Занка лежал на спине, раскинув руки, и чувствовал, как солнце проникает сквозь толщу воды тёплыми, золотыми полосами, ложится на грудь, на живот, на хвост. Он прикрыл глаза. Здесь, на мелководье, вода прогревалась особенно хорошо - можно было лежать часами, ни о чём не думая, слушая только далёкий шум прибоя и собственное дыхание. Жабры мерно открывались и закрывались, прогоняя тёплую, пахнущую солью и йодом воду. Хорошо. Спокойно. Никаких забот, никаких тревог.

Джаббер наблюдал за ним уже очень давно.

Он прятался за выступом скалы - тёмный, массивный, почти невидимый в тени. Его хвост, покрытый старыми шрамами, лежал на песке неподвижно, только плавники чуть подрагивали, когда течение усиливалось. Он смотрел на Занку - на его светлые волосы, разметавшиеся по песку, на бледную кожу, на то, как мерно поднимается и опускается грудь, - и не двигался с места. Он никогда не подплывал близко. Только смотрел. Издалека. Из укрытия. Запоминал каждую чёрточку, каждое движение, каждую тень, пробегающую по лицу, когда Занке было особенно хорошо.

Но сегодня всё было иначе. Сегодня Занка лежал совсем близко к краю скал, там, где водоросли росли особенно густо, и Джаббер, выглянув из своего укрытия, вдруг понял: вот он, шанс. Лучший из всех, что у него были.

Он оттолкнулся хвостом и поплыл. Медленно, очень медленно, стараясь не создавать лишних колебаний. Вода расступалась перед ним беззвучно, и только лёгкое давление, которое всегда сопровождало движение крупного хищника, катилось впереди него, как невидимая волна. В зубах он держал рыбу - свежую, серебристую, которую поймал специально для этого случая. Он выслеживал её почти час, загнал на мелководье и схватил у самого дна, раздробив челюстями хребет. Теперь она висела в его зубах безвольной тушкой, и Джаббер надеялся, что этого хватит. Что это понравится. Что Занка посмотрит на него с интересом, может быть, даже с благодарностью.

Он подплыл почти вплотную и завис над Занкой, заслонив собой солнце.

Тень упала на лицо.

Занка почувствовал её сразу - тепло исчезло, сменилось прохладой, и он нехотя, медленно, всё ещё не желая расставаться с дремотой, приоткрыл глаза.

Прямо над ним, заслоняя свет, висело чужое лицо. Тёмно-розовые глаза с вертикальными зрачками смотрели прямо на него - изучающе, выжидающе, с каким-то странным, почти детским напряжением. В зубах незнакомец держал рыбу. Крупную. Серебристую. Уже дохлую.

Секунду они просто смотрели друг на друга.

Занка - снизу вверх, с приоткрытым ртом и расширенными зрачками. Джаббер - сверху вниз, с рыбой в зубах и замершим, почти умоляющим выражением в глазах.

А потом Занка рванул в сторону.

Он оттолкнулся хвостом с такой силой, что песок взметнулся густым, мутным облаком, закружился в воде, застилая всё вокруг серой пеленой. Занка отплыл на несколько метров, развернулся и замер, вжавшись в водоросли. Его плавники встали дыбом, жабры трепетали, прогоняя воду с бешеной скоростью, а глаза - широко распахнутые, дикие - смотрели на Джаббера с такой смесью возмущения, испуга и оскорблённого достоинства, что, будь Занка земной кошкой, он бы сейчас стоял, выгнув спину и распушив хвост до размеров собственного тела.

Джаббер так и остался висеть в воде. Рыба всё ещё торчала у него в зубах, хвост её безвольно свисал. Он смотрел на Занку - на его вздыбленные плавники, на оскаленные зубы, на хвост, который нервно хлестал по воде, поднимая новые облака песка, - и медленно, очень медленно осознавал, что подарок не оценили. Вообще. Совсем. Ну вот прям никак!

Он разжал челюсти, позволил рыбе упасть на песок. Посмотрел на неё. Потом на Занку. Занка не двинулся с места - только плавники его чуть опустились, но взгляд остался таким же колючим, настороженным, готовым в любой момент снова сорваться в бегство.

