Сцена жила своей жизнью - где-то гремела музыка, зрители аплодировали, хлыст Нельде резал воздух, а Рию металась между костюмами с иголкой в зубах. Но здесь, в узком проходе между старыми декорациями, было совсем другое пространство. Темное, пыльное, пропитанное запахом старого дерева, давно не стиранной ткани и чужой злости.

- Ты вообще слушаешь, что я тебе говорю? - Занка вцепился в локоть Джаббера, и пальцы его дрожали от того, что внутри всё кипело и не находило выхода.

- Слушаю, - Джаббер отвёл взгляд, лениво, демонстративно. - И даже отвечаю: отвали.

- Не отвалю! Ты в прошлый раз...

- Да было, было. И что?

- То, что из-за тебя...

Они не заметили, как подошёл Энжин. Просто втиснулся между ними, раздвинул плечами, и голос его прозвучал тихо, но так, что оба замерли.

- Да хватит уже, - сказал он, глядя то на одного, то на другого. В голосе его была некая усталость. - Занка, твой выход через пять минут. Иди на позицию.

Занка замер. Выдохнул - шумно, сквозь зубы. Хмурился так сильно, что брови почти сошлись у переносицы. Глянул на Джаббера в последний раз - взгляд был тяжёлым, колючим, полным того, что не выскажешь за секунду. Развернулся и пошёл, поправляя на ходу костюм, одёргивая рукава.

Джаббер остался стоять на месте. Сплюнул в сторону. Чертыхнулся. И пошёл в другую сторону, желая побыть с мыслями наедине.

===

Занка стоял наверху.

Платформа была маленькой, тесной - ровно столько, чтобы поместился один человек. Под ногами металлическая решётка, под ней - чёрная пустота и далёкие, размытые огни манежа. Отсюда, сверху, всё выглядело иначе: люди внизу казались муравьями, свет софитов - слишком ярким, а музыка - приглушённой, будто доносилась из-под воды.

Он взялся за первую трапецию. Руки привычно обхватили холодный металл - пальцы сомкнулись на нём с той уверенностью, которая приходила только после сотен повторений. В груди колотилось сердце. Слишком сильно. Слишком громко. Он заставил себя дышать ровно, как учил Бундус: вдох - пауза - выдох. Но сегодня не помогало. Мысли лезли, как тараканы, и одна из них была острее других, царапала изнутри, не давала сосредоточиться.

- Дорогие гости, - разнёсся над манежем голос ведущего, сладкий, как патока, - для вас сейчас будет выступать наш прекрасный и неповторимый Занка!

Аплодисменты взорвались снизу, как стая перепуганных птиц. Занка шагнул в пустоту.

Он летал под самым куполом, и каждый раз, когда он это делал, мир переставал существовать. Были только руки, перекладина, мышцы, которые помнили каждое движение, и тишина, которая наступала между взмахами.

Всё было как обычно - он оттолкнулся, перелетел, перехватил. Но мысли были не здесь. Где-то там, внизу, в темноте за кулисами, остался Джаббер с его кривой усмешкой и словами, которые застряли под кожей и не выходили.

Он потянулся к следующей перекладине. Слишком поздно. Пальцы скользнули по металлу - и не нашли опоры.

Воздух засвистел в ушах. Костюм затрепетал на теле, как флаг на ветру. Земля рванула навстречу - быстро, слишком быстро. Он не успел даже испугаться. Только где-то на грани сознания мелькнула мысль: как же глупо.

Музыку разрезал короткий, тихий крик - больше похожий на всхлип. А потом - глухой, мокрый удар. Опилки взметнулись в воздух и медленно осели, как снег.

Зрители ахнули. Один звук, сотканный из сотен голосов, прокатился по залу и замер.

Пластинка, игравшая мелодию, заскрежетала и остановилась. Тишина стала полной.

Джаббер услышал этот звук даже сквозь стены.

Он бежал, не помня себя, расталкивая зрителей, перепрыгивая через канаты, ограждения, через чужие ноги и протянутые руки. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. В голове билась одна мысль, как заевшая пластинка: это я виноват. Это я. Это я

Он прорвался на сцену, когда там уже были другие - артисты, медики, кто-то из грузчиков. Занка лежал на спине, вжавшись в опилки, и его лицо было белым, как мел. Он держался за ногу - и даже в полумраке было видно, что она сломана. Вывернута под неестественным углом, распухшая, страшная. Костюм порвался на колене, и сквозь ткань проступала кровь - не много, но достаточно, чтобы у Джаббера подкосились ноги.

Он упал на колени рядом, потянулся к Занке, но Корвус только глянув намекнул, «Не мешай». Но Джаббер просто не мог бросить Ниджику в таком состоянии.

- Эй, - голос его сорвался, стал чужим, хриплым. - Эй, смотри на меня.

Занка открыл глаза. Мутные, непонимающие, они блуждали где-то в потолке, пока не нашли лицо Джаббера. Губы его шевельнулись, но звука не было - только беззвучное, почти детское: «больно».

- Молчи, - сказал Джаббер. - Молчи, ладно? Всё будет хорошо.

Он сам не верил в то, что говорил. В голове всё билось и билось: это я. Это я виноват. Это из-за меня он не удержался. Это я. Я. Я.

Рядом кто-то кричал, цирковой врач суетился рядом. Кто-то принёс носилки. Джаббер оттеснили в сторону. Занка тихо проскулил, когда его переложили на носился.

