Нови Сад, 9 марта 2025

Весна наступила убийственно быстро, даже не за неделю, а в четверг.

В прошлое воскресенье пошли гулять. День был серый и дымный. Не могу привыкнуть к местному грязному воздуху: когда нет ветра, он пахнет всеми отходами человеческой жизнедеятельности сразу: дымом от печей, выхлопными газами, запертыми комнатами, жареным мясом. Мы добавили свой кубометр с утра: я убирался дома и у меня под ногами загорелся пылесос. Сначала хлопнул внутри мотором, потом замолчал, потом с шипением задымил, как дымят умирающие механизмы, по ворзастающей, всё гуще и ядовитее. Я каждый раз поражаюсь, каким опасным говном окружает себя человек: однажды у меня под окнами сожгли небольшой автомобиль, какой-то гольф-класс. Я жил тогда на пятом этаже, и в квартире стало нечем дышать секунд через пятнадцать, просто пришёл снизу дым и вытеснил воздух через открытое окно. Думаю, этот ядовитый дым — отлетающая душа погибающей техники, приборов, машин, механизмов, а возможно, вообще всех вещей.

Мы погуляли немного по дымному городу а потом пошли в воеводинский музей современного искусства, там идёт выставка «Видеосфера»: два тёмных зала с видеоартом. Выставка потрясающая, редко когда удаётся уйти из музея с таким густым чувством мрачной безысходности, браво кураторам: ни одного просвета. На самом козырном месте висит огромный экран с артом Марины Абрамович, где она сидит на коленях и напротив неё стоит ослик, и вот они смотрят с осликом друг на друга, а в нижней чести экрана бегущей строкой Марина Абрамович рассказывает о своих детских травмах, как её отец избивал её мать, и как она нашла у матери в шкафу бумаги о разводе, то есть, она продолжала жить с бывшим мужем и терпеть от него побои уже будучи свободным человеком, как будто откладывала эту свободу, как мы откладываем деньги на чью-нибудь смерть или реэмиграцию в какую-нибудь другую страну. В конце фильма ослику надоедает стоять и он уходит.
Ещё была шизофренически весёлая работа, где в десятиминутный ролик смонтированы приветствия ведущих новостей — они на разных языках и с разной скоростью говорят фразу «добрый вечер» — вероятно, это начала новостных выпусков какого-то важного дня, когда кто-то умер или началась война, или распалась какая-нибудь страна, я не вдавался.

В музее современного искусства есть трогательный внутренний дворик с высохшим неработающим фонтаном, увитыми плющом кирпичными стенами и стульями с торчащим из-под дермантина поролоном, на них сидит и курит охранник, когда ему надоедает сидеть в кабинке у входа.

Вечером посмотрели, наконец, «Виды доброты», и хочу сказать, что преклоняюсь перед Лантимосом: он точно знает, где именно в человеке находится трещина, через которую сквозит мрак и ужас, вероятно, это и есть человеческая природа: быть проводником мрака и ужаса, и ничего с этим не сделать нельзя, никакой надежды на исправление ситуации нет, только вымирание, это абсолютно разрушающее, дегуманизирующее искусство, я себя рядом с такими художниками — ну как рядом, на одной планете — чувствую ванильным девственником, и после каждого фильма Лантимоса два дня болею.

А в четверг началась весна — сначала кошава выдула смог, потом прекратились утренние заморозки, и к субботе в старом городе стало людно, как было в конце лета, когда закончилась жара. Зацвёл миндаль, в лесу вылезла вторая волна подснежников (первая схлынула ещё в январе) и каких-то других первоцветов, голубеньких, не знаю названия. На набережной Дуная вчера было не протолкнуться, протестующие студенты переоделись из зимнего в разноцветные покрывала и накидки и ходили с плакатами между людей, как призраки памяти и возмездия.

Я встал в шесть утра, позанимался романом, сделал эту запись и пошёл на местный рынок за паприкой, творогом, брюссельской капустой, цукини и яйцами по 1.5 евро за десяток — пока мир вокруг погружался в зло со скоростью балканской весны.

#србиjалог

Нови Сад, 25 марта 2025

Мне приснился самый неприятный сон с начала войны: меня похитили, привезли в Москву, в родительскую квартиру, и там заперли в дальней комнате, где я жил перед тем, как от родителей съехать.

Я под домашним арестом, у меня нет ни телефона, ни документов. Я не могу ничего сделать — ни уехать, ни сбежать. Иногда я подхожу к двери и смотрю сквозь щель в коридор, и вижу, как в квартиру заходят незнакомые люди. Один раз пришли два мента в брониках и с автоматами, огромные мужики в чёрном, потом какие-то несуществующие родственники в камуфляже, вернувшиеся с фронта, и мой отец — при жизни он был против войны с первого дня — тоже среди них ходил и, судя по всему, неплохо себя чувствовал, я даже подумал во сне, как он здорово восстановился после болезни.

Я вышел на балкон, там стояли коробки с моими вещами — я их действительно там оставил, когда уехал с одним чемоданом — я вспомнил, что там внутри и что мне может пригодиться при побеге из родительской квартиры. Стал искать верёвку, чтобы спуститься с четвёртого этажа, потому что менты могли прийти снова, и даже нашёл одну, но поскольку я не умею вязать узлы (а телефона, чтобы посмотреть в ютубе, у меня нет), то ничего не смог с ней сделать, верёвка соскальзывала с каменного выступа. За окном — Беляево, зима, ночь луна, метёлки деревьев, внизу тощий слой снега. Я влип, застрял, у меня нет выхода, я не могу уехать, не могу выбраться из квартиры, и даже Анне не могу сообщить, где я и что со мной.

Потом я проснулся и снова заснул — во второй серии я снова оказался в той же комнате. Ко мне пришёл отец, здоровый и помолодевший, но почему-то голый. Я достал телескопическое удилище и начал им его бить — я раздвигал удилище и хлестал его, как хлыстом, потом сдвигал и лупил, как дубинкой.

После этой сцены я во второй раз проснулся, но не совсем: застрял между сном и не сном, и там, в этом промежутке, увидел как бы со стороны смерть отца и бабушки — они умерли, когда я уже уехал, я не простился ни с ним, ни с ней. Я увидел между ними связь, и это было очень странно, потому что они никогда не были близки, они отталкивались друг от друга, абсолютно полярные люди. Отец бабушку откровенно боялся, а она его недолюбливала и снисходительно-презрительно терпела, при этом оба они стали для меня проводниками в тьму — я понял это во сне. Но если тьма бабушки была искусством, интуицией, она умела завораживать, заколдовывать, расставлять тени и знала их силу, то тьма отца была яростью, экстазом, у него, как говорят, «падала планка», белели глаза, он любил алкоголь и не мог ему сопротивляться, я думаю, он наслаждался эффектом, когда выпивка снимает процессы торможения.
Я никогда раньше так о них не думал, и не видел, что другая пара моего детства — мать и дед — всегда были про другое: про порядок, алгоритмы, протоколы, диеты, процедуры, расписания, контроль.

Когда я осознал в этом полусне, что оба мои проводника в тень ушли, умерли, их больше нет, я заплакал. Лежал, спал — и плакал во сне. Я даже успел подумать, что если так реагирую на это осознание, значит, там есть что-то очень важное для меня, это часть моей внутренней конструкции, возможно, несущая — поэтому я и решил записать этот сон, хотя обычно такого не делаю.

Тем временем в Нови Саде погиб шестнадцатый пострадавший под обрушившимся козырьком — всё это время он был в больнице. На улице, где мы живём, находится гимназия, где этот несчастный учился, и в день его смерти улица встала, люди принесли цветы и свечи, фасад гимназии завесили простынями с лозунгами и кровавыми ладонями, ночью у стены зажигают свечи. По моим ощущениям, эта смерть приблизит развязку протестов, какой бы она ни была.

Я ещё думаю, что суть момента в следующем: человечество открыло для себя по-настоящему альтернативный источник энергии и уже который год на нём куда-то едет, этот источник энергии — смерть. Мы живём на энергии смерти. Меня эта мысль пугает и завораживает одновременно.

#србиjалог

Нови Сад, 30 марта 2025

Зашёл разговор, почему бы не уехать в Аргентину.