Джаббер вздохнул. Пустил струйку пузырей из жаберных щелей, наклонился, подхватил рыбу с песка и, не глядя больше на Занку, уплыл в тень скал - медленно, тяжело, с той особой обречённой грацией, будто ему только что указали на дверь. Рыбу он съел сам. За раз. Даже костей не оставил.

В следующий раз он действовал иначе.

Он не подкрадывался. Не прятался за скалами. Он появлялся на горизонте заранее - тёмный силуэт в золотистой от солнца воде, - и плыл медленно, очень медленно, давая Занке время заметить его, привыкнуть к его присутствию, понять, что он не нападает. В зубах у него снова что-то было - на этот раз не рыба, а что-то яркое, розовое, ветвистое. Коралл.

Занка, завидев его издалека, демонстративно закатил глаза. Это было почти театрально - он поднял взгляд к поверхности, где солнце играло бликами, и медленно, очень медленно, с выражением глубочайшего, вселенского страдания на лице, закатил зрачки так, что их почти не стало видно за веками. Потом опустил взгляд обратно, скрестил руки на груди и отвернулся, всем своим видом показывая: «Опять ты».

Джаббер сделал вид, что не заметил.

Он подплыл ближе, остановился на безопасном расстоянии - таком, с которого Занка не сбегал, - и осторожно, почти благоговейно, положил коралл на песок. Розовый, ветвистый, с острыми краями, он был действительно красив - из тех, что растут только на большой глубине, куда солнечный свет почти не доходит. Джаббер потратил полдня, чтобы найти его.

Занка скосил взгляд на дар. Задержался на нём ровно на секунду. И отвернулся обратно, всем своим видом показывая, что кораллы его не интересуют.

Джаббер уплыл. Коралл остался лежать на песке. Через час течение унесло его.

===

Он принёс чёрный жемчуг. Крупный, тяжёлый, с глубоким, маслянистым блеском - такие попадаются, может, раз в несколько лет, и за ними охотятся все, кто знает им цену. Джаббер нашёл его в старой раковине на глубине, куда боялись заплывать даже самые отчаянные хищники, и бережно, не повредив, доставил на мелководье.

Занка глянул. Жемчуг был красивым - он не мог этого не признать, даже про себя. Но он глянул ровно на секунду, не больше, и отвернулся с тем же выражением вежливой скуки, с каким смотрят на надоевшую, сто раз виденную вещь.

Джаббер сглотнул. Жемчуг он оставил на песке - просто потому, что не знал, куда его теперь девать. Через несколько дней его нашёл кто-то другой, и Занка, проплывая мимо, заметил, что подарка больше нет, но ничего не сказал.

===

Джаббер приносил людские диковины. Обломок зеркала в ржавой оправе - мутный, в трещинах, но ещё способный отражать свет. Медную монету с истёртым профилем. Странную штуковину из стекла и металла, назначения которой он сам не понимал, но которая блестела на солнце особенно красиво.

Занка смотрел на всё это с одинаковым, ровным безразличием. Не отворачивался демонстративно - просто скользил взглядом и терял интерес, как теряют интерес к камню на дне или к проплывающей мимо медузе. Это было даже хуже, чем отказ. Это было полное, абсолютное отсутствие какой-либо реакции.

Джаббер начинал думать, что ничего не выйдет. Что он может притащить сюда все сокровища моря, все затонувшие корабли со всеми их богатствами, - и Занка даже бровью не поведёт. Но он продолжал. Просто потому, это уже было похоже на вызов.

Он принёс синие серьги.

Он нашёл их на старом, полуразрушенном пирсе, куда его вынесло течением после шторма. Они лежали среди обломков дерева и ржавых гвоздей - две длинные шёлковые нити небесно-синего цвета, с маленькими металлическими колечками на концах. Вода не испортила их. Шёлк остался мягким, ярким, и когда Джаббер подцепил их ногтем, они качнулись в воде, как две живые струйки света.

