Сцена жила своей жизнью - где-то гремела музыка, зрители аплодировали, хлыст Нельде резал воздух, а Рию металась между костюмами с иголкой в зубах. Но здесь, в узком проходе между старыми декорациями, было совсем другое пространство. Темное, пыльное, пропитанное запахом старого дерева, давно не стиранной ткани и чужой злости.

- Ты вообще слушаешь, что я тебе говорю? - Занка вцепился в локоть Джаббера, и пальцы его дрожали от того, что внутри всё кипело и не находило выхода.

- Слушаю, - Джаббер отвёл взгляд, лениво, демонстративно. - И даже отвечаю: отвали.

- Не отвалю! Ты в прошлый раз...

- Да было, было. И что?

- То, что из-за тебя...

Они не заметили, как подошёл Энжин. Просто втиснулся между ними, раздвинул плечами, и голос его прозвучал тихо, но так, что оба замерли.

- Да хватит уже, - сказал он, глядя то на одного, то на другого. В голосе его была некая усталость. - Занка, твой выход через пять минут. Иди на позицию.

Занка замер. Выдохнул - шумно, сквозь зубы. Хмурился так сильно, что брови почти сошлись у переносицы. Глянул на Джаббера в последний раз - взгляд был тяжёлым, колючим, полным того, что не выскажешь за секунду. Развернулся и пошёл, поправляя на ходу костюм, одёргивая рукава.

Джаббер остался стоять на месте. Сплюнул в сторону. Чертыхнулся. И пошёл в другую сторону, желая побыть с мыслями наедине.

===

Занка стоял наверху.

Платформа была маленькой, тесной - ровно столько, чтобы поместился один человек. Под ногами металлическая решётка, под ней - чёрная пустота и далёкие, размытые огни манежа. Отсюда, сверху, всё выглядело иначе: люди внизу казались муравьями, свет софитов - слишком ярким, а музыка - приглушённой, будто доносилась из-под воды.

Он взялся за первую трапецию. Руки привычно обхватили холодный металл - пальцы сомкнулись на нём с той уверенностью, которая приходила только после сотен повторений. В груди колотилось сердце. Слишком сильно. Слишком громко. Он заставил себя дышать ровно, как учил Бундус: вдох - пауза - выдох. Но сегодня не помогало. Мысли лезли, как тараканы, и одна из них была острее других, царапала изнутри, не давала сосредоточиться.

- Дорогие гости, - разнёсся над манежем голос ведущего, сладкий, как патока, - для вас сейчас будет выступать наш прекрасный и неповторимый Занка!

Аплодисменты взорвались снизу, как стая перепуганных птиц. Занка шагнул в пустоту.

Он летал под самым куполом, и каждый раз, когда он это делал, мир переставал существовать. Были только руки, перекладина, мышцы, которые помнили каждое движение, и тишина, которая наступала между взмахами.

Всё было как обычно - он оттолкнулся, перелетел, перехватил. Но мысли были не здесь. Где-то там, внизу, в темноте за кулисами, остался Джаббер с его кривой усмешкой и словами, которые застряли под кожей и не выходили.

Он потянулся к следующей перекладине. Слишком поздно. Пальцы скользнули по металлу - и не нашли опоры.

Воздух засвистел в ушах. Костюм затрепетал на теле, как флаг на ветру. Земля рванула навстречу - быстро, слишком быстро. Он не успел даже испугаться. Только где-то на грани сознания мелькнула мысль: как же глупо.

Музыку разрезал короткий, тихий крик - больше похожий на всхлип. А потом - глухой, мокрый удар. Опилки взметнулись в воздух и медленно осели, как снег.

Зрители ахнули. Один звук, сотканный из сотен голосов, прокатился по залу и замер.

Пластинка, игравшая мелодию, заскрежетала и остановилась. Тишина стала полной.

Джаббер услышал этот звук даже сквозь стены.

Он бежал, не помня себя, расталкивая зрителей, перепрыгивая через канаты, ограждения, через чужие ноги и протянутые руки. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. В голове билась одна мысль, как заевшая пластинка: это я виноват. Это я. Это я

Он прорвался на сцену, когда там уже были другие - артисты, медики, кто-то из грузчиков. Занка лежал на спине, вжавшись в опилки, и его лицо было белым, как мел. Он держался за ногу - и даже в полумраке было видно, что она сломана. Вывернута под неестественным углом, распухшая, страшная. Костюм порвался на колене, и сквозь ткань проступала кровь - не много, но достаточно, чтобы у Джаббера подкосились ноги.