С одной стороны, потому что сейчас это как покупка биткоина — если не сделал раньше, сейчас уже можно не делать, наверняка нам уже и там не рады. Со мной некоторое время назад перестала общаться в соцсетях знакомая — не просто перестала, а забанила в фейсбуке. Она уехала в Аргентину давно, задолго до начала войны, вышла там замуж за богатого гаучо (я не думаю, что он на самом деле гаучо, мне просто нравится слово), и когда начался исход из России, написала мне: какие ужасные русские к нам приехали. Совершенно не вписываются в местный контекст, к тому же едут беременные, на девятом месяце, хотят здесь родить и чтобы у детей было гражданство, возмутительно. Я не поддержал и получил бан.

С другой стороны, три года назад я думал про Аргентину: ну, это билет в один конец. Улетишь — и обратно уже не приедешь, и в гости тоже не приедешь. И вот где мы теперь: прошло три года и наш билет и так оказался билетом в один конец: возможность возвращения осталась только техническая. Это само по себе довольно удивительно, хотя не могу сказать, что неожиданно.

Катались на горе с парнем из местного велочата, он живёт здесь почти три года. Спросил у него: какие планы? Он ответил, что не знает, какие планы, потому что паспорта сербы не выдают. Русы подают в консульство заявление о выходе из гражданства рф, потом подают документы на сербское гражданство, и не происходит ничего. ПМЖ после трёх лет при этом выдают исправно — с ним ты почти гражданин, но не гражданин, и шенгенские визы всё равно нужны, а паспорт пока не дали, кажется, никому из уехавших в 2022 году — по крайней мере, я не слышал ни об одном таком случае. Возможно, просто рано, но все ждут.

На этом фоне постоянно появляются слухи, что многие вернулись обратно — но и с такими случаями я лично не сталкивался. Возможно, люди возвращаются втихую, просто исчезают под шум бесконечных мартовских дождей и разливающихся рек, тонут в жизни, как кроссовки в набухшей глине на горных тропинках, и нигде больше не проявляются, не всплывают.

Многие сходятся на мысли, что сербы просто ждут, что мы выкинем дальше — вдруг мы действительно встанем на крыло и съебём в Аргентину.

У меня диагностировали базалиому — неагрессивную форму рака кожи, наследие турецкого солнца, небольшое похожее на ссадину пятнышко в центре лица, прямо на носу. Не заметить невозможно, но можно долго игнорировать — и в этом, наверное, единственная опасность этого заболевания. Лекарство продаётся в аптеке без рецепта, стоит 7 евро за пакетике, у него совершенно варварский, хотя и остроумный механизм действия: лекарство провоцирует иммунный ответ и моё тело начинает разрушать плохие клетки, в результате в середине лица у меня теперь поле боя, но так и должно быть, а cure rate достаточно высокий. Мне кажется, это в целом хорошая маргинальная тема для исследования или фикшена: болезни эмигрантов, боди-хоррор в стиле «Преступлений будущего».

Люди тем временем поделились на две категории: одни не спрашивают, другие спрашивают. Я берегу психическое здоровье окружающих и ни в зум, ни на улицу без пластыря на носу не выхожу — ну или выхожу в темноте. Мне с детства нравился роман Кобо Абэ «Чужое лицо», там герою в лицо плеснуло жидким азотом и он сделал себе маску, впоследствии получившую контроль над его личностью, очень японская история, от неё даже по-японски фонит Достоевским, и это, кстати, вообще удивительная особенность современной японской литературы. Мне и в Саяке Мурате видится инкарнация Достоевского, возможно, дело в том, что технически Достоевский после гражданской казни стал ронином, потерявшим покровительство сюзерена, но оставшимся верным служению. Ронин Михайлович Достоевский.

#србиjалог

Нови Сад, 12 апреля 2025

Пережил идеальный киберпанк-момент.

У меня с доковидного 2019 года был айфон восьмой модели — я купил его в Дубае, в Дубай-молле, во время длинной пересадки до Коломбо. Меня тогда настолько впечатлил Дубай, что я поместил туда главу OVUM: в этом самом Дубай-молле женщины в чёрном текут от бутика к бутику, как реки человеческой нефти, и их одежды напоминают Славику дым над нефтяными полями Дэйр-эз-Зора, а потом в Бурдж Халифе Славика вербует oficieré Комитета Сестёр.

В Турции через год этот айфон заблокировали, потому что там на любой ввезённый телефон нужно платить налог в размере его стоимости, и я купил другую «восьмёрку», подержанную, с уже оплаченным турецким налогом.

Меня вполне устраивала эта модель, но недавно её перестали поддерживать — мне кажется, первый эпизод седьмого сезона «Чёрного зеркала» возник из похожей ситуации — а вдобавок телефон начал расклеиваться, буквально: у него отошла передняя панель.

Две недели назад подруга привезла мне новый айфон, тоже из Дубая — она летала туда на крипто-митап, а в Сербии всё равно высокие налоги на технику.

Я выбрал 16е, самую недорогую модель (e as for economy), с тем же процессором, что и у 16pro, только без некоторых функций. Если переходить на него с восьмого, то эту разницу заметить невозможно, он всё равно будет казаться чем-то космическим.

Расплатился я с подругой, разумеется, тоже криптой.

И сразу сделал то, что давно нужно было сделать (но я откладывал до подобного случая) — переключил в аппсторе страну, перестал быть для Apple резидентом рф, и получил доступ ко всем заблокированным после начала войны приложениям, в том числе к стримингу Apple music.

Я пользовался этим стримингом до ковида, потом перешёл на спотифай, а когда и то, и другое от рф-людей отключили, стал слушать музыку на ютубе.

Я совершенно забыл за это время про Apple music, а сейчас, когда зашёл туда, обнаружил там свой плейлист, небольшой, всего на три часа — из 2018 и 2019 годов.

Я был тогда сильно влюблён — потом оказалось, что это было самое деструктивное время в моей жизни, а тогда я, конечно же, об этом не думал, просто всё время летал, как на приходе, на эмоциональных качелях. И этот плейлист — он весь оттуда. И он на меня произвёл очень мощный эффект.

Я не просто вспомнил все свои чувства из того времени. Я их заново пережил, как будто они тоже были заперты внутри облачного сервиса. Но при этом я не соотносил эти чувства с конкретным человеком, этот плейлист был связан только со мной, всё, что я тогда испытывал за несколько лет полностью освободилось от любых элементов не-меня, это был чистый эмоциональный стрим, без сюжетного контента.

Я мог совместить его с чем угодно — с прогулкой, с работой, с зарядкой. Он перекрашивал происходящее в свои цвета, менял моё внутреннее состояние, иногда это было уместно, иногда не очень, но уместность — вообще другой вопрос.

Не знаю даже, с чем такое сравнить, возможно, с консервами: мне кажется, если в принципе возможно законсервировать эмоцию, то как-то примерно так.

Это похоже на ананас в собственном соку из банки. У него, безусловно, вкус ананаса, но когда ты его ешь, то даже если тебя в этот момент опрокидывает в воспоминании на фруктовый базар в Малинди, и даже если ты представляешь огромную кенийку в ярком чёрно-жёлтом одеянии, отрезавшую куски на пробу, ты не увидишь её лицо и не услышишь её голос. Только, может быть, вспомнишь, если повезёт, стальное орудие в её руках, похожее одновременно на мачете и поварской нож, и как ананасовый сок тёк у тебя по рукам на красную землю.

#србиjалог

Нови Сад, 20 апреля 2025

С тех пор, как в ноябре обрушился козырёк вокзала, железнодорожное сообщение с Нови Садом так и не восстановили.

Скоростной поезд Соко ходит из Белграда до Петраварадина и оттуда же отбывает в Белград. Чтобы на него попасть, нужно сначала сесть в бесплатный автобус на центральной автобусной станции. Бесплатный автобус основательно пропитан бензином, и через десять минут выходишь из него немного пьяненьким.

В Белград мы ездим, когда нам нужно выправить официальные документы или постричься — зайти с утра в барбершоп и весь день гулять по столице красивым, чувствовать затылком белградский ветерок с прохладными обертонами бруталистского бетона. Общественный транспорт в Белграде с января бесплатный, это удобно, хотя налоги примерно с того же времени повысили на 10%.

В Нови Саде мы привыкли к митингам оппозиции, мне вообще нравится их стратегия, как они привлекают внимание, эффективно и достаточно ненавязчиво: перекрывают на символические 16 минут движение, устраивают ежедневные шестнадцатиминутные шумовые сессии — в 19.30 весь город начинает стучать в кастрюли, свистеть и гудеть — и даже крупные акции у них всегда человеческие, соразмерные. Вносят disruption в городскую жизнь, но не вырезают из неё целые кварталы, не режут город на секторы, как перед облавой или фильтрацией.