Он поплыл к Занке. Как обычно - медленно, давая себя заметить издалека. Вода была спокойной, солнце стояло высоко, и синие нити в его руках блестели, переливались, отбрасывали на песок дрожащие голубые тени.

Занка, как обычно, закатил глаза. Потом лениво, без всякого интереса, скосил взгляд на то, что Джаббер держал в руках.

И отвернулся.

Джаббер замер. Внутри у него что-то оборвалось - глухо, тяжело, как лопается старая, натянутая до предела верёвка. Он уже собирался разжать ладонь, позволить серьгам упасть на песок и уплыть обратно в свою тень за скалами, когда Занка вдруг замер. Его спина напряглась. Плавники чуть приподнялись. И он медленно, очень медленно, будто против своей воли, повернул голову обратно.

Он смотрел на серьги.

Не так, как смотрел на кораллы - мельком, без интереса. Не так, как на жемчуг - с вежливой скукой. Он смотрел на них по-настоящему. Его зрачки расширились, жабры дрогнули, и он подплыл ближе - сам, впервые за всё время, без страха, без раздражения, без этого своего вечного, колючего превосходства. Он подплыл ближе и протянул руку.

Пальцы его - бледные, с тонкими перепонками - коснулись синего шёлка. Подцепили серьги. Поднесли к лицу. Он повертел их так и эдак, разглядывая каждую нить, каждое колечко, каждый отблеск света на влажной ткани. В глазах его мелькнуло что-то, чего Джаббер никогда раньше не видел. Интерес...?

А потом Занка фыркнул. Коротко, резко, пустив струйку пузырей из жаберных щелей. И, не глядя на Джаббера, сжал серьги в кулаке и уплыл - быстро, в толщу водорослей, оставляя за собой только взбаламученный песок и лёгкий, едва уловимый запах удовольствия.

Джаббер остался висеть в воде. Он смотрел вслед Занке, и его хвост медленно, сам по себе, качался из стороны в сторону. Как у довольной собаки.

===

Через несколько дней он увидел их снова.

Занка лежал на своём обычном месте, среди водорослей, подставляя солнцу грудь и живот. Вода была спокойной, прозрачной, и Джаббер, выглянув из своего укрытия за скалами, сразу заметил - что-то изменилось. Что-то появилось там, где раньше было пусто.

В ушах Занки, проколотых тонкими костяными иглами, висели синие серьги. Длинные шёлковые нити спускались почти до плеч, колыхались в такт дыханию, ловили солнечный свет и отбрасывали на бледную кожу голубые, дрожащие блики. Занка лежал с закрытыми глазами, и на губах его - впервые за всё время, что Джаббер за ним наблюдал, - играла лёгкая, едва заметная улыбка.

Джаббер смотрел. Смотрел долго. И его собственные губы медленно, сами собой, растянулись в широкую, счастливую, совершенно дурацкую улыбку, обнажавшую острые зубы.

В тот день будто специально было пасмурно.

Серое небо давило на окна, затянутые пылью, и в квартире стоял полумрак - густой, вязкий, какой бывает только перед грозой. Тамзи сидел рядом с Занкой почти вплотную, плечом к плечу, и молча наблюдал за своим подопечным. Он пришёл рано утром, ещё затемно, и с тех пор не отходил ни на шаг.

- Это как вылупление из скорлупы, - сказал он негромко, глядя на сгорбленную спину Занки. - Метка появляется отдельно, она проще. А вот крылья и хвост...

Занка молча сидел на кровати, обхватив себя руками, и мелко дрожал. С него уже сняли футболку - Тамзи настоял, сказал, что ткань будет только мешать и прилипать к ранам. Теперь Занка был голым до пояса, и холодный воздух квартиры касался влажной от пота кожи, заставляя дрожать ещё сильнее. Волосы прилипли ко лбу, глаза зажмурены так, что перед внутренним взором плясали белые пятна.

Ему казалось, что его разрывают изнутри. Не метафорически, а совершенно буквально. Под лопатками что-то зрело, давило, распирало кости.