Он упал на колени рядом, потянулся к Занке, но Корвус только глянув намекнул, «Не мешай». Но Джаббер просто не мог бросить Ниджику в таком состоянии.

- Эй, - голос его сорвался, стал чужим, хриплым. - Эй, смотри на меня.

Занка открыл глаза. Мутные, непонимающие, они блуждали где-то в потолке, пока не нашли лицо Джаббера. Губы его шевельнулись, но звука не было - только беззвучное, почти детское: «больно».

- Молчи, - сказал Джаббер. - Молчи, ладно? Всё будет хорошо.

Он сам не верил в то, что говорил. В голове всё билось и билось: это я. Это я виноват. Это из-за меня он не удержался. Это я. Я. Я.

Рядом кто-то кричал, цирковой врач суетился рядом. Кто-то принёс носилки. Джаббер оттеснили в сторону. Занка тихо проскулил, когда его переложили на носился.

Артист смотрел на Занку - на его бледное лицо, на закрытые глаза, на то, как грудь едва заметно вздымается, и благодарил всех богов, которых не знал, за что, что он тот остался жив.

После того случая Занка не выступал.

Цирк жил своей привычной жизнью - каждый вечер гремела музыка, зрители аплодировали, хищники Энжина рычали на команды, а Делман поднимал свои тяжести под одобрительные крики толпы. Занка сидел за кулисами, в самом дальнем углу, где до него долетали только обрывки этого шума. Перед ним на маленьком столике были разложены карты. Пасьянс не сходился уже в третий раз, но он всё равно перекладывал их, механически, почти не глядя.

Рядом со стулом прислонён костыль - старый, потёртый, с резиновым наконечником, который уже стёрся почти до дыр. На ноге подобие гипса: тогда, в девяностых, ещё не было таких лёгких материалов, и повязка была громоздкой, неудобной, она давила, натирала, мешала спать. Занка косился на неё с тихой, привычной ненавистью.

Джаббер ворвался за кулисы. Весь потный, с раскрасневшимся лицом. Он только что отыграл свой номер - шпаги, стёкла, дикие улыбки под восторженные крики. Сейчас он улыбался во все зубы, и эта улыбка была такой же безумной, как на манеже, но совсем другой - живой, настоящей.

Он сразу подступил к Занке, присел на корточки рядом со столом, заглянул в лицо снизу вверх.

- Ну как ты тут? - спросил он, и голос его был громким, бодрым. - Скучаешь небось, а?

Занка медленно положил карту на стол. Перевёл взгляд на Джаббера.

- Да, скучаю, - сказал он ровно. - Отнеси меня в палатку.

Джаббер моргнул.

Не проводи. А отнеси.

Тишина повисла на секунду. Джаббер смотрел на Занку, переваривая. Потом улыбнулся - ещё шире, ещё ярче, и в глазах его загорелись бесовские огоньки.

- Ну, хватайся, - сказал он, вставая во весь рост.

Он отставил костыль в сторону, отодвинул стул вместе с Занкой от стола. Наклонился, и Занка обхватил его за шею - неловко, одной рукой. Джаббер подхватил его под спину и под колени, прижал к груди. Потом подхватил костыль - сунул под мышку, пристроил как-то криво, но так, чтобы не мешал.

Он нёс его через весь цирк, мимо сцены, мимо фургонов, мимо зрителей, которые уже расходились после представления. Ноги его слегка подкашивались - он только что ходил по битому стеклу, и ступни саднило, и под пятками, наверное, были мелкие порезы. Но он не говорил ни слова. Занке сейчас было явно хуже.

Путь до палатки был недолгим. Внутри уже подготовили мягкое спальное место - дополнительные матрасы, подушки, пледы, чтобы травмированная нога была в тепле и покое. Но Занка, когда Джаббер занёс его внутрь, покачал головой.

- Сажай в кресло, - сказал он.

- Тебе вообще-то прописали постельный режим, - возразил Джаббер.

- Джаббер.

- Понял.

Он усадил Занку в старое продавленное кресло, пододвинул поближе костыль - на тот случай, если Занке вдруг вздумается встать. Занка не вздумал. Он откинулся на спинку и посмотрел на Джаббера.

- Принеси мне воды.

Джаббер принёс.

- Принеси мне книгу.

- У тебя же книга под рукой, - заметил Джаббер, глядя на томик, который лежал рядом с подлокотником.

- Другую.

Джаббер принёс другую.

- Принеси мне...

Джаббер не отказывал ни в чём. Носил воду, книги, плед, подушку, какую-то еду, которую Занка в итоге есть не стал, и даже пульт от маленького чёрно-белого телевизора, который стоял в углу и почти не работал. Он был сегодня мальчиком на побегушках. Он выполнял всё молча.