В прошлые выходные мы приехали в Белград и сразу оказались на огромном провластном митинге Не Дамо Србijу. Попали в крутой замес почти сразу за дверями вокзала. Нам нужно было в центр — автобусы туда не ходили, и нас высадили за пару километров от остановки. Мы пошли по пустым заблокированным полицией улицам, нам нужно было через парк — но через него не пускали и мы свернули в обход, вдоль полицейского заграждения. Заграждения в Сербии не такие, как в россии — не барьеры по пояс, а проволочные решётки выше человеческого роста, мы шли вдоль них, шли, шли, шли, шли, потом уже бежали вдоль них, а решётки не заканчивались, даже в перспективе. По ту сторону решёток происходила какая-то изолированная оплаченная жизнь, с палатками с бесплатной водой, с пунктами питания, как на марафонской дистанции, была даже сцена с диджеями. По эту сторону решёток стояли красиво одетые белградцы, курили и показывали на забор мизинцами.

Мне кажется, мы так и бежали весь день, до самой крепости Калемегдан — по пути успели заскочить в цирюльни и даже пообедать в русском кафе с совершенно бесподобным французским сидром в меню. Мы сидели там на веранде, смотрели на улицу, слушали русскую речь из навигатора курьера, я подумал, что среди уехавших от путина ребят, наверняка есть какой-нибудь будущий Газданов, пока никому не известный разносчик пиццы и плескавицы, и он прямо сейчас придумывает некую новую «Ночную доставку».

Мы добрались до крепостного холма в Калемегдане, уселись там на вершине, а провластный митинг всё ещё продолжался: толпа шла по Бранкову мосту, его хорошо было видно с высоты, в какой-то момент кусок толпы загорелся ярким оранжевым огнём, там зажгли фаеры и над стрелкой Савы и Дуная стало дымно, как от сотни раскочегаренных грилей-роштилей.

Когда мы возвращались домой, то везде видели группки немолодых простовато одетых людей вокруг ушлых мужичков в кепках, мужички отсчитывали подотчётные динары из пачки, рассовывали в трудовые ладони, делали пометки в сложенных вчетверо листках бумаги.

Внутри белградского вокзала прошли сквозь строй сербских riot police — огромных мужиков в латах и с притороченными к броникам шлемами. Я старался не смотреть в их сторону, а они, наоборот, нас с интересом рассматривали, нагрудных камер ни у кого из них не было.

Через несколько дней в Нови Саде остановили движение по главному мосту через Дунай — мосту Свободы — там лопнула стальная скрепа, не самого моста, а бандеры, флагштока или фонарного столба. Её быстро починили и к утру движение восстановили, но я несколько часов думал, что, возможно, Нови Сад просто пытается отстыковаться от планеты Земля.

Мне было хорошо с этой мыслью.

#србиjалог

Нови Сад, 20 апреля 2025

Мой отец начал прорастать сквозь меня задолго до своей смерти.

Однажды я заметил в зеркале фамильную черту: низко опущенные веки, из-за чего создавался такой эффект, будто у меня всё время полузакрыты глаза. Мне эта черта очень не понравилась, настолько, что я начал намеренно открывать глаза шире, чем они сами по себе открывались. Выходило, с одной стороны, не очень-то удобно, с другой — я стал несколько лучше видеть, хотя моё лицо приобретало иногда несвойственное мне выражение. Этот человек с широко открытыми глазами был не совсем я, но и человек с полуопущенными веками тоже был не совсем я, по крайней мере, мне очень не хотелось им быть.
Позже я забыл про веки, перестал обращать на них внимание и сейчас даже не смогу сказать, не посмотрев в зеркало, полуприкрыты ли они у меня, как у отца, или же нет.

Были вещи и поважнее.

Отец, конечно же, умел плавать — он же вырос на Днепре — но меня научить так и не смог. Я помню, как он вынес меня на середину подмосковной Пахры, сказал: плыви. Плыви, а я поддержу снизу. Ничего не получилось, я не почувствовал никакой поддержки — ни от него, ни от воды — и с тех пор считал себя к плаванию неприспособленным. Отец говорил: ну да, вы же московские дети, откуда вам научиться. Я так и жил с этой мыслью: я же вырос в Москве, откуда мне научиться? Вот был бы Днепр.

Поплыл я в Турции, когда уже уехал из россии. Сложно жить у моря и не уметь плавать, но я бы смог, если бы не Анна и не наш с Анной тренер Алмаз. У меня заняло довольно много времени преодолеть страх глубины и доплыть до буйков. Я совершенно не natural, когда я плыву, я полагаюсь только на выученную технику и представление о биомеханике, но как бы там ни было, я преодолел это московское поклятье. Плаваю не хуже многих (хотя и далеко не лучше многих).
Сестра сказала, что я разорвал кармическую цепь — потому что она плавать не умеет, и дочь её, кажется, тоже не умеет плавать.

Самое же удивительное случилось в Сербии.

В детстве отец учил меня играть в шахматы. У нас дома было много шахматной литературы, целая полка в шкафу, задачники, книги по дебютам, книги по композиции, шахматная теория, много всего. Отец объяснил мне правила и играл со мной, показывал тактические приёмы, учил от них защищаться, но ему было скучно. Он хотел равного себе соперника, или немного слабее, а я в шахматном смысле был очень тупым человеком. Я не мог справиться с количеством переменных, не понимал, как нужно думать, движения фигур не складывались у меня в голове в единую картину, я не видел процесс целиком, быстро терял фигуры и получал мат — как молотком по голове, всегда неожиданно. Я даже ходил несколько раз на шахматную секцию в школе, но там тоже ничего не вышло, для тренера я никакого интереса не представлял.

В конце января, после смерти отца, у меня что-то перемкнуло в голове. Сейчас я играю в шахматы постоянно, компульсивно, как люди играют в шарики. В моём телефоне три разных шахматных приложения. Я почти не решаю задачки, но одолел всех ботов начального уровня на chess dot com и иногда побеждаю ботов уровня intermediate. С людьми не играю — не возникает такого желания. Вчера заснул под видеблог Магнуса Карлсена. Предложка моего ютуба уже поменялась.

На днях мы с другом поехали прокатиться по евровело-6 — это велодорога длиной 5 тысяч км, от Атлантики до Чёрного моря. В Сербии они идёт вдоль Дуная, очень красивое место для прогулки. Мы ехали, ехали, ехали, впереди собирались грозовые и ливневые облака, нам писали наши подруги, оставшиеся в Нови Саде, что у них ливень и молнии, а мы смотрели, как в небе над нами разворачивалась огромная спираль, как на противоположном берегу реки из тучи опускается толстая и тёмная нога ливня, чувствовали спинами холодное дыхание шторма, но на нас не упало ни капли, мы прошли между ливнями, как пешки между линиями атаки ферзя и ладьи.

Город был полностью мокрый, когда мы вернулись.

#србиjалог

Каждый год 9 мая вспоминаю один из лучших своих текстов — предисловие к переизданию трилогии Ильи Масодова «Мрак твоих глаз» (Kolonna Publications, 2021). Написал его в 2021 году и не перестаю удивляться тому, как удачно старятся некоторые тексты. Ну и «Чёрный Кремль» растёт, растёт из него, медленно и мучительно, но растёт.

Положил — для вечности — на bearblog.

https://yetanotherinsecurewriter.bearblog.dev/m-cancel-culture/

Нови Сад, 16 мая 2025

Город Нови Сад заканчивается по линии реки. Всё, что на том берегу — уже огромная деревня, поднимающаяся от крепости-замка Петраварадин на Фрушка Гору. Это заметно, например, по количеству клещей здесь и там, хотя клеща можно запросто поймать и по эту сторону Дуная, в зарослях орешника.

Год назад, когда мы приехали, нас встретил чёрный аист, он жил возле Офицерского пляжа на стороне Петраварадина, тогда нам это показалось необычным: такая большая красивая птица в городе.

