Конец девяностых. Время, когда первые неоновые вывески только начинали подсвечивать унылые улицы спальных районов, а люди всё ещё слушали кассеты, перематывая их карандашом, когда плёнка вылетала из магнитофона. По телевизору крутили клипы, которые никто не понимал до конца, а в круглосуточных магазинах у шоссе продавались журналы с гороскопами и кроссвордами, которые разгадывали в мотелях под утро.

В это время по просёлочным дорогам, между городами, которые были похожи друг на друга, как братья-близнецы, кочевал бродячий цирк. Фургоны, пропахшие бензином и сыростью, тащились за старым грузовиком, и их колёса оставляли глубокие следы в гравии. Они никогда не стояли на месте дольше недели - ровно столько, чтобы успеть развернуть шапито, дать несколько представлений, собрать выручку и снова двинуться в путь, пока местные жители не перестали говорить о них.

Запах опилок смешивался с запахом дешёвого табака и попкорна, который продавали в бумажных кульках. Дети бежали за фургонами, когда те въезжали в город, и взрослые не могли их остановить. В воздухе висело что-то особенное - предвкушение чуда, которое длилось ровно до тех пор, пока не гас свет и не складывали стулья.

А потом труппа исчезала. Утром на пустыре оставались только примятая трава, окурки да пара потерянных монет. И никто не мог точно сказать, были они здесь на самом деле или всё это приснилось.

Труппа «Бродячие»

Занка - воздушный акробат

Он выходит под купол без страховки. Бундус потом орет на него за кулисами, но Занка лишь отмахивается. В полёте он красив и холоден, его взгляд пуст, будто он делает всё на автомате, уже сотни раз. Только когда спускается, можно заметить, как дрожат его руки. Но он не боиться высоты.

Костюм: чёрный с голубым.

Джаббер - глотатель ножей, шок-артист

Он улыбается всегда. Даже когда лезвие режет горло изнутри, даже когда стёкла впиваются в ступни. Ему нравится шок в глазах зрителей, их отвращение, их страх - это его кайф. За кулисами он хохочет громче всех, будто минуту назад не играл со смертью. Зрители не знают, что под конец выступления ему иногда реально больно.

Костюм: чёрный с фиолетовым или красным.

Энжин - укротитель

На манеж выходит с хлыстом и табуреткой - громкий, радостный, будто вышел не к хищникам, а к щенкам. Хлыст он никогда не использует по назначению, только как палочку дирижёра. Звери слушаются его, потому что он с ними по-доброму. По вечерам садится у клеток и болтает с ними, как со старыми друзьями.

Костюм: чёрный с жёлтым.

Тамзи - белый пьеро, клоун, который никогда не смешит

Его пантомимы - о несчастной любви. Зрители не всегда понимают посыл, но каждая история заканчивается смертью. Иногда Тамзи поднимает взгляд на публику - и люди вздрагивают. В его глазах нет ничего. Абсолютная пустота. Холод. После выступления он иногда не снимает грим - будто забывает о его существовании.

Костюм: чёрно-белый.

Рию - костюмерша и стилист

Она тащит за собой огромные чемоданы - пайетки, стразы, банки с лаком. Через её руки проходит вся труппа, и так вышло, что она знает почти все секреты.

Делмон - силач

Поднимает штанги и любые тяжести. На арене улыбается во весь рот. Со стороны кажется грубым здоровяком, но за кулисами он добрый и шумный. Часто его успокаивает Тамзи - просто кладёт руку на предплечье, и Делман затихает.

Костюма у него нет: майка, пояс для тяжестей и какие-то штаны.

Корвус - директор цирка

Таинственный. Говорят, он знает всё о каждом. Спроси у любого: «Как вы познакомились с Корвусом?» - никто не даст внятного ответа. Помнят только, что однажды он появился и всё изменилось.

Костюм: тёмно-красный.