Тамзи положил ладонь ему на шею. Тёплую, сухую, с длинными пальцами, которые начали мягко, почти невесомо поглаживать кожу вдоль позвоночника. Занка вздрогнул, но не отстранился. Прикосновение было странным - не лечебным, но успокаивающим. Будто Тамзи знал, куда именно нужно надавить, чтобы боль отступила хотя бы на сантиметр.

- Дыши, - сказал он. - Медленно. Вдох и выдох. Не зажимайся, будет только хуже.

Занка попытался. Воздух входил в лёгкие рваными, судорожными толчками, но он заставлял себя тянуть его глубже. Тамзи тем временем перешёл к плечам - разминал мышцы, сжимал, отпускал, и под его пальцами напряжение медленно уходило. Но не боль.

Боль пришла внезапно.

Занка кричал. Сорванным, хриплым голосом, уткнувшись лицом в колени, и его тело выгнулось дугой. Кожа на спине, между лопаток, натянулась до предела, стала тонкой, почти прозрачной, а потом разошлась - с тихим, влажным треском, как рвётся мокрая ткань. Кровь хлынула сразу. Горячая, густая, тёмная, она потекла по спине ручьями, заливая поясницу, пропитывая край домашних штанов, капая на простыню. Занка чувствовал её запах - железный, резкий, - и его мутило.

Из разорванной плоти показались крылья. Маленькие, сморщенные, они были похожи на мокрые листья - перепонки слиплись, костяные пальчики прижаты друг к другу. Кровь стекала по ним, собиралась в складках, капала вниз. Крылья дрожали, пытаясь расправиться, и каждое движение отдавалось новой вспышкой боли в позвоночнике.

Тамзи уже держал полотенце. Он начал обтирать их - медленно, бережно, как обтирают новорождённого. Проводил влажной тканью по перепонкам, и те постепенно расправлялись, подсыхали, становились почти прозрачными на свету. Кровь впитывалась в белую махру, оставляя ржавые разводы. Тамзи обтёр каждый костяной пальчик, каждый изгиб, а потом аккуратно сложил крылья, прижимая их к спине Занки. Те послушно прижались, всё ещё подрагивая, но уже не причиняя такой острой боли.

- Хорошо, - выдохнул Тамзи. - Ты молодец. Почти всё.

Занка хотел спросить, что значит «почти», но не успел.

Новая боль пришла снизу - от копчика, - тупая, глубинная, будто кто-то медленно проворачивал нож в позвоночнике. Занка застонал, заваливаясь на бок и сворачиваясь калачиком. Он чувствовал, как там, внизу, что-то растёт, давит изнутри, ищет выход. Кожа над копчиком вздулась, покраснела, а потом прорвалась - с глухим, чавкающим звуком, как будто лопнул нарыв. Кровь потекла по ягодицам, по бёдрам, заливая простыню и штаны.

Хвост выходил медленно. Выползал миллиметр за миллиметром, раздвигая позвонки, выскальзывая из плоти. Занка чувствовал каждый сантиметр этого движения, и его трясло от боли и отвращения к собственному телу. Хвост был длинным, гибким, и когда он наконец вышел полностью, то безвольно лёг на простыню, весь в крови, мелко подрагивая.

Тамзи не торопился. Он взял свежее полотенце и начал обтирать хвост - от основания, там, где кожа ещё была раздражённой и красной, до самого кончика. Вёл тканью медленно, с нажимом, будто массируя. Хвост под его руками вздрагивал, пытался извиваться, но постепенно затихал. Тамзи гладил его, пока кровь не перестала течь, пока кожа не стала чистой и гладкой, пока дрожь не унялась.

Раны уже затягивались - у суккубов это происходило быстро. Оставалась только глухая пульсация во всём теле и странная, ватная слабость. Он не мог пошевелиться. Не мог поднять голову.

Тамзи отбросил полотенце и просто положил ладонь ему на спину - тёплую, тяжёлую, успокаивающую.

- Вот и всё, - сказал он тихо.

Занка кое как двинул головой и перекатился, утыкаясь в колени Тамзи. Тот глянул на макушку и поднял руку, убирая мокрые от пота и крови пряди с лица Занки. Рука скользнула дальше, продолжаяя гладить - голова, шея, плечи.