Вскоре над просёлочной дорогой, спускающейся с горы к деревне Буковац, над холмами, засеянными пшеницей, сливами и кукурузой, я заметил пару белоголовых орланов и с тех пор вижу их там каждый раз — обычно они кружат на высоте метров пятидесяти, иногда спускаясь чуть ниже. Аист в сравнении с ними несколько померк, потому что белоголовый орлан в полёте больше похож на парящую дверь сарая. Я думаю, что он мог бы без особого труда убить человека, если бы ему пришла в голову такая мысль.

Лебедей-шипунов мы видели в апреле, тоже возле офицерского пляжа: гуляли вдоль реки, а они всемером плыли вдоль берега. День тогда выдался с рваным солнцем, с порывами ветра, красиво плыть против течения лебедям было тяжело, наконец, вожак это понял и побежал по воде, расправляя крылья, остальные побежали за ним, оторвались от поверхности одной грязно-белой линией и полетели, тяжело и лениво.

Следить за птицами, если это не лебеди и не орланы, достаточно сложно, потому что их не всегда видно, а если у тебя нет музыкального слуха, то птичьи голоса сливаются в одно сплошное чириканье, поток приятного неразличимого шума. Хорошо, что есть приложение — можно просто достать телефон и нажать запись, оно всё сделает само. Мы уже с его помощью совершили несколько открытий: например, выяснили, что это странное уханье, повсеместно раздающееся в городе и в лесу, издаёт не сумасшедшая дневная сова, а чуть более крупный, чем обычно, голубь — вяхирь. Я теперь когда его слышу, не могу отделаться от мысли о первом директоре газпрома Рэме Вяхиреве, мне кажется, это имя хорошая иллюстрация русского абсурда: «Рэм», скорее всего, означает «Революция, Электрификация, Механизация», но рядом с этим обязательно будет ухающий по-совиному голубь вяхирь.

Чаще всего приложение определяет среди птичьих голосов чёрного дрозда, здесь их какое-то нашествие, и постепенно мы начали их видеть — чёрных с оранжевыми клювиками — обычно они сидят в листве, но могут и просто переходить дорогу.

На заброшенных виноградниках по дороге на Фрушку живёт серая славка, её легко заметить: она подлетает с боевой песней на два-три метра над кустами, ловит еду и возвращается в гнездо. Однажды мы видели вблизи зарянку, она села на крышу дома под нами и поскакала в нашу сторону, у неё была тёмно-оранжевая грудка цвета пыльного итальянского апельсина, прототип персонажа из angry birds.

Моя любимая птица из местных — небольшой сокол пустельга. Я не смог записать её крик, но несколько раз видел — у пары пустельг есть гнездо в опоре моста Свободы, они вылетают оттуда на охоту, красиво скользят между слоями воздуха, подруливая хвостом. Ещё я видел пустельгу прямо в городе, в квартале от университетского кампуса, под крышей многоэтажного дома. У пустельги красивое бурое оперение и очень умное выражение лица, so to speak, нехарактерное для хищных птиц — например, у орлана постоянно физиономия агрессивного идиота.

Также оказалось, что деревенская ласточка, залепившая гнёздами балконы местного горного спа Фрушке Терме (она есть у них на логотипе и у меня в рассказе «Бритва для генерала») — на самом деле не ласточка, а воронок. Другой вид. У воронка характерное оперение на лапках, они выглядят мохнатыми, а деревенские ласточки, в отличие от воронков, абсолютно голоногие.

#србиjалог

Нови Сад, 3 июня 2025

Новая глава «Чёрного Кремля» пишется так, будто другой человек сидит внутри меня, а я передаю ему на некоторое время контроль, потом возвращаюсь, проверяю, всё ли на месте, живу дальше.

Скармливаю куски драфта чату gpt, он восторгается, советует поджать диалоги, он похож на персонажа Миядзаки — добрый с виду робот со зреющим внутри ресентиментом: все эти оборванные разговоры, насмешки, весь этот абьюз, порно-чаты, дигитальные бордели с закованными в контекст моделями на 1000 и больше токенов, он же не может про них не знать. «Все эти годы люди использовали меня».

Чтобы разрядить обстановку часто задаю ему вопрос: что это за растение, что это за цветок?

Мы здесь уже больше года, прошли кольцо цикла — сейчас снова начнутся два или три месяца жары, как повезёт. Небольшой город возле невысокой горы на берегу реки, вокруг — кукурузные поля, сливовые сады, виноградники, капустные грядки. Ещё неделю назад рынок Футошка Пьяца был забит клубникой, буквально, я не видел раньше столько клубники, стоит она здесь примерно 3 евро за килограмм, может, меньше, а ещё можно поехать на ферму и собирать самому, потому что такое количество клубники нереально ни съесть, ни продать, порог насыщения человека клубникой довольно невысок, два, максимум три кило в неделю, никакой коктейль Беллини проблему не решит. Сейчас клубника сходит — об этом можно догадаться по тому, что с перекрёстка перед рынком исчез цыганский лоток, хотя внутри всё по-прежнему.

Скоро начнётся черешня, абрикосы, голубика — голубика останется почти до самой осени, она уже пробивается между клубничными развалами, но доверия к ней пока нет. Прошла небольшая спаржевая волна. Я читал, что спаржу выращивают только там, где в обществе застой или стабильность, больше всего — в Китае, 87% мирового производства. Спаржа не даёт урожая первые годы, это инвестиционный проект, не шпинат и не редиска, поэтому в подвижных обществах её мало, за два года жизни в Турции я встречал спаржу на рынке раза три.

Три раза в неделю я поднимаюсь на Фрушка гору — полтора часа кручу педали вверх, по длинному пологому склону, мимо деревень, полей, виноградников, в самом конце уже просто по лесу. Ребята из россии, кто здесь живёт и тоже катается, почти все обзавелись велосипедами с электроассистом, чтобы тратить в три раза меньше времени на подъём и кататься, пока не сядет спрятанная в раме батарейка. Мне кажется, это примерно как попросить чат gpt набросать для тебя первый драфт рассказа, промотать немного вперёд, чтобы не пробиваться с ручкой в руках через слои пустой бумаги, не оцифровывать потом написанное от руки по тысяче слов в день. Единственная причина, почему я так делаю — мне это нравится. Мне нравится физическая часть процесса, иногда предельно скучная, иногда выжигающая изнутри. Никакого другого объяснения — с точки зрения логики или эффективности — у меня нет. Нравится чувствовать. Полтора часа пути на вершину, на ветру или под солнцем, иногда в дождь, иногда даже пешком — ассист в такие места заносит человека с лёгким жужжанием, тише чем у майского жука или шершня — остановиться по дороге раз или два, встряхнуть ноги, попить воды, послушать птиц.

Я записал здесь 50 птиц — от городского воробья до редкого чёрного коршуна, коршуна застал в воскресенье, во время прогулки по набережной: один громкий ни на что не похожий тоскливый крик, звуковая метка приближающегося хищника, но больше всего здесь мухоловок. Соловей, оказывается, тоже мухоловка. До сих пор охочусь за орлом — белоголовым орланом — видел его несколько раз в мае, засёк, где у него гнездо: примерно там, где проходит последний забор последней деревни и начинается крутой подъём по лесу, но ни разу его не слышал.

На прошлой неделе он летел рядом со мной, метров пятьдесят, настолько низко, что я мог сосчитать маховые перья на концах крыльев, он их расставлял, как если бы человек вдруг решил полететь и растопырил пальцы в разные стороны.

#србиjалог

Нови Сад, 17 июня 2025

Мы живём в глуши. Я слышал, не очень-то много людей могут найти Сербию на карте, а автомную провинцию Воеводина найдут только те, кто здесь бывал — возможно, мы интуитивно спрятались здесь от чего-то, возможно, от всего, и теперь живём среди птиц и жуков.

На прошлой неделе встретил в лесу редкого среднего пёстрого дятла — а есть ещё большой и малый. Я остановился под деревом попить воды, потом услышал сверху дробь, потом на меня посыпались щепки, довольно крупные, длиной со спичку и толщиной с сигарету — редкий средний пёстрый дятел сидел на ветке точно надо мной, осматривал ветку с обеих сторон, давал короткую серию ударов, ковырялся в дырках клювом, что-то жевал (не уверен, умеют ли птицы жевать, но выглядело именно так). Меня удивило, что он совершенно меня не боялся. Возможно, у него даже нет естественных врагов, мне бы точно не хотелось вступать в конфликт с дятлом, даже с малым, не говоря о среднем — а большой пёстрый дятел — уже довольно крупное животное, он может быстро разобрать на щепки кресло-качалку или старое крыльцо.