Зодил - тайный спонсор

Никогда не появляется на представлениях. Только иногда приходит в пустой цирк ночью, долго говорит с Корвусом в его вагоне, а потом труппа получает новые костюмы или оборудование. Никто не знает, что он с этого имеет.

Кутони - незаметная помощница

Её никто не замечает. Даже когда она стоит прямо на сцене. Она появляется рядом с нужным человеком в нужный момент - подать инструмент, наложить грим, убрать за животными. Не говорит ни с кем. Иногда кажется, что она вовсе не живая. Призрак цирка.

Нельде - артистка с хлыстом

Свист рассекает воздух, и пепел с сигареты сбит одним щелчком. На арене она опасна. За кулисами - девушка, которая любит читать старые романы при свете керосиновой лампы.

Костюм: фиолетовый.

Бундус - старый страховщик

Уже не выходит на манеж. Проверяет тросы, держит «люльку», когда Занка готовится к полёту. Его руки - самые надёжные в цирке. Он не говорит о прошлом, да и никто не спрашивает.

Для Занки дорога была бесконечной.

Фургон мерно покачивало на ухабах, и этот ритм - вперёд-назад, вперёд-назад - въедался в позвоночник, в виски, в самый желудок. Занка сидел, привалившись плечом к холодной стенке, и смотрел в одну точку на потолке. Глаза полуприкрыты, лицо бледное, губы сжаты в тонкую линию. Каждый толчок колёс отдавался где-то под рёбрами, и он старался дышать ровно, чтобы не стошнило прямо здесь.

Джаббер проходил мимо, прокручивая на пальце нож, и остановился. Чуть приподнял бровь, разглядывая Занку.

- Ты ж зелёный весь. Чего молчишь сидишь?

В ответ - только короткое мычание. Занка вовсе закрыл глаза, будто надеялся, что это поможет. Или что Джаббер отстанет. Ни то, ни другое не сработало.

Джаббер закатил глаза, сунул нож в чехол и пошёл дальше по фургону. Но через пару минут вернулся - и ткнул ледяной бутылкой в открытую шею Занки. Тот вздрогнул, зашипел сквозь зубы, готовый уже разразиться руганью, но холод отрезвил, и он просто взял воду, даже не глядя на Джаббера.

Джаббер повалился напротив, на тюки с костюмами, за что потом ему скорее всего прилетит от Рию, и кивнул на бутылку.

- Давай, пей.

Занка открутил крышку, сделал глоток. Потом ещё один. Вода была ледяной, она обожгла горло, но тошнота отступила чуть-чуть. Не ушла совсем, просто затаилась где-то под рёбрами, выжидая.

Джаббер наблюдал за ним с лёгким, почти ленивым любопытством. Потом оттолкнулся от тюков и пересел ближе. Плечом к плечу. Занка дёрнулся было, но Джаббер уже прижал его к себе - грубо, по-свойски, как делал иногда.

- Попытайся уснуть, - сказал он, и в голосе его была усталая, почти будничная забота.

Занка откинул голову на его плечо и закрыл глаза. От Джаббера пахло потом - долгая дорога делала своё дело, - табаком Энжина, которым, кажется, пропиталось уже всё в этом фургоне, и ещё чем-то металлическим, от ножей, наверное. И почему-то этот запах сейчас не раздражал.

- Ненавижу долгую дорогу, - прошептал он.

- Да знаю, - Джаббер вздохнул. - Хочешь, расскажу тебе че-нибудь?

Занка слегка кивнул, не открывая глаз.

Джаббер начал говорить. О чём-то совсем приземлённом. О том, как однажды чуть не отрезал себе палец. О какой-то девчонке в прошлом городе. О том, что у слонихи Энжина скоро день рождения. Голос его был низким, ровным, он перекрывал гул мотора и звон посуды в ящиках.

Занка не слушал сами истории. Он просто слушал голос. Как он течёт, как заполняет фургон, как отодвигает тошноту куда-то на задний план, делая её далёкой и почти неважной.

