После того случая Занка не выступал.

Цирк жил своей привычной жизнью - каждый вечер гремела музыка, зрители аплодировали, хищники Энжина рычали на команды, а Делман поднимал свои тяжести под одобрительные крики толпы. Занка сидел за кулисами, в самом дальнем углу, где до него долетали только обрывки этого шума. Перед ним на маленьком столике были разложены карты. Пасьянс не сходился уже в третий раз, но он всё равно перекладывал их, механически, почти не глядя.

Рядом со стулом прислонён костыль - старый, потёртый, с резиновым наконечником, который уже стёрся почти до дыр. На ноге подобие гипса: тогда, в девяностых, ещё не было таких лёгких материалов, и повязка была громоздкой, неудобной, она давила, натирала, мешала спать. Занка косился на неё с тихой, привычной ненавистью.

Джаббер ворвался за кулисы. Весь потный, с раскрасневшимся лицом. Он только что отыграл свой номер - шпаги, стёкла, дикие улыбки под восторженные крики. Сейчас он улыбался во все зубы, и эта улыбка была такой же безумной, как на манеже, но совсем другой - живой, настоящей.

Он сразу подступил к Занке, присел на корточки рядом со столом, заглянул в лицо снизу вверх.

- Ну как ты тут? - спросил он, и голос его был громким, бодрым. - Скучаешь небось, а?

Занка медленно положил карту на стол. Перевёл взгляд на Джаббера.

- Да, скучаю, - сказал он ровно. - Отнеси меня в палатку.

Джаббер моргнул.

Не проводи. А отнеси.

Тишина повисла на секунду. Джаббер смотрел на Занку, переваривая. Потом улыбнулся - ещё шире, ещё ярче, и в глазах его загорелись бесовские огоньки.

- Ну, хватайся, - сказал он, вставая во весь рост.

Он отставил костыль в сторону, отодвинул стул вместе с Занкой от стола. Наклонился, и Занка обхватил его за шею - неловко, одной рукой. Джаббер подхватил его под спину и под колени, прижал к груди. Потом подхватил костыль - сунул под мышку, пристроил как-то криво, но так, чтобы не мешал.

Он нёс его через весь цирк, мимо сцены, мимо фургонов, мимо зрителей, которые уже расходились после представления. Ноги его слегка подкашивались - он только что ходил по битому стеклу, и ступни саднило, и под пятками, наверное, были мелкие порезы. Но он не говорил ни слова. Занке сейчас было явно хуже.

Путь до палатки был недолгим. Внутри уже подготовили мягкое спальное место - дополнительные матрасы, подушки, пледы, чтобы травмированная нога была в тепле и покое. Но Занка, когда Джаббер занёс его внутрь, покачал головой.

- Сажай в кресло, - сказал он.

- Тебе вообще-то прописали постельный режим, - возразил Джаббер.

- Джаббер.

- Понял.

Он усадил Занку в старое продавленное кресло, пододвинул поближе костыль - на тот случай, если Занке вдруг вздумается встать. Занка не вздумал. Он откинулся на спинку и посмотрел на Джаббера.

- Принеси мне воды.

Джаббер принёс.

- Принеси мне книгу.

- У тебя же книга под рукой, - заметил Джаббер, глядя на томик, который лежал рядом с подлокотником.

- Другую.

Джаббер принёс другую.

- Принеси мне...

Джаббер не отказывал ни в чём. Носил воду, книги, плед, подушку, какую-то еду, которую Занка в итоге есть не стал, и даже пульт от маленького чёрно-белого телевизора, который стоял в углу и почти не работал. Он был сегодня мальчиком на побегушках. Он выполнял всё молча.

- У меня ноги затекли, - сказал Занка через какое-то время.

Энжин обыскал полцирка, прежде чем ему пришло в голову заглянуть в палатку Занки. Он ходил за кулисы, заглядывал в фургоны, спрашивал у встречных - никто не видел Джаббера. Никто не знал, куда он запропастился. Энжин уже начал злиться - репетиция скоро, а этот придурок опять где-то шляется.