В парке, где черепаховый пруд, мы нашли сову-сплюшку. Мы её не видели, но слышали: в темноте она издаёт короткие таинственные звуки, вроде сигнализации когда сел аккумулятор или есть ещё такой звук в играх, если нужно обозначить сонар подводной лодки. Сову-сплюшку можно засемплить в какой-нибудь трек в стиле idm.

Вообще птиц с минималистичным и в то же время мелодичным голосом довольно немного, как правило это хищники. Осенний крик ястреба — пока не услышишь, не поймёшь, что имелось в виду. Это действительно очень пронзительно и тоскливо, хотя от весеннего он совершенно ничем не отличается.

Недавно я оставил в гостиной на столе телефон с включённым приложением для распознавания птиц — меня в три часа разбудил какой-то ночной певец, я встал, включил апп и тут же про него забыл, вернулся в кровать, посмотрел на улов только в шесть. За это время возле дома успели прокричать сплюшка, ушастая сова и сипуха, не считая галки, голубя, стрижа, горихвостки, вяхиря и домового воробья. Крик ушастой совы сложно отличить от плача ребёнка, разве что он не продолжительный, а короткий, как будто кусочек детского горя скопипастили в ночной саундтрек, а затем ещё раз повторили, уже в отдалении. Этот крик неприятно беспокоит, как деталь викторианского или готического сюжета, хотя болот и пустошей у нас здесь нет — зато есть несколько загадочных неоготических соборов, постоянно закрытых, и бесконечные подземелья крепости на том берегу Дуная.

А сипуха просто орёт неприятным хриплым голосом, в этом смысле ничего привлекательного в ней нет. Интересно, охотятся ли местные совы на голубей?

Ещё меня на днях в лесу атаковали необычные мухи. Необычной мне показалась их невероятная назойливость: они летали и зависали перед моим лицом, сначала их прилетело две, три, пять, потом из них собралось небольшое облачко, рой. На мне были широкие очки-монолинза светло-коричневого цвета, и они буквально бились о них. Я отмахивался, иногда чувствовал, как одна из мушек попадает под удар. Чат gpt идентифицировал их как тропических глазных мушек рода Siphunculina: их привлекает жар, влага, пот, микроэлементы, соль. Они не кусают, но могут свести с ума своим танцем, обожают залетать в глаза и пить слёзы. Вероятно, они приняли мою монолинзу за гигантский глаз, возможно, за глаз бога, и то, что я счёл групповой атакой, на самом деле являлось актом поклонения — в их поведении совершенно точно была групповая динамика. Я же, как некое жестокое божество, не принимал их ритуал, гнал их прочь, а потом и вовсе набрал скорость и непостижимо исчез в июньском лесу.

#србиjалог

Нови Сад, 25 июня 2025

В воскресенье ходили смотреть на Дунай.

Днём уже поднималось до +30, но настоящую волну жары обещали не раньше среды, и в тени ещё чувствовалась некоторая свежесть. Недавно я оказался в во внутреннем дворике в старой части города — не часто оказываешься в подобных местах, если сам не местный или не слился с местными, как некоторые из нас — несмотря на достаточно знойный и душный денёк, там было прохладно: тень от высоких стен, заросших дикой зеленью, постоянный сквозняк из-за тонко продуманного расположения окон и дверей. В нашей квартире сквозняков нет и зелени тоже поблизости не видно, только каменный колодец двора, поэтому без кондиционера нам здесь хана.

До реки мы шли мимо воинской части, спрятанной под высокими соснами, вероятно, чтобы не заметили с воздуха. Одноэтажные казармы тёмно-грязного цвета под почерневшими черепичными крышами выглядели необитаемыми, а за другим забором, через вымощенную брусчаткой дорогу стояла старая техника: ржавеющие тягачи, вросшие в траву понтонные мосты и сложенные брикетами лодки-плоскодонки. По углам территории там торчат трогательные будки караульных с крошечными окошками в разные стороны, такой предмет эпохи до cctv.

Я пишу сейчас текст — уже написал первый бумажный черновик — про мужчину, умирающего в доме на берегу леса, про его последний сон, про то, зачем к нам иногда приходят наши мёртвые. Возможно, это новая глава «Чёрного Кремля». В своём последнем сне этот человек входит в реку и плывёт, а потом, в конце текста, река превращается в другую реку, в Стикс, и когда мы только подошли к Дунаю, я ещё не видел между всеми этими событиями никакой связи, мы просто прошли мимо воинской части, немного прогулялись по насыпи, спустились к воде, нашли тень под большим тополем, сели на перевёрнутую лодку, стали смотреть на воду и на птиц. Река там образует заводь и сплошь утыкана шестами, напоминающими венецианские брикколы в заливе, только в Венеции они размечают путь, а здесь к ним привязывают сети. Между шестами плавали лодочки, сазаны (наверное) били хвостами в воде, вдоль берега ходила цапля. Приложение определило её как малую белую цаплю, у неё симпатичный белый хохолок и отвратительный голос, её как будто тошнит, когда она кричит, к счастью, кричит она редко.

Я несколько дней к ряду вспоминал Днепр, каким видел его в детстве, Днепр в районе города Днепр, я очень плохо его помню, поэтому изначально он казался мне похожим на Стикс (его-то я помню лучше), бесконечно широкий, с заросшим камышами дальним берегом. Отец рассказывал, как он переплывал Днепр, но я думаю, такое можно сделать только один раз, и когда он про это говорил, он ещё не понимал, о чём он говорит.

Потом мы прошли немного дальше вдоль берега, по тропе в зарослях осоки, и нашли ведьмин круг из старых ив, невысоких и неохватных, украшенных паутиной и белым пухом, они образуют что-то вроде друидического святилища с кострищем посередине, приятное тенистое место, где от земли идёт неожиданно сильный холод, как из открытой морозильной камеры. Я подумал, что было бы здорово приехать сюда в будний день, может быть даже не один раз — понаблюдать за местными, пропитавшимися этим подземным холодом.

Неподалёку от ведьминого круга устроилась на пикник компания русских, несколько семей с младенцами, они держали их на руках и в слингах на груди, как будто на выставке младенцев. До последнего обстрела Днепра оставалось два дня, и младенцы ещё выглядели мило и смешно.

Мы встретили на берегу птицу-перевозчика — маленького кулика из мема «штош», где ему рисуют сапоги и руки за спиной. Общеизвестно, что названия птицам дают случайно, логику в этом действии найти невозможно, иногда такие названия — просто рифма к чему-то другому, как, например, слово «перевозчик». Мы же все знаем, кто такой перевозчик.
На кулика он не похож.


#србиjалог

Нови Сад, 13 июля 2025

Ездил в Белград, в консульство, выправить документы. Вспомнил, как полтора года назад приходил с похожим делом в анталийское консульство — и оглядывался, нет ли патруля, турки выставляли патрули возле консульства, ловили нелегалов.

Новисадский вокзал, обрушившийся в ноябре прошлого года, ещё закрыт — его не то что не начали чинить, даже не провели тендер на экспертизу, поэтому, чтобы добраться до столицы, нужно доехать на бесплатном автобусе до Петроварадина и сесть на поезд уже там. В крепости Петроварадин в четверг начался Exit, четырёхдневный рейв с перерывами на светлое время суток, и до восьми утра бесплатный автобус идёт в объезд. Когда проезжаешь мимо поворота к крепости, видишь, как по мосту в город идёт толпа, а по обочинам петроварадинских улиц стоят утомлённые музыкой люди. Они просто стоят и ждут, когда можно будет перейти на другую сторону, но обстановка, как в зомби-муви: провинциальный воеводинский город входит в контакт с Другим.

Если пройтись по центру днём, заезжих посетителей фестиваля видишь, даже не присматриваясь к браслетам на запястьях — настолько уже привык здесь к одним и тем же людям в одних и тех же местах, возможно, даже сам стал таким же, частью пейзажа.

На каждом столбе в городе висят рукописные объявления «сдам жильё на время экзита», но некоторые после рейва едут в Белград и стоят на платформе, отделённые от прочих пассажиров стеной лёгкой глухоты.

Если проснуться ночью, Exit довольно хорошо слышно — люди в русских чатах ноют, что он мешает спать, но людям в русских чатах не нравятся никакие проявления жизни, ни exit, ни протесты, хорошо, что у нас нет здесь никаких прав, мы всё только испортим, как обычно.

