно. Слишком. Он таял под этими прикосновениями, как воск, и уже не мог думать ни о чём, кроме тепла чужих пальцев и того, как хочется, чтобы они никогда не останавливались.

А потом Фолло плавным, почти ленивым движением зачесал его чёлку наверх.

Фу распахнул глаза.

- Что ты...

Он не успел договорить. Взгляд, только что мягкий и растерянный, вдруг изменился - стал острее, темнее, голоднее. Зрачки расширились, заполняя радужку почти целиком, и в них заплясал опасный, предвкушающий огонёк. Губы дрогнули, растягиваясь в совсем другой улыбке - наглой, знающей.

Фолло заметил перемену мгновенно. По тому, как напряглись плечи под его рукой, как дыхание стало глубже, тяжелее, как пальцы, только что безвольно лежавшие на покрывале, вдруг вцепились в его рубашку.

Хии впился в его губы.

Жёстко, требовательно, сразу проталкивая язык в рот. Фолло качнулся назад от неожиданности, и его пальцы рефлекторно сжались в волосах Хии на затылке - не отталкивая, а наоборот, притягивая ближе, хватаясь как за единственную опору.

Поцелуй стал мокрым сразу. Язык Хии скользнул по нёбу Фолло, обвёл его, толкнулся глубже, и во рту стало влажно, горячо, тесно. Слюна смешивалась, текла по подбородку Фолло. Хии целовал жадно, пошло, с влажными, чавкающими звуками, которые разносились по тихой комнате и заставляли кровь приливать к щекам. Он прикусывал нижнюю губу Фолло, оттягивал её, тут же зализывал и снова впивался в рот, будто хотел выпить его целиком.

Фолло стонал в поцелуй - глухо, сдавленно, - и его рука в волосах Хии сжималась всё сильнее. Он тянул пряди, сам того не замечая, и Хии отзывался на это низким, довольным урчанием, которое вибрацией проходило прямо в губы Фолло.

Хии двинулся вперёд. Его колено упёрлось в матрас между ног Фолло, вторая рука легла на плечо и толкнула. Фолло упал на спину, и матрас прогнулся под их общим весом. Хии тут же навалился сверху, прижимая его к постели всем телом, не разрывая поцелуя ни на секунду.

Его бёдра раздвинули ноги Фолло, устраиваясь между ними, и Фолло почувствовал, как чужая твёрдая плоть прижимается к его собственной через слои одежды. Хии целовал его - глубоко, мокро, с языком, который трахал его рот в том же ритме, в каком его бёдра начинали медленно, почти лениво двигаться.

Слюна текла по щеке Фолло, собиралась в уголке губ, капала на подушку. Звуки были влажными, неприличными, громкими в тишине комнаты. Хии отстранился на секунду - только чтобы глотнуть воздуха, - и Фолло увидел его лицо: раскрасневшееся, с припухшими, блестящими от слюны губами, с расширенными, почти чёрными зрачками. С языка свисала тонкая нить слюны, соединяющая их рты, и Хии, глядя Фолло прямо в глаза, медленно втянул её обратно.

- Вкусный, - выдохнул он хрипло.

И снова впился в губы, наваливаясь всем телом, вжимая Фолло в матрас.

Занка никогда не понимал женщин, которые говорили, что беременность - это волшебное время.

Ему было хреново. Постоянно. С самого первого триместра, когда тошнота накатывала не только по утрам, а вообще когда ей вздумается - от запаха кофе, от вида сырого мяса, от собственной зубной пасты. Он лежал на диване, обнимая тазик, и мечтал только о том, чтобы это закончилось. Когда врач сказал «двойня», Занка молча закрыл глаза и пролежал так минут пять. Джаббер рядом сиял, как начищенный самовар, а Занка просто думал: «Ну конечно. Конечно, двойня. Чего ещё ожидать от этой жизни».

С каждым месяцем становилось только тяжелее. Поясницу тянуло так, будто кто-то методично закручивал там ржавый винт. Спина болела, ноги отекали, и Занка ходил по квартире вразвалочку, держась за поясницу и тихо матерясь сквозь зубы. Джаббер суетился вокруг, подкладывал подушки, таскал еду, делал массаж - и это было единственное, что хоть как-то спасало. Ну, почти.

Желания у Занки были странные. Он мог лежать ночью, глядя в потолок, и вдруг сказать в темноту: «Ох, щас бы асфальта понюхать». Джаббер просыпался, моргал и переспрашивал. Занка повторял, и в его голосе было столько тоски, будто он говорил о чём-то запретно-прекрасном. В другой раз, проходя мимо стройки, он замер и прошептал: «Чёрт, мела хочется погрызть». Джаббер молча взял его под локоть и увёл подальше.

Кесарево назначили на последней неделе. Занка лежал на каталке, глядя в белый потолок операционной, и чувствовал, как немеет нижняя часть тела. Он не хотел рожать сам. Не хотел этой боли, этого унижения, этого растянутого на часы процесса. Пусть режут. Лишь бы всё закончилось.