Он отодвинул полог палатки и замер.

Джаббер стоял на четвереньках. Голова его была склонена, дреды свисали до самого пола. На его спине лежали ноги Занки - одна босая, с бледными пальцами, вторая в тяжёлом, громоздком гипсе. Сам Занка сидел в кресле, откинувшись на спинку, и читал книгу. Спокойно, сосредоточенно, будто ничего необычного не происходило.

Энжин смотрел. Секунду. Другую. Третью.

Потом уголки его губ дрогнули, и он, не сдерживаясь больше, тихо засмеялся. Занка поднял голову. Джаббер даже не обернулся - только уши его пошли красными пятнами.

- Что? - спросил он, не поднимая лица.

- Ничего, - ответил Энжин, вытирая выступившие слёзы. - Ничего, продолжай. Я просто... мимо проходил.

Он ушёл, тихо смеясь уже в кулак. А Джаббер так и остался стоять на четвереньках, слушая, как сверху, с кресла, Занка переворачивает страницу.

- Не шевелись, - сказал Занка.

- И не думал, - буркнул Джаббер.

Занка лежал на спине, раскинув руки, и чувствовал, как солнце проникает сквозь толщу воды тёплыми, золотыми полосами, ложится на грудь, на живот, на хвост. Он прикрыл глаза. Здесь, на мелководье, вода прогревалась особенно хорошо - можно было лежать часами, ни о чём не думая, слушая только далёкий шум прибоя и собственное дыхание. Жабры мерно открывались и закрывались, прогоняя тёплую, пахнущую солью и йодом воду. Хорошо. Спокойно. Никаких забот, никаких тревог.

Джаббер наблюдал за ним уже очень давно.

Он прятался за выступом скалы - тёмный, массивный, почти невидимый в тени. Его хвост, покрытый старыми шрамами, лежал на песке неподвижно, только плавники чуть подрагивали, когда течение усиливалось. Он смотрел на Занку - на его светлые волосы, разметавшиеся по песку, на бледную кожу, на то, как мерно поднимается и опускается грудь, - и не двигался с места. Он никогда не подплывал близко. Только смотрел. Издалека. Из укрытия. Запоминал каждую чёрточку, каждое движение, каждую тень, пробегающую по лицу, когда Занке было особенно хорошо.

Но сегодня всё было иначе. Сегодня Занка лежал совсем близко к краю скал, там, где водоросли росли особенно густо, и Джаббер, выглянув из своего укрытия, вдруг понял: вот он, шанс. Лучший из всех, что у него были.

Он оттолкнулся хвостом и поплыл. Медленно, очень медленно, стараясь не создавать лишних колебаний. Вода расступалась перед ним беззвучно, и только лёгкое давление, которое всегда сопровождало движение крупного хищника, катилось впереди него, как невидимая волна. В зубах он держал рыбу - свежую, серебристую, которую поймал специально для этого случая. Он выслеживал её почти час, загнал на мелководье и схватил у самого дна, раздробив челюстями хребет. Теперь она висела в его зубах безвольной тушкой, и Джаббер надеялся, что этого хватит. Что это понравится. Что Занка посмотрит на него с интересом, может быть, даже с благодарностью.

Он подплыл почти вплотную и завис над Занкой, заслонив собой солнце.

Тень упала на лицо.

Занка почувствовал её сразу - тепло исчезло, сменилось прохладой, и он нехотя, медленно, всё ещё не желая расставаться с дремотой, приоткрыл глаза.

Прямо над ним, заслоняя свет, висело чужое лицо. Тёмно-розовые глаза с вертикальными зрачками смотрели прямо на него - изучающе, выжидающе, с каким-то странным, почти детским напряжением. В зубах незнакомец держал рыбу. Крупную. Серебристую. Уже дохлую.

Секунду они просто смотрели друг на друга.

Занка - снизу вверх, с приоткрытым ртом и расширенными зрачками. Джаббер - сверху вниз, с рыбой в зубах и замершим, почти умоляющим выражением в глазах.

А потом Занка рванул в сторону.