Артист смотрел на Занку - на его бледное лицо, на закрытые глаза, на то, как грудь едва заметно вздымается, и благодарил всех богов, которых не знал, за что, что он тот остался жив.

После того случая Занка не выступал.

Цирк жил своей привычной жизнью - каждый вечер гремела музыка, зрители аплодировали, хищники Энжина рычали на команды, а Делман поднимал свои тяжести под одобрительные крики толпы. Занка сидел за кулисами, в самом дальнем углу, где до него долетали только обрывки этого шума. Перед ним на маленьком столике были разложены карты. Пасьянс не сходился уже в третий раз, но он всё равно перекладывал их, механически, почти не глядя.

Рядом со стулом прислонён костыль - старый, потёртый, с резиновым наконечником, который уже стёрся почти до дыр. На ноге подобие гипса: тогда, в девяностых, ещё не было таких лёгких материалов, и повязка была громоздкой, неудобной, она давила, натирала, мешала спать. Занка косился на неё с тихой, привычной ненавистью.

Джаббер ворвался за кулисы. Весь потный, с раскрасневшимся лицом. Он только что отыграл свой номер - шпаги, стёкла, дикие улыбки под восторженные крики. Сейчас он улыбался во все зубы, и эта улыбка была такой же безумной, как на манеже, но совсем другой - живой, настоящей.

Он сразу подступил к Занке, присел на корточки рядом со столом, заглянул в лицо снизу вверх.

- Ну как ты тут? - спросил он, и голос его был громким, бодрым. - Скучаешь небось, а?

Занка медленно положил карту на стол. Перевёл взгляд на Джаббера.

- Да, скучаю, - сказал он ровно. - Отнеси меня в палатку.

Джаббер моргнул.

Не проводи. А отнеси.

Тишина повисла на секунду. Джаббер смотрел на Занку, переваривая. Потом улыбнулся - ещё шире, ещё ярче, и в глазах его загорелись бесовские огоньки.

- Ну, хватайся, - сказал он, вставая во весь рост.

Он отставил костыль в сторону, отодвинул стул вместе с Занкой от стола. Наклонился, и Занка обхватил его за шею - неловко, одной рукой. Джаббер подхватил его под спину и под колени, прижал к груди. Потом подхватил костыль - сунул под мышку, пристроил как-то криво, но так, чтобы не мешал.

Он нёс его через весь цирк, мимо сцены, мимо фургонов, мимо зрителей, которые уже расходились после представления. Ноги его слегка подкашивались - он только что ходил по битому стеклу, и ступни саднило, и под пятками, наверное, были мелкие порезы. Но он не говорил ни слова. Занке сейчас было явно хуже.

Путь до палатки был недолгим. Внутри уже подготовили мягкое спальное место - дополнительные матрасы, подушки, пледы, чтобы травмированная нога была в тепле и покое. Но Занка, когда Джаббер занёс его внутрь, покачал головой.

- Сажай в кресло, - сказал он.

- Тебе вообще-то прописали постельный режим, - возразил Джаббер.

- Джаббер.

- Понял.

Он усадил Занку в старое продавленное кресло, пододвинул поближе костыль - на тот случай, если Занке вдруг вздумается встать. Занка не вздумал. Он откинулся на спинку и посмотрел на Джаббера.

- Принеси мне воды.

Джаббер принёс.

- Принеси мне книгу.

- У тебя же книга под рукой, - заметил Джаббер, глядя на томик, который лежал рядом с подлокотником.

- Другую.

Джаббер принёс другую.

- Принеси мне...

Джаббер не отказывал ни в чём. Носил воду, книги, плед, подушку, какую-то еду, которую Занка в итоге есть не стал, и даже пульт от маленького чёрно-белого телевизора, который стоял в углу и почти не работал. Он был сегодня мальчиком на побегушках. Он выполнял всё молча.

- У меня ноги затекли, - сказал Занка через какое-то время.

Энжин обыскал полцирка, прежде чем ему пришло в голову заглянуть в палатку Занки. Он ходил за кулисы, заглядывал в фургоны, спрашивал у встречных - никто не видел Джаббера. Никто не знал, куда он запропастился. Энжин уже начал злиться - репетиция скоро, а этот придурок опять где-то шляется.

Он отодвинул полог палатки и замер.

Джаббер стоял на четвереньках. Голова его была склонена, дреды свисали до самого пола. На его спине лежали ноги Занки - одна босая, с бледными пальцами, вторая в тяжёлом, громоздком гипсе. Сам Занка сидел в кресле, откинувшись на спинку, и читал книгу. Спокойно, сосредоточенно, будто ничего необычного не происходило.

Энжин смотрел. Секунду. Другую. Третью.

Потом уголки его губ дрогнули, и он, не сдерживаясь больше, тихо засмеялся. Занка поднял голову. Джаббер даже не обернулся - только уши его пошли красными пятнами.

- Что? - спросил он, не поднимая лица.

- Ничего, - ответил Энжин, вытирая выступившие слёзы. - Ничего, продолжай. Я просто... мимо проходил.

Он ушёл, тихо смеясь уже в кулак. А Джаббер так и остался стоять на четвереньках, слушая, как сверху, с кресла, Занка переворачивает страницу.

- Не шевелись, - сказал Занка.

- И не думал, - буркнул Джаббер.