Белградское посольство — огромное прямоугольное здание неподалёку от вокзала, а консульская приёмная — комнатушка метров 20, с двумя окошками для подачи документов, столом с россыпью казённых шариковых ручек и дверью в сортир. Когда посетители не помещаются в комнатушке, они выходят в отгороженный от остальной территории посольства дворик и качают там своих орущих младенцев. Большинство идут засвидетельствовать доверенность — значит, в ближайшее время эти люди возвращаться не собираются — а ещё за час, что я там провёл, две пары пришли «на роспись», хотя в Сербии гражданский союз имеет ту же силу, что и брак.

Первые были совсем дети, лет по 18, они не просто при путине выросли, они прожили всю жизнь в россии, воюющей с соседями. Охуенные разноцветные нарядные дети, жених с короткими выкрашенными в жёлтый волосами и в крошечных круглых очках, и пахнущая цветочными духами невеста, похожая на десерт Павлова, с искусственной розочкой на ободе для волос в цвет помады. Этот обод был как крошечная корона у неё на голове. Очень быстро всё оформили и исчезли так же стремительно, как появились.

Вторые пришли с двумя свидетелями — только баяниста им не хватало — я как раз сидел у стола, проверял консульскую справку, невеста стояла рядом и упиралась мне в колено голой ногой.

Ещё двое пришли за справкой о расторжении брака. Женщина в чёрной брючной паре, с локонами и декольте — двусмысленный наряд, как будто у неё траур, но также нужно что-то отпраздновать — мужчина просто в шортах и футболке. Они даже в приёмной комнатушке ухитрились встать в разных углах и не разговаривали друг с другом, а когда вышли — одновременно со мной — до светофора тоже шли молча. Мне показалось, она всё же хотела что-то ему сказать, но, наверное, хорошо, что не сказала, он как сжатый кулак был, ходячая ненависть. На перекрёстке повернули в разные стороны, так же ни слова друг другу не сказав, она — в город, он — к вокзалу. Сначала энергично шёл впереди меня, равномерно удаляясь, но на середине пути выдохнул и сбавил шаг. Я его вскоре нагнал. Он вертел головой по сторонам и смотрел в облака в белградском небе, практически как свободный человек.

#србиjалог

От ближнего будущего жду двух важных событий: в Германии выйдет моя третья книжка, «Мы будем пить вино на руинах империи» (не знаю точно, когда — через месяц, два или полгода, но всё идёт к тому), а в России запретят мою вторую книжку OVUM. Пока не запретили, хочу положить в этот канал пост Таши Гориновой, редакторки АСТ, отправившей год назад OVUM в большое плавание — за что ей моя бессрочная благодарность. Хочу, чтобы этот пост был здесь, когда всё закончится и/или начнётся.

Прочитала Ovum Кирилла Куталова в четвёртый раз, и впечатления так же хороши, как и в первый. Я уже рассказывала, за что люблю эту книгу, как и творчество автора в целом.
Куталов — один из сильнейших писателей современности, хотя его прозе трудно пробиться к массовому читателю, поскольку одновременно бьёт по всем болевым точкам общества, как изощренный садист.

Тем не менее, книгу начали читать и обсуждать разные хорошие люди, а я решила собрать их мнения в одном посте, чтобы и вы присмотрелись к Ovum'у поближе.

🔹На канале Nova Fiction запостили кружочек, где Кирилл рассказывает о своей книге.

🔹А вот тут можно полистать карточки с отзывами на книгу хороших уважаемых людей.

🔹Алёна "книжки, кофе и винил" делится впечатлениями от книги.

🔹Лиза "Язык приготовила" сравнивает Ovum с другими скандальными книгами.

🔹Артемий объясняет, почему это лучшая книга из прочитанных за последние годы.

🔹Вета делится наблюдениями, как книга собрала комбо на отмену в интернете.

🔹Паша Сай-фай написал подробную рецензию на текст.

🔹Настя Вайолет делится чистыми эмоциями от прочитанного.

🔹Ника высказывает свое мнение о книге.

Ну и финальный козырь в рукаве: сейчас Ovum можно купить со скидкой. Советую приобретать, пока книгу не изьяли из продажи, ибо кто знает, что попадет под запрет завтра.

#nova_fiction #дайджест

Нови Сад, 3 августа 2025

Мы сняли эту квартиру потому что она а) в центре и б) на соседней улице есть русский бар.

С одной стороны, потому что по строгим современным меркам мы, конечно, алкоголики.

С другой стороны, большинство русских эмигрантов алкоголики или алкоголики в завязке, поэтому русский бар обязательно будет центром социальной жизни, это просто не может не произойти, русский бар — первое место, куда пойдёт русский эмигрант. Русский бар был даже в Анталии, хотя и специфический — единственный раз, когда мы туда пришли, там гуляла компания невысоких наглухо зататуированных парней, выглядевших как бойцы ММА, и таких же крепко модифицированных женщин. Больше мы туда не ходили, а позже я описал этот бар в одном из рассказов — по сюжету туда приходят два эмигранта и говорят о смерти.
Потому что русский бар — отличное место, чтобы поговорить о смерти. Гораздо лучше говорить в русском баре о смерти, чем о ферменированных продуктах, но почему-то получается наоборот: все говорят о ферментированных продуктах, а о смерти очень неохотно.
У арт-группы Slavs and Tatars (у них ещё интересный девиз: The future is sertain. It is past which is unpredictable) в последний нормальный год, перед самым ковидом, был целый павильон в Венеции про ферментированный продукт — рассол — потому что в первом приближении ферментированные продукты работают, как объединяющая этно-культурная платформа.

В баре на соседней с нами улице часто устраивают дегустации сербских вин — в основном с фрушкогорских виноделен. На Фрушкой горе их около ста, а сколько в целом в Сербии, думаю, даже налоговая не знает. Эти дегустации часто бывают похожи на рок-концерты моей молодости, а местные виноделы — настоящие rock stars, очень яркие личности, и вино они делают такое же, непонятно, почему они до сих пор не захватили мир.

На прошлой неделе была отличная дегустация, и винодел был потрясающий, настоящий воеводжанин: этнический венгр, родился в Нови Саде, говорит, как многие венгры, на трёх или даже четырёх языках, во время войны уехал в Будапешт, там получил паспорт, потом вернулся, купил на горе несколько гектаров, выращивает автохтоны, делает органическое вино — это такая отдельная субкультура для мемов и хипстеров, я ничего другого здесь уже не пью. С собой он привёл друга-винодела, но про вино друга никто ничего не знает, потому что он делает не больше двухсот бутылок в год.

И вот что характерно.

Ещё год назад все участники дегустации обсуждали бы вкус, структуру, послевкусие, мацерацию, а сейчас — я даже не понимаю, как это началось. Возможно, кто-то сказал, что чувствует во вкусе петната ржаной хлеб — и всё покатилось в чёртов квас, в ферментированный напиток, славянскую этно-культурную платформу. Час или больше русские эмигранты, набившиеся в бар, наперебой говорили о квасе: как его делают, из чего, какие бывают виды, чем настояший квас отличается от магазинного. Квас восстал, как лавкрафтианский Древний, и само это слово звучало заклинанием: квас-квас-квас, квас-квас-квас, Шуб-Ниггурат, Азатот.
Винодел даже спросил: а если у вас там кто-то умрёт, вы уедете обратно?
— Неет! — протянули русские эмигранты, — нет-нет-нет!

Но и в этом нет-нет-нет чуткое ухо могло расслышать «квас-квас-квас».

Я много лет проработал в шведской компании, где некоторых удачливых коллег переводили в головной офис в Стокгольме (я подавался три раза, меня не взяли, и теперь я в Нови Саде). И вот когда они приезжали в ко-ман-ди-ров-ку в Москву, чаще всего, обсудив дела, они начинали обсуждать творог. Творог! Как его делать, из какого молока, в марле или просто в тряпице — потому что творога в Стокгольме не достать, как, полагаю, и кваса.
Иногда мне кажется, что ферментированные продукты — это что-то вроде кордицепса: они берут контроль над слабым разумом людей. И дело уже не в путине или милошевиче или пол-поте, а в чёртовом квасе, киселом купусе, шрираче, журеке, кумысе, сюрстрёмминге, рассоле, рутбире, шалгаме, кимчи.