Он оттолкнулся хвостом с такой силой, что песок взметнулся густым, мутным облаком, закружился в воде, застилая всё вокруг серой пеленой. Занка отплыл на несколько метров, развернулся и замер, вжавшись в водоросли. Его плавники встали дыбом, жабры трепетали, прогоняя воду с бешеной скоростью, а глаза - широко распахнутые, дикие - смотрели на Джаббера с такой смесью возмущения, испуга и оскорблённого достоинства, что, будь Занка земной кошкой, он бы сейчас стоял, выгнув спину и распушив хвост до размеров собственного тела.

Джаббер так и остался висеть в воде. Рыба всё ещё торчала у него в зубах, хвост её безвольно свисал. Он смотрел на Занку - на его вздыбленные плавники, на оскаленные зубы, на хвост, который нервно хлестал по воде, поднимая новые облака песка, - и медленно, очень медленно осознавал, что подарок не оценили. Вообще. Совсем. Ну вот прям никак!

Он разжал челюсти, позволил рыбе упасть на песок. Посмотрел на неё. Потом на Занку. Занка не двинулся с места - только плавники его чуть опустились, но взгляд остался таким же колючим, настороженным, готовым в любой момент снова сорваться в бегство.

Джаббер вздохнул. Пустил струйку пузырей из жаберных щелей, наклонился, подхватил рыбу с песка и, не глядя больше на Занку, уплыл в тень скал - медленно, тяжело, с той особой обречённой грацией, будто ему только что указали на дверь. Рыбу он съел сам. За раз. Даже костей не оставил.

В следующий раз он действовал иначе.

Он не подкрадывался. Не прятался за скалами. Он появлялся на горизонте заранее - тёмный силуэт в золотистой от солнца воде, - и плыл медленно, очень медленно, давая Занке время заметить его, привыкнуть к его присутствию, понять, что он не нападает. В зубах у него снова что-то было - на этот раз не рыба, а что-то яркое, розовое, ветвистое. Коралл.

Занка, завидев его издалека, демонстративно закатил глаза. Это было почти театрально - он поднял взгляд к поверхности, где солнце играло бликами, и медленно, очень медленно, с выражением глубочайшего, вселенского страдания на лице, закатил зрачки так, что их почти не стало видно за веками. Потом опустил взгляд обратно, скрестил руки на груди и отвернулся, всем своим видом показывая: «Опять ты».

Джаббер сделал вид, что не заметил.

Он подплыл ближе, остановился на безопасном расстоянии - таком, с которого Занка не сбегал, - и осторожно, почти благоговейно, положил коралл на песок. Розовый, ветвистый, с острыми краями, он был действительно красив - из тех, что растут только на большой глубине, куда солнечный свет почти не доходит. Джаббер потратил полдня, чтобы найти его.

Занка скосил взгляд на дар. Задержался на нём ровно на секунду. И отвернулся обратно, всем своим видом показывая, что кораллы его не интересуют.

Джаббер уплыл. Коралл остался лежать на песке. Через час течение унесло его.

===

Он принёс чёрный жемчуг. Крупный, тяжёлый, с глубоким, маслянистым блеском - такие попадаются, может, раз в несколько лет, и за ними охотятся все, кто знает им цену. Джаббер нашёл его в старой раковине на глубине, куда боялись заплывать даже самые отчаянные хищники, и бережно, не повредив, доставил на мелководье.

Занка глянул. Жемчуг был красивым - он не мог этого не признать, даже про себя. Но он глянул ровно на секунду, не больше, и отвернулся с тем же выражением вежливой скуки, с каким смотрят на надоевшую, сто раз виденную вещь.

Джаббер сглотнул. Жемчуг он оставил на песке - просто потому, что не знал, куда его теперь девать. Через несколько дней его нашёл кто-то другой, и Занка, проплывая мимо, заметил, что подарка больше нет, но ничего не сказал.

===

Джаббер приносил людские диковины. Обломок зеркала в ржавой оправе - мутный, в трещинах, но ещё способный отражать свет. Медную монету с истёртым профилем. Странную штуковину из стекла и металла, назначения которой он сам не понимал, но которая блестела на солнце особенно красиво.