За окном шёл дождь. В комнате было тепло и тихо. Занка наконец-то перестал дрожать.

Тамзи

Он стал суккубом где-то в 1860-х годах. Точной даты не помнит - да и зачем она? Первые годы после обращения пускался во все тяжкие, если так можно выразиться. Прыгал из койки в койку, из одной постели в другую, удовлетворяя голод с той жадностью, какая бывает только у новообращённых. Не разбирал лиц, имён, статусов - просто брал то, что ему было нужно, и уходил, не оглядываясь. Сейчас, спустя полтора века, он остепенился. Его единственный партнёр - Арха Корвус, и этот выбор, кажется, устраивает обоих.

Татуировка Тамзи находится прямо на месте пупка - тот оказывается в самом центре узора. Перевёрнутое сердце, выведенное тонкими, изящными линиями, будто стекает вниз, к поясу. Когда он сыт, оно пульсирует ровным, тёплым светом. Рога его имеют синий отлив - глубокий, как вечернее небо перед грозой, и в полумраке кажутся почти чёрными.


Арха Корвус

Точного названия тому, кем является Арха, нет. Тамзи однажды сравнил его с Локи - богом обмана и иллюзий, - и это, пожалуй, самое близкое описание. Арха будто всегда знает, где ему оказаться и в какой момент. Он появляется там, где нужен, и исчезает, когда его присутствие становится лишним. Знает многое - возможно, даже слишком многое, - но делится далеко не всем. Его молчание не высокомерное, а скорее задумчивое: он просто не видит смысла говорить то, что не принесёт пользы.

В обычное время Арха - просто человек. Но в истинном облике это мужчина с крыльями ворона за спиной - большими, иссиня-чёрными, с тяжёлыми маховыми перьями. Перья могут проступать и на теле: например, на пояснице, вдоль позвоночника, или на предплечьях. Тамзи однажды пошутил про хвост - мол, не хватает только его для полного комплекта.


Мимо

Суккуб. Обращён примерно в те же годы, что и Тамзи, - разница между ними может составлять всего пару лет. Но именно эта близость по возрасту и опыту, кажется, и породила между ними настоящее соперничество. Стоит им встретиться, как оба кривят лица от неприязни. Не от ненависти - скорее, от глубокого, почти рефлекторного раздражения. Они как два хищника на одной территории: могут сосуществовать, но предпочитают не пересекаться.

Татуировка Мимо находится на пояснице и не имеет точного образа. Она будто плывёт, меняется, ускользает от взгляда - словно масляная плёнка на воде, которая переливается, но не складывается в чёткий рисунок. Незаконченная, неопределённая. Рога Мимо имеют зелёный отлив - холодный, болотный, какой бывает у старого стекла.


Гил

Суккуб. Обращена приблизительно в 1950-х годах, и её наставником стал Мимо. Гил по природе своей вообще не парится - ни о ком, ни с кем, ни когда. Она слишком лёгкая на подъём, слишком открытая миру, и если выпадает случай, может за ночь посетить нескольких человек. Она не видит в этом ничего особенного: кормёжка есть кормёжка, зачем усложнять?

Татуировка Гил находится почти на самом лобке - маленькое сердце, пронзённое одной-единственной полосой. Простое, даже грубоватое, оно пульсирует ярко и часто, когда она сытна. Рога её имеют красный отлив - алый, горячий, как свежая кровь или тлеющий уголёк.


Феликс

Суккуб. Обращён приблизительно в 1930-х годах, и Мимо также стал его учителем и наставником. Но в отличие от Гил, Феликс не способен на такую частую смену партнёров. Он по натуре своей заядлый романтик - из тех, кто верит, что секс может быть только по любви. На кормёжку идёт лишь в крайних случаях, когда голод становится невыносимым, и каждый раз чувствует себя так, будто предаёт свои идеалы. Он всё ещё в поисках того единственного человека - и, кажется, этот поиск может затянуться на десятилетия.

Татуировка Феликса находится на груди. Зачёркнутое сердце - одна жирная линия перечёркивает его пополам, будто отрицая саму его суть. Рога его имеют жёлтый отлив - тёплый, солнечный, почти нежный.

