Сладок яд, фальшь, тьма и пустота:
Бабочки красивыми речами изо рта
Вылетают, обрамляют ореолом душу,
Ставят опыты, крыльями шуршат,
А затем и вовсе ими горло душат:
Вдруг тишину пронзил сухой набат.

У бабочек, однако, нет конкретной цели,
Их замыслы и мысли давно во мгле густели.
И крылья, что зло трепещут в тишине души,
И усики, которые щекочут голову давно,
И яростные крики откровенной лжи,
Что ранят сердце, которое больно.

Стихийным бедствием бабочек назвать:
Всех тварей здесь словить и каждую поймать,
Давно пора избавиться от уродов, да и тех,
С кем делит тело каждый на двоих.
Отвращение — плод людских утех,
И слов-бабочек, чей шум давно затих.

Хватают жадно плечи кости длинных рук,
Тормозя движение любое.

Ледники растают — птицы двинутся на юг,
Оставляя молчанье гробовое.

Музыкантам да театру известен лишь испуг,
А также заключение глухое.

Кандалов железных слышен лязгающий звук,
Только сердце — явно не стальное.

Сколько творческие руки выдержали мук? —
Не сравнить прозревшее, слепое.

Только высшим видится успех наук
Чрез уничтоженье рядовое.

И пусть поэт претерпит множество разлук,
Возместится всё «преграде» втрое.

Соберет яркие сердца он в полукруг,
Зачитает стихотворение витое.

Не человек. Я кукла? Неизвестно.
Движеньями чужими я влеком.

Кукловоду похвала любая лестна,
Играет сам с собою и со злом.

Антракт. Чердак. Довольно-таки тесно,
Хватают куклы рядом жадно воздух ртом.

Игра других же мне неинтересна,
Я сам, забытый, лежу давно ничком.

Спектакль — старт. Над сценой — бездна,
Давно забыли о сломанном «больном».

Да лишь моё дыханье бесполезно,
А потому забудусь вечным сном.

Я держу тебя за руку, и всё расплывается,
Мир в твоих бездонных глазах рассыпается.
Глаз мой дёргается, таблетки кончаются,
И крылья от хрупких плеч отрываются.

С кем-то говорю, и ничего не слышу,
Любой дьявольский исход я предвижу,
И ты в моей жизни: «Люблю - ненавижу»,
Диагноз: любовь, вот, что мне пропишут!

Рисовать твои руки, читать твои мысли,
Мы на крыше под Земфиру зависли.
Не думать о звуках, не помнить о числах,
Любой другой рай мне просто немыслим.

Звериные инстинкты берут в людях верх:
Им не важен Шекспира сонет или проза,
Не влечёт их солнце иль лунный серп,
Грязным людям важны лишь их грёзы.

Фантазии, домыслы - им это к лицу:
А любовь здесь - жест без ответа.
Пора и мне понять, скупому певцу,
Что любовь есть разменна монета.

Сплетение рук и перекресток объятий,
Пьянящий яд, тупое сознание,
Рознятся людские и поэта понятия:
За истиной идёт отрицание.

Но если тело - храм, то храм этот пуст,
Лишь эхо шагов по стеклу.
От моральных устоев остался лишь хруст,
Иисус-Христос дал волю злу.

Так будь же любовь проклята или свята,
Я лишь поэт - я устал! Не мне здесь судить!
Ведь даже грязь иногда бывает чиста,
Когда более нечем землянину жить.

Небо - фальшивка: экран или плазма
Мерцает дешёвыми пикселями.
На нем не меняется лунная фаза,
И звездные очерчены линии.
Клеем приделано яркое солнце
И пушистые облака на скотче,
Любой поэт от лжи здесь сопьется
Ты видишь происходящее, Отче?

Парадокс смертельной раны,
Там где жизнь - конец другой.

Психу видно все изъяны
На людской передовой.

Завладеть душой обманом,
Захлестнуть, будто волной.

Биться и в оковах рьяно,
Воевать телом с бедой.

Я шатаюсь, будто пьяный:
Память стала мне чужой.

Не оставлю завещаний
И уйду с седой чумой.

Меня вырвало из чрева гнилой землёй,
По миру полз я кровавой змеёй.

Ловил все взгляды, будто петлёй:
Спутником я был с лихой бедой.

Избран страданьями я и судьбой,
Пустотелый, ужасный, безумно гнилой.

Во всем мире - один. Я - будто чужой,
Удушаем чьей-то длинной рукой.
Мир ведь красив, но я - в матрице сбой,
Красивей меня - любой водяной.

Проглочу обрывки беды с головой,
Моё чавканье смешано с тишиной.