Занка смотрел на всё это с одинаковым, ровным безразличием. Не отворачивался демонстративно - просто скользил взглядом и терял интерес, как теряют интерес к камню на дне или к проплывающей мимо медузе. Это было даже хуже, чем отказ. Это было полное, абсолютное отсутствие какой-либо реакции.

Джаббер начинал думать, что ничего не выйдет. Что он может притащить сюда все сокровища моря, все затонувшие корабли со всеми их богатствами, - и Занка даже бровью не поведёт. Но он продолжал. Просто потому, это уже было похоже на вызов.

Он принёс синие серьги.

Он нашёл их на старом, полуразрушенном пирсе, куда его вынесло течением после шторма. Они лежали среди обломков дерева и ржавых гвоздей - две длинные шёлковые нити небесно-синего цвета, с маленькими металлическими колечками на концах. Вода не испортила их. Шёлк остался мягким, ярким, и когда Джаббер подцепил их ногтем, они качнулись в воде, как две живые струйки света.

Он поплыл к Занке. Как обычно - медленно, давая себя заметить издалека. Вода была спокойной, солнце стояло высоко, и синие нити в его руках блестели, переливались, отбрасывали на песок дрожащие голубые тени.

Занка, как обычно, закатил глаза. Потом лениво, без всякого интереса, скосил взгляд на то, что Джаббер держал в руках.

И отвернулся.

Джаббер замер. Внутри у него что-то оборвалось - глухо, тяжело, как лопается старая, натянутая до предела верёвка. Он уже собирался разжать ладонь, позволить серьгам упасть на песок и уплыть обратно в свою тень за скалами, когда Занка вдруг замер. Его спина напряглась. Плавники чуть приподнялись. И он медленно, очень медленно, будто против своей воли, повернул голову обратно.

Он смотрел на серьги.

Не так, как смотрел на кораллы - мельком, без интереса. Не так, как на жемчуг - с вежливой скукой. Он смотрел на них по-настоящему. Его зрачки расширились, жабры дрогнули, и он подплыл ближе - сам, впервые за всё время, без страха, без раздражения, без этого своего вечного, колючего превосходства. Он подплыл ближе и протянул руку.

Пальцы его - бледные, с тонкими перепонками - коснулись синего шёлка. Подцепили серьги. Поднесли к лицу. Он повертел их так и эдак, разглядывая каждую нить, каждое колечко, каждый отблеск света на влажной ткани. В глазах его мелькнуло что-то, чего Джаббер никогда раньше не видел. Интерес...?

А потом Занка фыркнул. Коротко, резко, пустив струйку пузырей из жаберных щелей. И, не глядя на Джаббера, сжал серьги в кулаке и уплыл - быстро, в толщу водорослей, оставляя за собой только взбаламученный песок и лёгкий, едва уловимый запах удовольствия.

Джаббер остался висеть в воде. Он смотрел вслед Занке, и его хвост медленно, сам по себе, качался из стороны в сторону. Как у довольной собаки.

===

Через несколько дней он увидел их снова.

Занка лежал на своём обычном месте, среди водорослей, подставляя солнцу грудь и живот. Вода была спокойной, прозрачной, и Джаббер, выглянув из своего укрытия за скалами, сразу заметил - что-то изменилось. Что-то появилось там, где раньше было пусто.

В ушах Занки, проколотых тонкими костяными иглами, висели синие серьги. Длинные шёлковые нити спускались почти до плеч, колыхались в такт дыханию, ловили солнечный свет и отбрасывали на бледную кожу голубые, дрожащие блики. Занка лежал с закрытыми глазами, и на губах его - впервые за всё время, что Джаббер за ним наблюдал, - играла лёгкая, едва заметная улыбка.

Джаббер смотрел. Смотрел долго. И его собственные губы медленно, сами собой, растянулись в широкую, счастливую, совершенно дурацкую улыбку, обнажавшую острые зубы.