Джаббер всё это время околачивался в больнице. Он уже задолбал весь медперсонал вопросами: «Как там Занка?», «Всё прошло хорошо?», «А когда уже можно зайти?», «А точно всё хорошо?». Медсёстры закатывали глаза, врачи отделывались дежурными фразами, но Джаббера это не останавливало. Он сидел в коридоре, мял в руках букет, который уже начал вянуть, и ждал.

Занка очнулся в палате. Наркоз отходил медленно, голова была ватной, во рту - пустыня. Он с трудом разлепил глаза и увидел белый потолок, белые стены, капельницу рядом с кроватью. Через некоторое время зашла медсестра - улыбчивая, с уставшими глазами, - и сказала, что он молодец. Детки здоровы. Ему принесут их попозже, пусть пока отдохнёт.

За те полчаса, что Занка провёл в полудрёме, его палата превратилась в цветочный сад. Люди приходили и уходили, оставляя букеты, шарики, открытки. У медперсонала закончились вазы, и цветы стояли прямо в пластиковых бутылках из-под воды, в банках, в чём попало. В палате пахло розами, лилиями, чем-то ещё сладким и приторным, и Занка морщился, но молчал.

Джаббер тусил рядом. Он болтал без умолку - про то, как ждал в коридоре, как медсестра на него шикнула, как он чуть не уронил автомат с кофе. Занка слушал вполуха, прикрыв глаза, и почти улыбался.

А потом медсестра принесла детей.

Она вручила Занке два маленьких свёртка, и он замер, глядя на них. Две точные копии Джаббера. Те же черты лица, тот же разрез глаз, те же тёмные завитки волос на макушках. Гены Занки, кажется, даже не пытались. Вообще. Совсем.

- А я вообще участвовал во всём этом процессе? - тихо спросил Занка, не отрывая взгляда от детей.

Джаббер, стоявший рядом, заржал.

Дети росли, и с каждым месяцем становилось только очевиднее: природа взяла своё. Джаббер заплетал им косички - смешные, кривоватые, торчащие в разные стороны, - и дети сидели смирно, а потом носились по квартире, как два маленьких урагана. Характером они тоже пошли в отца: шумные, неугомонные, с вечными синяками на коленках и хитрющими мордами.

И получали по шее так же. Занка уже сбился со счёта, сколько раз ему приходилось разнимать драки, отбирать у них что-то опасное или просто рыкнуть из другой комнаты: «Я всё слышу!» В ответ - тишина, а потом шёпот: «Он не слышит, давай ещё».

Больше всего дети любили Манкиру Джаббера. Эту страшную штуку с лезвиями они воспринимали как лучшую игрушку в мире. Занка запрещал - категорически, жёстко, под страхом смерти. Лезвия могли поранить, искалечить, и он не собирался проверять, насколько дети Джаббера живучие. Джаббер ворчал, но подчинялся, убирая Манкиру повыше.

Посох Занки дети не трогали. Однажды, когда отца не было дома, они всё-таки стащили его и тут же получили по задницам, едва Занка вернулся. Больше не прикасались. Посох стоял в углу, нетронутый, как святыня.

Теперь в комнате три угла были заняты. Один - Джаббером, когда Занка отправлял его туда за очередную выходку. Два других - детьми, которые стояли, насупившись, и ждали, когда папка сменит гнев на милость.

Дети подрастали, и гены Занки начинали проявляться. Медленно, незаметно, но неумолимо. Они были такими же выносливыми, как Джаббер, могли носиться часами без признаков усталости, но вот целеустремлённость у них была от Занки. Они ставили цель - и шли к ней, как танки, не сворачивая. Джаббер иногда натурально выдыхался, падал на диван и говорил: «Всё, я сдох». А дети стояли над ним и требовали: «Пап, вставай, мы ещё не доиграли. Пап. Па-а-ап».

Гены Занки проявлялись и в мелочах. У обоих детей была такая же родинка на запястье - маленькая, едва заметная, но Занка видел её каждый раз, когда брал их за руки. Какой бы шабутной характер им ни достался от Джаббера, в моменты сосредоточенности их лица становились спокойными, почти холодными - и другие смотрели на них и видел Занку. «Точно Занка», - думали они.

Но азарт битвы, жажда драки, безумный блеск в глазах перед хорошей потасовкой - это было от Джаббера. И Занка смирился.

Одно беспокоило его больше всего. У одного из близнецов начал проявляться отцовский мазохизм. Ребёнок падал, разбивал коленку, а потом смотрел на кровь с каким-то странным, изучающим интересом. Не плакал - просто смотрел. И улыбался. Занка холодел, глядя на это. Джаббер же только смеялся, трепал сына по волосам и говорил: «Весь в меня». Занка молча закатывал глаза и думал, что природа - та ещё шутница.