Теряюсь бессонницей вечного дня
Распадаюсь на атомы в сквере
Улыбкой своею людей там пленя
Падаю с ярких небес на Землю
Меня отрезвляет бесконечный полёт
И блеск в глазах убывает
Кто-то в том сквере изящно поёт
(На смертном одре пребывает?)
И я не горжусь, я слаб, я безволен
Я упал на Землю, что бренна
Снова я неживой, невесёлый
Шатаюсь как зомби бессмертный
И вот хоть бы час не быть бы в тумане
Разума ясного некогда
Тогда придется пройти мне по грани
Бежать ведь с неё мне некуда
И я в беззвучном падении криком
Истошным небеса озаряю
Неподвластен был я интригам
Теперь в интригах сияю.

Личности нет. Исчезла в пучине
Оврага бессонницы хлипкого дня
Внутрь - пачки лекарств: аспирина
Снаружи нет тела. Расчленили меня
Безжалостно, крепко хватая руками
Выносили из поезда, держали за плечи
Кидали на лавку, что стоит на вокзале
Ругались, меня перекрещивая

А я без сознания

И долго лежать там мне суждено
Наверное, лавка - мой дом
Вот как выглядит ваше знакомое дно
Наверное, это симптом
Пора попрощаться с миром иным
Который так держит меня
Покажите людям всем этим пустым
Какой была я

Забвенья мост всё тоньше стал,
Всё ближе небеса и Бог.
И каждый вдох - последний бал,
И каждый выдох - эпилог.

Здесь смерть - красавица танцует
И ждёт усердно твой последний час.
А напоследок в лоб тебя целует,
В своем решеньи усомнясь.

Мосты истлели, розы все погибли:
Твоя жизнь здесь тоже не длинна!
Подруга - смерть наверняка ошиблась,
Заплатила за гибель та сполна.

Она уносит вверх тебя на крыльях,
Всё выше, выше… не достать небес!
Наверное, всё потому: ошиблась,
Вдох. Выдох. Ты опять воскрес.

Мне бы вольность птичью, свободу от оков,
Свободу от людского: от дружеских миров,
От яростных сражений в потёмках и углах,
От вражеских бы глаз; не видеть их во снах.

Мне бы вольность птичью, свободу от людей,
Свободу от их взглядов и множества ушей,
От рук их длинных и длинных языков,
От ног тех торопливых и долгих их шагов.

Мне бы вольность птичью, но птицы не вольны,
Их заперли бы в клетках: им не видать миры,
И, яростно сражаясь, те пали до земли:
Хотели бы свободы: ту видели в пыли.

Гусеницы танков ползут по дну отходов,
Где стар и млад — правители гнилья,
И человек — создатель, истинно достойным
Сочел исход — могила из сырья.

Бережливость и любовь — одна лишь панацея,
Утопия для радикалов и детей войны.
Здесь о спасении говорят, от страха всё бледнея,
Не остановить людей — убийц родной Земли.

И ядерные взрывы блистательной волной,
Стихийным пламенем прокатятся по миру.
Ну вот и всё: не жить Земле родной,
А вместе с ней — цветочному мундиру.

Сгорел дотла когда-то близкий тёмный лес,
А дом — его давно снесло взрывной волной.
И не осталось ничего: лишь пустота небес,
Человек исчез — погиб от руки своей герой.

Молчание гробовое повисло чернотой,
Лишь свист ветров да пепельные горы.
Спасли планету… Но какой ценой!…
Оставив только ржавые узоры.

Водная царица, бывшая когда-то планетою Земля,
Почила в горе, став мертвее Марса и Венеры.
Антигерой, аннигиляция — всемирная петля,
Срубившая древо эволюционной эры.

Судьба моргает звездной пылью совпадений,
Тревожно отводя свой меж галактик взгляд.

Всевидящим — вся роскошь знаков есть мучение,
В то время Рок осмеивает с головы до пят.

Прочесть с трудом людское назначение,
Совершить гадание — мистический обряд

В попытках разгадать чужое мнение…
Не выйдет — множество глазниц следят.

Божественная кара — человеку унижение,
Осколки вечности в плоти хорóнят яд.

Жрецов почтут, следом за забвением,
Судьба-владычица — великий шелкопряд.

Так тихо жаждать нарушений,
Переступать через закон,
Ставить жизнь свою на кон,
Так и не ведая сомнений.

Запретный плод есть упущение,
Лазейка в темноте сырой,
Где виден мрак: не свет, покой..
Шептать во благо отмщения,

Притуплено пустое зрение,
И мысли только об одном.
Взлететь не можешь — это дно,
И слышно разума течение.

Здесь дружба и любовь — служение:
Во благо мертвого грешить,
Былое гневно ворошить,
Надеясь победить в сражении.

И птиц измученное пение,
И крылья в черноте мазута:
Всё предрешила лишь минута!
Страдать навечно обречение.

Мир не плоский — лишь учение
Поможет оторвать капкан,
Здесь разыгрался и оргáн,
Залившись плачем сожаления.

Но ведь на смену обвинения,
Однажды, поздно, но потом,
Когда лежишь давно ничком,
Приходит время излечения.

Раз-два — шагаем медленно в танце,
Три-четыре — вьются ноты вокруг.
Пять-шесть — отражаемся в глянце,
Семь-восемь — каблуков громкий стук.