Фу

Суккуб. Он молод - обращён где-то в 1990-х годах, и его человеческая природа всё ещё слишком сильна. Фу крайне застенчив, труслив, и когда впервые встретился с Тамзи, чуть не разрыдался на месте - от ужаса, от непонимания, от осознания того, кем он теперь стал. Тамзи попытался стать его учителем, но, увидев вторую личность Фу - Хии, - быстро передумал. Решил, что этому суккубу лучше учиться по кассетам с порнографией и журналам Playboy, чем подходить к нему лично.

Татуировка Фу разделена на две половины и находится на боках - по одной с каждой стороны. Разделённое сердце, которое никогда не будет вместе. Если сейчас у руля Фу, то горит левая половина; если Хии - правая. Одновременно обе половины вспыхивают лишь в редкие моменты, когда Фу по-настоящему сыт и спокоен. Рога его имеют белый отлив - чистый, почти прозрачный, как утренний иней.


Ту Лили

Суккуб. Она стара. Настолько стара, что сама не может вспомнить, когда пришла в этот мир. Ни Мимо, ни Тамзи не знают её точного возраста - и оба испытывают к её фигуре нечто вроде уважения. Не подобострастного, а спокойного, выдержанного, какое бывает к тому, кто прошёл путь длиной в несколько жизней и не сломался.

Ту Лили давно научилась контролировать свой голод. Она просто заглушила его. Не кормится последние полтора века, обходясь обычной человеческой едой. Как ей это удаётся - не знает никто, а она не рассказывает. Может быть, секрет в её возрасте. Может быть - в силе воли.

Татуировка Ту Лили огромна. Она покрывает живот, бока, переходит на поясницу - словно живая лоза, обвивающая тело. Нет конкретного образа, нет чётких линий: это будто корни старого дерева, вросшие в кожу, ставшие её частью. Когда-то, наверное, она была яркой, но теперь - приглушённая, спокойная, как и её обладательница. Рога Ту Лили имеют чёрный отлив - глубокий, матовый, поглощающий свет.

Занка

Самый младший среди них. Обращён в новом веке - всего несколькими месяцами ранее, и эта свежесть превращения всё ещё ощущается в каждом его движении, в каждом взгляде, брошенном на собственное отражение.

Когда Тамзи впервые рассказал ему о его природе, Занка испытал не облегчение, а чистое, незамутнённое отторжение. Даже ненависть. К собственной сути, к тому, кем он оказался. Из всей семьи он один такой. Один - ненормальный. Один - чудовище. Ему казалось, что родители смотрят на него с отвращением, тщательно скрываемым за вежливыми улыбками, а брат с сестрой и вовсе не считают нужным прятать свою чистую, неприкрытую ненависть. Он видел её в их глазах каждый день - за ужином, в коридоре, когда случайно сталкивался плечами. Она жгла его, как клеймо.

Эти мысли исчезли не сразу. Они отпускали медленно, неохотно, и окончательно пропали только тогда, когда Занка съехал в отдельную квартиру. Подальше от родных стен, от косых взглядов.

Голод его силён - как и у всех молодых суккубов, не способных контролировать свои порывы. Он накатывает волнами, сбивает с ног, требует немедленного утоления. Но Занке повезло. Первым, с кого он кормился, стал Джаббер - человек, чьей похоти и выносливости хватило, чтобы насытить его на несколько месяцев вперёд. Занка до сих пор не уверен, было ли это удачей или проклятием, но факт остаётся фактом: его первый опыт оказался... чрезмерным.

Татуировка Занки находится ниже пупка - изящное сердце с завитками по краям, почти симметричное. Почти. Если приглядеться, сбоку можно заметить одну мелкую, едва заметную полоску - крошечный изъян. Когда Занка сыт, татуировка пульсирует мягким, тёплым светом, и он иногда проводит по ней пальцами.

Рогов у Занки нет. По причине возраста - слишком молод, слишком недавно обращён. Когда-нибудь они появятся, но пока его голова остаётся человеческой, и это, пожалуй, единственное, что всё ещё связывает его с прежней жизнью.