Фургон качало. Где-то впереди гулко урчал двигатель. Занка слушал этот привычный шум и медленно, очень медленно, проваливался в дрёму под бесконечный бубнёж Джаббера.

В гримерке было тесно, душно и пахло старой краской. Репетиция закончилась полчаса назад, но никто не расходился - кто-то чинил реквизит, кто-то перебирал костюмы, кто-то просто сидел в углу и курил в форточку.

Корвус стоял в центре, скрестив руки на груди, и его тёмно-красный пиджак поблёскивал в свете одинокой лампочки.

- Я хочу напомнить, - начал он, и голос его был ровным, спокойным, - что кто-то из вас репетирует не покладая рук, а кто-то... - он сделал паузу, - не будем тыкать пальцем, но это Джаббер, - немножко игнорирует свои репетиции и тренировки.

Джаббер, который сидел на старом сундуке, закинув ногу на ногу, и лениво крутил в пальцах нож, возмущённо вскинул голову.

- Не правда! - голос его прозвучал громче, чем, наверное, стоило. - Я тренируюсь! Каждый день! Между прочим, очень много времени уделяю своему номеру!

Рию, которая как раз поправляла стразы на чьём-то костюме, даже не подняла головы.

- Делать Занке глубокий горловой за тренировку не считается, - сказала она буднично, как о погоде.

На секунду в гримерке стало очень тихо.

Занка, который стоял у зеркала и пытался оттереть от щеки остатки грима, замер. Его лицо медленно, очень медленно начало наливаться краской - от шеи к подбородку, от подбородка к скулам, от скул к самым кончикам ушей.

Джаббер поперхнулся воздухом.

- Это... это вообще не... - начал он, но голос его сел, и он только закашлялся, пряча глаза.

Корвус прикрыл рот рукой. Плечи его дрогнули. Сквозь пальцы пробился тихий, сдавленный смешок - такой непривычный для его всегда невозмутимого лица.

- Ладно, - сказал он, когда смог говорить. - Ладно. Но, Джаббер, это не отменяет репетиций.

Джаббер уставился в пол. Занка закрыл лицо ладонями.

Рию улыбнулась своим мыслям и вернулась к стразам.

Тамзи, сидевший в углу в полном молчании, медленно нанёс белую краску на щёку и не сказал ни слова. Но в его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку.

Сцена жила своей жизнью - где-то гремела музыка, зрители аплодировали, хлыст Нельде резал воздух, а Рию металась между костюмами с иголкой в зубах. Но здесь, в узком проходе между старыми декорациями, было совсем другое пространство. Темное, пыльное, пропитанное запахом старого дерева, давно не стиранной ткани и чужой злости.

- Ты вообще слушаешь, что я тебе говорю? - Занка вцепился в локоть Джаббера, и пальцы его дрожали от того, что внутри всё кипело и не находило выхода.

- Слушаю, - Джаббер отвёл взгляд, лениво, демонстративно. - И даже отвечаю: отвали.

- Не отвалю! Ты в прошлый раз...

- Да было, было. И что?

- То, что из-за тебя...

Они не заметили, как подошёл Энжин. Просто втиснулся между ними, раздвинул плечами, и голос его прозвучал тихо, но так, что оба замерли.

- Да хватит уже, - сказал он, глядя то на одного, то на другого. В голосе его была некая усталость. - Занка, твой выход через пять минут. Иди на позицию.

Занка замер. Выдохнул - шумно, сквозь зубы. Хмурился так сильно, что брови почти сошлись у переносицы. Глянул на Джаббера в последний раз - взгляд был тяжёлым, колючим, полным того, что не выскажешь за секунду. Развернулся и пошёл, поправляя на ходу костюм, одёргивая рукава.

Джаббер остался стоять на месте. Сплюнул в сторону. Чертыхнулся. И пошёл в другую сторону, желая побыть с мыслями наедине.

===

Занка стоял наверху.