- У меня ноги затекли, - сказал Занка через какое-то время.

Энжин обыскал полцирка, прежде чем ему пришло в голову заглянуть в палатку Занки. Он ходил за кулисы, заглядывал в фургоны, спрашивал у встречных - никто не видел Джаббера. Никто не знал, куда он запропастился. Энжин уже начал злиться - репетиция скоро, а этот придурок опять где-то шляется.

Он отодвинул полог палатки и замер.

Джаббер стоял на четвереньках. Голова его была склонена, дреды свисали до самого пола. На его спине лежали ноги Занки - одна босая, с бледными пальцами, вторая в тяжёлом, громоздком гипсе. Сам Занка сидел в кресле, откинувшись на спинку, и читал книгу. Спокойно, сосредоточенно, будто ничего необычного не происходило.

Энжин смотрел. Секунду. Другую. Третью.

Потом уголки его губ дрогнули, и он, не сдерживаясь больше, тихо засмеялся. Занка поднял голову. Джаббер даже не обернулся - только уши его пошли красными пятнами.

- Что? - спросил он, не поднимая лица.

- Ничего, - ответил Энжин, вытирая выступившие слёзы. - Ничего, продолжай. Я просто... мимо проходил.

Он ушёл, тихо смеясь уже в кулак. А Джаббер так и остался стоять на четвереньках, слушая, как сверху, с кресла, Занка переворачивает страницу.

- Не шевелись, - сказал Занка.

- И не думал, - буркнул Джаббер.

Занка лежал на спине, раскинув руки, и чувствовал, как солнце проникает сквозь толщу воды тёплыми, золотыми полосами, ложится на грудь, на живот, на хвост. Он прикрыл глаза. Здесь, на мелководье, вода прогревалась особенно хорошо - можно было лежать часами, ни о чём не думая, слушая только далёкий шум прибоя и собственное дыхание. Жабры мерно открывались и закрывались, прогоняя тёплую, пахнущую солью и йодом воду. Хорошо. Спокойно. Никаких забот, никаких тревог.

Джаббер наблюдал за ним уже очень давно.

Он прятался за выступом скалы - тёмный, массивный, почти невидимый в тени. Его хвост, покрытый старыми шрамами, лежал на песке неподвижно, только плавники чуть подрагивали, когда течение усиливалось. Он смотрел на Занку - на его светлые волосы, разметавшиеся по песку, на бледную кожу, на то, как мерно поднимается и опускается грудь, - и не двигался с места. Он никогда не подплывал близко. Только смотрел. Издалека. Из укрытия. Запоминал каждую чёрточку, каждое движение, каждую тень, пробегающую по лицу, когда Занке было особенно хорошо.

Но сегодня всё было иначе. Сегодня Занка лежал совсем близко к краю скал, там, где водоросли росли особенно густо, и Джаббер, выглянув из своего укрытия, вдруг понял: вот он, шанс. Лучший из всех, что у него были.

Он оттолкнулся хвостом и поплыл. Медленно, очень медленно, стараясь не создавать лишних колебаний. Вода расступалась перед ним беззвучно, и только лёгкое давление, которое всегда сопровождало движение крупного хищника, катилось впереди него, как невидимая волна. В зубах он держал рыбу - свежую, серебристую, которую поймал специально для этого случая. Он выслеживал её почти час, загнал на мелководье и схватил у самого дна, раздробив челюстями хребет. Теперь она висела в его зубах безвольной тушкой, и Джаббер надеялся, что этого хватит. Что это понравится. Что Занка посмотрит на него с интересом, может быть, даже с благодарностью.

Он подплыл почти вплотную и завис над Занкой, заслонив собой солнце.

Тень упала на лицо.

Занка почувствовал её сразу - тепло исчезло, сменилось прохладой, и он нехотя, медленно, всё ещё не желая расставаться с дремотой, приоткрыл глаза.

Прямо над ним, заслоняя свет, висело чужое лицо. Тёмно-розовые глаза с вертикальными зрачками смотрели прямо на него - изучающе, выжидающе, с каким-то странным, почти детским напряжением. В зубах незнакомец держал рыбу. Крупную. Серебристую. Уже дохлую.

Секунду они просто смотрели друг на друга.

Занка - снизу вверх, с приоткрытым ртом и расширенными зрачками. Джаббер - сверху вниз, с рыбой в зубах и замершим, почти умоляющим выражением в глазах.

А потом Занка рванул в сторону.