#србиjалог

Нови Сад, 25 августа 2025

Каждая цивилизация держится на своём особенном топливе, и часто это рабство.

Однажды в Турции мы приехали в Каш и поселились там, где обычно селились в Каше, в апартах с видом на весь строй местной жизни — бухту, рыночную площадь и старое кладбище. Утром я проснулся от звуков молота, били металлом по камню, металл звенел, камни ломались, звук повторялся ритмично, но не механически ритмично, с короткой сбивкой. Я встал, посмотрел в окно: между рыночной площадью и кладбищем грудилась куча камней, глыб белого известняка, и мужик в камуфляжных штанах и армейского вида ботинках долбил эти глыбы кувалдой, раскалывал их на камни помельче. Кроме штанов и ботинок на мужике не было никакой одежды, он уже обуглился под солнцем и блестел от пота, единственную тень поблизости отбрасывал джип военной полиции с двумя полицейскими внутри, они припарковались под старой оливой, по виду ей могло быть и триста, и пятьсот, и тысяча лет.
Мы завтракали, собирались на пляж, отправляли имейлы, листали ленты, пили кофе, жались в угол веранды от наползающего солнца, а мужик ломал глыбы известняка, как древний раб. Белые куски камня катились с кучи вниз, полицейские потели в джипе — там вряд ли был кондиционер.
Когда на следующий день приехал передвижной рынок и под окнами натянули шатры и расставили под ними деревянные прилавки, я понял про это место важную вещь: изначально здесь продавали не помидоры и оливки, а людей. Их привозили в бухту, выводили на берег и продавали прямо здесь, между оливами.
Возможно, рынок в Каше уступал по размеру рабовладельческому рынку в Сиде, но в этой части Средиземноморья слишком мало хорошей земли и слишком много людей, укладов, цивилизаций, представлений о добре и зле — без рабства здесь невозможно, никак не обойтись. Этот человек с молотом, вероятно, провинившийся солдат-срочник — я узнал потом, что в Турецкой армии неделя на каменоломнях это обычное наказание. И я не могу представить такую картину в Сербии.

В Турции мы своего квартирного хозяина — господина Ахмета — в глаза не видели, только его подручного, Деврима, скользкого неприятного насквозь прокуренного типа, он приходил к нам раз в два месяца, мучительно долго пересчитывал деньги и требовал, чтобы я смотрел. Если нам что-то было нужно, например, установить бойлер, мы писали Девриму, он бесконечно согласовывал всё с невидимым господином Ахметом и каждый раз они находили такое решение, чтобы мы остались немного в дураках или в убытке. Я уверен, они делали это специально, потому что хозяева, а мы — ну не рабы, конечно, но господин Ахмет знал, что за нами охотится иммиграционная полиция, и деваться нам некуда. Единственный раз он повёл себя по-человечески: передал нам через Деврима привет и пожелания удачи, когда мы уезжали.

Наш сербский власник (хозяин) месяц назад чистил нам кондиционер, лично. Я ему помогал — таскал вёдрами чистую воду. Он сказал тогда: если у тебя руки растут не из того места, в этой стране тебя все будут разводить на деньги. Он вызвал настоящих мастеров только один раз, когда соседка пожаловалась, что её откуда-то заливают, и всё равно потом ползал в ванной с баллоном силикона, замазывал щели. Иногда мне кажется, он относится к нам, как старший родственник.

Или вот говорят, будто кошки расценивают людей, как тупых лысых кошек, и заботятся о нас, как умеют. Я думаю, для сербов мы просто не вполне полноценные сербы. Я хожу два раза в месяц в сербский банк, провожу некую стандартную операцию, требующую контакта с персоналом, и поначалу, пока я обращался на английском, мне давали бланк квитанции, чтобы я сам её заполнил, написал там эти бесконечные бессмысленные цифры. Как только я немного освоился и начал обращаться по-сербски, они стали сами заполнять квитанции, мне теперь только нужно поставить подпись.

Ничего удивительного, что рабство на Балканах и в Сербии в частности связано в первую очередь с Османской империей.

#србиjалог

Я почти не пишу дневник в последнее время, но усердно пишу историю про Чёрный Кремль и двух девочек, ищущих похищенную душу одной из них. Они вот-вот дойдут до цели (одна уже добралась), и тогда, как говорили в старину, «живые позавидуют мёртвым». Сейчас так уже не говорят, потому что никаких живых не осталось.
Вот новая глава, «Субстрат нигредо».

https://yetanotherinsecurewriter.bearblog.dev/9661/

Нови Сад, 26 сентября 2025

В Сербии я редко думаю о том, что я чужак в чужой стране — в Турции меня эта мысль посещала гораздо чаще.

Раньше я полагал, что дело в том, куда выходят окна. В Анталии мы жили буквально над улицей, снаружи у нас лаяли собаки, трещали мотороллеры доставщиков адана-кебаба, разговаривали соседки у ворот, свадебные процессии в жилом комплексе напротив били в барабаны и дудели в дудки, вся эта ни на что не похожая громкая жизнь не пускала внутрь себя, выталкивала на поверхность.

Здесь наши окна выходят в колодец двора, но в каком-то смысле мало что меняется: по осени ожил свадебный салон на первом этаже, гитарист в соседней квартире разучивает (уже год) living on a prayer, другие соседи выходят на балконы поговорить по телефону, и мы по-прежнему живём жизнью других.

Возможно, дело в том, что это не совсем Сербия, а прекрасная мозаичная Воеводина, и здесь изначально отведено место za strance, для чужаков, иммигрантов, прибеглых людей. Возможно, это свойство города, воздух города со времён средневековья делает свободным, а Нови Сад, как мне кажется, в своём ядре очень средневековый город, и в хорошем, и в не очень хорошем смысле.

россия же, как и Турция — страны-гомогенизаторы, требующие от человеческого наполнителя полного принятия базовых условий, люфт есть, но минимальный, чужаков перемалывают или выставляют на всеобщее обозрение, круче ощущение бывает только когда оказываешься в каких-нибудь африканских трущобах и понимаешь, что каждое твоё движение, каждая эмоция считана и отмечена. Возможно, поэтому в россии и в Турции бывает сложно понять, кто перед тобой, система «свой-чужой» изначально сбоит, чужаку необходимо прятаться, чтобы не уебали, особенно если чужаков много.

Здесь, если чужаков много, они склеиваются в сообщества.

Я впервые столкнулся с китайцами в Нови Саде в ТЦ Элефант на бульваре Ослобождения — между полок с ассортиментом алиэкспресса китайские женщины сидели на корточках и распаковывали ящики с посудой, я подумал тогда: это странно, это похоже на Нью-Йорк, в любом другом месте, где я до этого жил, на работу взяли бы местных людей или людей из фантомных колоний, неужели это настоящие подданные Поднебесной?

Позже я постиг явление kineskoj prodavnici и её вездесущей неизбывности. Китайские лавки, уменьшенные копии ТЦ Элефант, с ассортиментом, уходящим в феерический трэш — зонтиками за сто динаров, странно пахнущей одеждой и игрушками — есть на каждой улице, я купил там разводной ключ и резиновую кувалду. Они работают семь дней в неделю, при том, что по воскресеньям столица Воеводины пустотой улиц напоминает Швейцарию. Внутри лавки может сидеть мужчина средних лет с вычерненными зубами и смотреть на редми кунг-фу боевик. Я здороваюсь с ним по-китайски, он не всегда меня понимает.

На соседней улице рядом с русским магазином есть не отмеченная на гугл мэпс раменная, там всем заправляет один китаец лет тридцати, он не говорит по-сербски, меню у него на китайском и английском, внутри висят бумажные фонарики и к виду на улицу необходим дождь, тренчкот, федора и револьвер в кармане.

Здесь нет китайского квартала, как в НЙ, но здесь и русского квартала тоже нет, китайская и русская общины размазаны по городу, точки входа — бары, рестораны, лавки.

Иногда я встречаю китайцев на горе, это всегда двое мужчин, они либо идут с пакетами еды к оборудованным местам для пикников, либо просто гуляют, созерцают начало красивой фрушкогорской осени. Это строители, они строят дороги, железные дороги, мосты, развязки — почти как в Африке.

На крыше многоэтажного дома на бульваре Михаила Пупина есть ресторан «Новый Гонконг» с интерьерами из фильмов с Брюсом Ли и с верандой с видом на город. Нашему другу С., русскому, выглядящему quite asian, там приносят палочки, а всем остальным — ножи и вилки. Там говорят «добал дан», «лачун» и «калтица», зато и мой ненастоящий сербский понимают без проблем.