Платформа была маленькой, тесной - ровно столько, чтобы поместился один человек. Под ногами металлическая решётка, под ней - чёрная пустота и далёкие, размытые огни манежа. Отсюда, сверху, всё выглядело иначе: люди внизу казались муравьями, свет софитов - слишком ярким, а музыка - приглушённой, будто доносилась из-под воды.

Он взялся за первую трапецию. Руки привычно обхватили холодный металл - пальцы сомкнулись на нём с той уверенностью, которая приходила только после сотен повторений. В груди колотилось сердце. Слишком сильно. Слишком громко. Он заставил себя дышать ровно, как учил Бундус: вдох - пауза - выдох. Но сегодня не помогало. Мысли лезли, как тараканы, и одна из них была острее других, царапала изнутри, не давала сосредоточиться.

- Дорогие гости, - разнёсся над манежем голос ведущего, сладкий, как патока, - для вас сейчас будет выступать наш прекрасный и неповторимый Занка!

Аплодисменты взорвались снизу, как стая перепуганных птиц. Занка шагнул в пустоту.

Он летал под самым куполом, и каждый раз, когда он это делал, мир переставал существовать. Были только руки, перекладина, мышцы, которые помнили каждое движение, и тишина, которая наступала между взмахами.

Всё было как обычно - он оттолкнулся, перелетел, перехватил. Но мысли были не здесь. Где-то там, внизу, в темноте за кулисами, остался Джаббер с его кривой усмешкой и словами, которые застряли под кожей и не выходили.

Он потянулся к следующей перекладине. Слишком поздно. Пальцы скользнули по металлу - и не нашли опоры.

Воздух засвистел в ушах. Костюм затрепетал на теле, как флаг на ветру. Земля рванула навстречу - быстро, слишком быстро. Он не успел даже испугаться. Только где-то на грани сознания мелькнула мысль: как же глупо.

Музыку разрезал короткий, тихий крик - больше похожий на всхлип. А потом - глухой, мокрый удар. Опилки взметнулись в воздух и медленно осели, как снег.

Зрители ахнули. Один звук, сотканный из сотен голосов, прокатился по залу и замер.

Пластинка, игравшая мелодию, заскрежетала и остановилась. Тишина стала полной.

Джаббер услышал этот звук даже сквозь стены.

Он бежал, не помня себя, расталкивая зрителей, перепрыгивая через канаты, ограждения, через чужие ноги и протянутые руки. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. В голове билась одна мысль, как заевшая пластинка: это я виноват. Это я. Это я

Он прорвался на сцену, когда там уже были другие - артисты, медики, кто-то из грузчиков. Занка лежал на спине, вжавшись в опилки, и его лицо было белым, как мел. Он держался за ногу - и даже в полумраке было видно, что она сломана. Вывернута под неестественным углом, распухшая, страшная. Костюм порвался на колене, и сквозь ткань проступала кровь - не много, но достаточно, чтобы у Джаббера подкосились ноги.

Он упал на колени рядом, потянулся к Занке, но Корвус только глянув намекнул, «Не мешай». Но Джаббер просто не мог бросить Ниджику в таком состоянии.

- Эй, - голос его сорвался, стал чужим, хриплым. - Эй, смотри на меня.

Занка открыл глаза. Мутные, непонимающие, они блуждали где-то в потолке, пока не нашли лицо Джаббера. Губы его шевельнулись, но звука не было - только беззвучное, почти детское: «больно».

- Молчи, - сказал Джаббер. - Молчи, ладно? Всё будет хорошо.

Он сам не верил в то, что говорил. В голове всё билось и билось: это я. Это я виноват. Это из-за меня он не удержался. Это я. Я. Я.

Рядом кто-то кричал, цирковой врач суетился рядом. Кто-то принёс носилки. Джаббер оттеснили в сторону. Занка тихо проскулил, когда его переложили на носился.

Артист смотрел на Занку - на его бледное лицо, на закрытые глаза, на то, как грудь едва заметно вздымается, и благодарил всех богов, которых не знал, за что, что он тот остался жив.