Он оттолкнулся хвостом с такой силой, что песок взметнулся густым, мутным облаком, закружился в воде, застилая всё вокруг серой пеленой. Занка отплыл на несколько метров, развернулся и замер, вжавшись в водоросли. Его плавники встали дыбом, жабры трепетали, прогоняя воду с бешеной скоростью, а глаза - широко распахнутые, дикие - смотрели на Джаббера с такой смесью возмущения, испуга и оскорблённого достоинства, что, будь Занка земной кошкой, он бы сейчас стоял, выгнув спину и распушив хвост до размеров собственного тела.

Джаббер так и остался висеть в воде. Рыба всё ещё торчала у него в зубах, хвост её безвольно свисал. Он смотрел на Занку - на его вздыбленные плавники, на оскаленные зубы, на хвост, который нервно хлестал по воде, поднимая новые облака песка, - и медленно, очень медленно осознавал, что подарок не оценили. Вообще. Совсем. Ну вот прям никак!

Он разжал челюсти, позволил рыбе упасть на песок. Посмотрел на неё. Потом на Занку. Занка не двинулся с места - только плавники его чуть опустились, но взгляд остался таким же колючим, настороженным, готовым в любой момент снова сорваться в бегство.

Джаббер вздохнул. Пустил струйку пузырей из жаберных щелей, наклонился, подхватил рыбу с песка и, не глядя больше на Занку, уплыл в тень скал - медленно, тяжело, с той особой обречённой грацией, будто ему только что указали на дверь. Рыбу он съел сам. За раз. Даже костей не оставил.

В следующий раз он действовал иначе.

Он не подкрадывался. Не прятался за скалами. Он появлялся на горизонте заранее - тёмный силуэт в золотистой от солнца воде, - и плыл медленно, очень медленно, давая Занке время заметить его, привыкнуть к его присутствию, понять, что он не нападает. В зубах у него снова что-то было - на этот раз не рыба, а что-то яркое, розовое, ветвистое. Коралл.

Занка, завидев его издалека, демонстративно закатил глаза. Это было почти театрально - он поднял взгляд к поверхности, где солнце играло бликами, и медленно, очень медленно, с выражением глубочайшего, вселенского страдания на лице, закатил зрачки так, что их почти не стало видно за веками. Потом опустил взгляд обратно, скрестил руки на груди и отвернулся, всем своим видом показывая: «Опять ты».

Джаббер сделал вид, что не заметил.

Он подплыл ближе, остановился на безопасном расстоянии - таком, с которого Занка не сбегал, - и осторожно, почти благоговейно, положил коралл на песок. Розовый, ветвистый, с острыми краями, он был действительно красив - из тех, что растут только на большой глубине, куда солнечный свет почти не доходит. Джаббер потратил полдня, чтобы найти его.

Занка скосил взгляд на дар. Задержался на нём ровно на секунду. И отвернулся обратно, всем своим видом показывая, что кораллы его не интересуют.

Джаббер уплыл. Коралл остался лежать на песке. Через час течение унесло его.

===

Он принёс чёрный жемчуг. Крупный, тяжёлый, с глубоким, маслянистым блеском - такие попадаются, может, раз в несколько лет, и за ними охотятся все, кто знает им цену. Джаббер нашёл его в старой раковине на глубине, куда боялись заплывать даже самые отчаянные хищники, и бережно, не повредив, доставил на мелководье.

Занка глянул. Жемчуг был красивым - он не мог этого не признать, даже про себя. Но он глянул ровно на секунду, не больше, и отвернулся с тем же выражением вежливой скуки, с каким смотрят на надоевшую, сто раз виденную вещь.

Джаббер сглотнул. Жемчуг он оставил на песке - просто потому, что не знал, куда его теперь девать. Через несколько дней его нашёл кто-то другой, и Занка, проплывая мимо, заметил, что подарка больше нет, но ничего не сказал.

===

Джаббер приносил людские диковины. Обломок зеркала в ржавой оправе - мутный, в трещинах, но ещё способный отражать свет. Медную монету с истёртым профилем. Странную штуковину из стекла и металла, назначения которой он сам не понимал, но которая блестела на солнце особенно красиво.

Занка смотрел на всё это с одинаковым, ровным безразличием. Не отворачивался демонстративно - просто скользил взглядом и терял интерес, как теряют интерес к камню на дне или к проплывающей мимо медузе. Это было даже хуже, чем отказ. Это было полное, абсолютное отсутствие какой-либо реакции.

Джаббер начинал думать, что ничего не выйдет. Что он может притащить сюда все сокровища моря, все затонувшие корабли со всеми их богатствами, - и Занка даже бровью не поведёт. Но он продолжал. Просто потому, это уже было похоже на вызов.