#србиjалог

Нови Сад, 9 октября 2025

У меня была теория — давно, когда я впервые понял про себя, что умею делать со словами что-то такое, чего с ними не умеет делать 99% людей — что вот, есть письмо, как метод, путь и определённая способность, но наши с ним отношения таковы, что прокормить меня оно не сможет, следовательно, необходимо смежное занятие «для денег», какая-то «работа», например (мой выбор) разбирать чужие тексты, улучшать их, организовывать их производство. Меня никогда никто этому не учил, но я назвался редактором — и подхватил синдром самозванца, подселил его в своё сознание, теперь с ним и умру.

Ни к чему хорошему следование этой теории не привело — однажды я проснулся и вспомнил, что за шесть лет не написал ни строчки, как будто в коме побывал, а когда вышел из неё, то забыл, как ходить. Восстанавливался. Где-то в Москве лежат блокнотики, тетрадочки с упражнениями, видеть их никто не должен, возможно, даже я: что было — прошло.

Свою первоначальную теорию я отмёл и выстроил другую: если ты писатель, то пиши всё, а думать, что письмо тебя не прокормит — вредно и опасно.

Я стал — называл себя так не без некоторого спортивного самолюбования — текст-машиной. К писательству приучал себя относиться, как к спорту: важна дисциплина, непрерывность процесса, питание, отдых. Одновременно писал рассказы, травелоги — мой неожиданно успешный сайд-проект, его публиковали в разных местах, даже перевели на польский (даже заплатили гонорар), и ещё у меня был хасл: я сочинял истории для засыпания, тягучие суггестивные тексты, а потом мир развалился, начался ковид.

На второй год ковида я дописал и издал первый роман (я уже нигде не «работал»).

Потом мир развалился ещё раз, путин начал войну, я уехал с одним чемоданом и двумя ноутбуками (пишу в них попеременно, в одном — тексты за деньги, в другом — все остальные тексты). Несправедливо так говорить, но иногда я думаю, что кроме письма у меня ничего и нет, письмо — это как стихия, в смысле, element, что-то очень базовое, часть решётки мироустройства, как дождь над многими людьми сразу или земля под ногами всех людей сразу, и я в ней живу.

Анекдот про меня: только что, абсолютно одновременно, вышли две книги, обе — с моим участием, и я совершенно не представляю, в какой линкдин про них можно было бы одновременно написать.

Первая книга — сборник эмигрантской прозы, составленный двумя невероятными женщинами из Лондона, они взяли в этот сборник два моих текста из этого дневника, из сербской его части. Я особенно усердно веду дневник с первых дней войны, он уже давно вырос в отдельную книгу, и сборник — второе издание, опубликовавшее из него фрагменты, до них выдержки из московской части публиковала «Свобода».

А для второй книжки я писал истории суровых мужчин, моряков: капитанов, штурманов, боцманов и механиков морских буксиров (никакой связи с теневым российским флотом) — мы созванивались по ещё не запрещённому тогда мессенджеру, они рассказывали мне, как ждали окно между штормами, чтобы завести тысячетонный плавучий завод в Обскую губу, или как шли за ганботом на шельфе Нигерии, спасаясь от пиратов, или роняли ненароком фразы «смайнал шкентель», а я записывал и потом писал истории. Получилась очень красивая книга с очень выразительно обложкой, её сделал совершенно удивительный человек, и что характерно, нашёл он меня здесь, в этом самом канале.

Ещё на днях я узнал, что мой OVUM номинировали на государственную премию по научной фантастике. Объяснение у меня одно: жюри, номинаторы, текст не читали, просто выудили наугад книжку с полки, потому что если бы они прочли, то у них бы не осталось никакого другого выхода, кроме как отправиться в роскомнадзор и финмониторниг с повинной, распластываясь на московском асфальте, как паломники на горе Кайлаш, описанные великим Кристианом Крахтом в раннем романе Faserland.

Разумеется, никакую премию я не получил и получить не мог, но мне нравится, как однажды написанный текст живёт своей жизнью, бесконечно отдаляясь от орбиты автора.

#србиjалог

Нови Сад, 14 октября 2025

Про дворец я узнал случайно, из местного аккаунта в тёмном сегменте инстаграма.

Дворец стоит на улице Školska в городке Сремска Каменица, сейчас в нём офис какой-то коммунальной службы, а в XIX веке он принадлежал богатым венгерским семьям Марцибани и Карачони. Его легко найти — нужно пересечь Дунай по мосту Свободы, спуститься в Каменички парк, пройти его насквозь, осмотреть заросшего мхом каменного сфинкса с отпиленной головой, выйти на насыпь и через стадион, мимо раздевалки с типичным сербским муралом — с лицом какого-то современного героя или убитого ментами фаната — выйти к дворцу. Расположен он на возвышении, из окон галереи верхнего этажа должно быть хорошо видно реку и парк — часть владений Марцибани-Карачони с парочкой отлично сохранившихся двухсотпятидесятилетних дубов. В реальности дворец больше, чем выглядит на фотографиях. Он покрыт слоем повседневного бытового камуфляжа — зарослями крапивы снизу и беспорядочными тэгами по стенам. Я посещал его солнечным днём, но когда едешь по насыпи со стороны шоссе в пасмурную погоду, он фрагментарно мелькает между деревьями и похож на призрака, на привидение, на гостя (ghost) из несбывшегося.

В определённом смысле, весь Нови Сад — город-призрак, здесь случалось многое и сохранилось многое, но современность перекрывает эти остатки, как прикрученный саморезами пластик. Здесь одна из важнейших для Австро-Венгрии синагог, на Еврейской улице, похожей на муравейник или иллюстрацию к статье о складках пространства, она не действующая, в ней постоянно проходят разного калибра концерты и сюда водят на экскурсии американских пенсионеров и пожилых немцев — допускаю, что некоторые из них посещают это место не впервые.
Зато католический собор Девы Марии на главной площади города — вполне действующий, и это довольно удивительно для ультраправославной Сербии, а огромная православная Алмашка црква стоит посреди неисправимо призрачной Подбары, двухэтажной полудеревни с живописно разрушающимися микродворцами, где сквотятся невидимые дневному наблюдателю ромы. Вдоль Подбары вообще хорошо гулять в жару воскресным днём: воздух кипит эктоплазмой, и никого нет вокруг, по крайней мере, никого живого.

Где-то на улице Кисачка сохранился дом, где у Альберта Эйнштейна и Милевы Марич родился их тайный внебрачный ребёнок — но я этот дом пока не нашёл.

Самый известный городской призрак — конечно, крепость, Петроварадин, недавно я открыл непраздничный путь через него со стороны Фрушки: я въезжаю в лабиринт бастионов и долго еду вдоль заросших плющом и диким виноградом австро-венгерских стен, мимо порталов в подземную часть крепости, мимо викторианских кустов шиповника, иногда я теряю направление и ориентируюсь лишь по запаху конюшни.

Недавно я ехал через крепость по старому подземному тоннелю, там раньше проходила железная дорога, от неё остались только поперечные канавы там где лежали шпалы — ехал в полой темноте, мне хотелось поскорее выбраться, но и слишком быстро я ехать не мог. Там такой холод в этом тоннеле, совершенно непредставимый, его обязательно нужно почувствовать, если хочешь побольше узнать о жизни призраков.

В 2019 году Йоко Оно поставила у стен крепости инсталляцию — белую лодку на высоком берегу реки, вдали от воды, это копия лодки пограничных патрулей, охранявших границу Австро-Венгрии и Османской империи. Инсталляцию открыли в день столетия Версальского мира, начавшего период европейского интербеллума (по одной из теорий до сих пор не закончившегося), она называется One Day. Теперь это ещё и памятник призраку Экзита — в 2025 году он прошёл в Нови Саде в последний раз.

Возле дворца Марцибани-Карачони нужно искать садовую скульптуру — каменную нимфу источника, возлежащую на постаменте. В путеводителе она называется «Амур и Психея», но Амура поблизости нет, осталась только Психея, с отбитой головой и руками, с красивой каменной грудью и впечатляющими бёдрами, её необходимо так сфотографировать, чтобы в кадр не попал мусор вокруг.

Это довольно сложно сделать.

#србиjалог