Мелодия замедляется.
Люди покидают паркет.
Новые ноты рождаются,
Видят те высший свет.

И вновь..

Раз-два — голос лир и оргáна,
Три-четыре — танец скрипок и арф.
Пять-шесть — запевает сопрано,
Семь-восемь — награждение лавр.

А после паузы в полтакта,
Где тишина — это покой,
Струны прорезался характер:
Танцы вновь в передовой.

И вдруг запела одна скрипка,
А голоса других — лишь «до» и «соль»,
Струны, ноты, пальцы гибко
Превращаются в бемоль.

И вновь…

Раз-два — мы, верно, в танце навечно,
Три-четыре — вытекает время из рук.
Пять-шесть — наслажденье конечно,
Семь-восемь — затихли голоса слуг

Время никак не излечит: минул далеко не час,
Мой взор отвык видеть мир, мой разум погас.

Мимо прошедшая вечность, и та без оков
Диктует, что состояньем я давно нездоров.

Но ей лишь картины и блеск стекла ваз,
Она словно птица — мечта, наконец, сбылась!

Ей — свист парусов, мне — стук черепов:
На дно морское не опустить мне гробов.

В каждой спетой строчке и масла мазке,
В бурлящей Оке, угольке, мотыльке,

В кроне раскидистой, в солнца луче —
Везде вижу взгляд ее темных очей.

Я кровью пишу ее имя, сжимаю в руке,
Надеюсь: уйду на тот свет налегке…

…воспоминанья треклятые, что сотня червей,
Шевелятся в свете погасших свечей.

Сладок яд, фальшь, тьма и пустота:
Бабочки красивыми речами изо рта
Вылетают, обрамляют ореолом душу,
Ставят опыты, крыльями шуршат,
А затем и вовсе ими горло душат:
Вдруг тишину пронзил сухой набат.

У бабочек, однако, нет конкретной цели,
Их замыслы и мысли давно во мгле густели.
И крылья, что зло трепещут в тишине души,
И усики, которые щекочут голову давно,
И яростные крики откровенной лжи,
Что ранят сердце, которое больно.

Стихийным бедствием бабочек назвать:
Всех тварей здесь словить и каждую поймать,
Давно пора избавиться от уродов, да и тех,
С кем делит тело каждый на двоих.
Отвращение — плод людских утех,
И слов-бабочек, чей шум давно затих.

Хватают жадно плечи кости длинных рук,
Тормозя движение любое.

Ледники растают — птицы двинутся на юг,
Оставляя молчанье гробовое.

Музыкантам да театру известен лишь испуг,
А также заключение глухое.

Кандалов железных слышен лязгающий звук,
Только сердце — явно не стальное.

Сколько творческие руки выдержали мук? —
Не сравнить прозревшее, слепое.

Только высшим видится успех наук
Чрез уничтоженье рядовое.

И пусть поэт претерпит множество разлук,
Возместится всё «преграде» втрое.

Соберет яркие сердца он в полукруг,
Зачитает стихотворение витое.

Не человек. Я кукла? Неизвестно.
Движеньями чужими я влеком.

Кукловоду похвала любая лестна,
Играет сам с собою и со злом.

Антракт. Чердак. Довольно-таки тесно,
Хватают куклы рядом жадно воздух ртом.

Игра других же мне неинтересна,
Я сам, забытый, лежу давно ничком.

Спектакль — старт. Над сценой — бездна,
Давно забыли о сломанном «больном».

Да лишь моё дыханье бесполезно,
А потому забудусь вечным сном.

Я держу тебя за руку, и всё расплывается,
Мир в твоих бездонных глазах рассыпается.
Глаз мой дёргается, таблетки кончаются,
И крылья от хрупких плеч отрываются.

С кем-то говорю, и ничего не слышу,
Любой дьявольский исход я предвижу,
И ты в моей жизни: «Люблю - ненавижу»,
Диагноз: любовь, вот, что мне пропишут!

Рисовать твои руки, читать твои мысли,
Мы на крыше под Земфиру зависли.
Не думать о звуках, не помнить о числах,
Любой другой рай мне просто немыслим.

Звериные инстинкты берут в людях верх:
Им не важен Шекспира сонет или проза,
Не влечёт их солнце иль лунный серп,
Грязным людям важны лишь их грёзы.

Фантазии, домыслы - им это к лицу:
А любовь здесь - жест без ответа.
Пора и мне понять, скупому певцу,
Что любовь есть разменна монета.

Сплетение рук и перекресток объятий,
Пьянящий яд, тупое сознание,
Рознятся людские и поэта понятия:
За истиной идёт отрицание.

Но если тело - храм, то храм этот пуст,
Лишь эхо шагов по стеклу.
От моральных устоев остался лишь хруст,
Иисус-Христос дал волю злу.

Так будь же любовь проклята или свята,
Я лишь поэт - я устал! Не мне здесь судить!
Ведь даже грязь иногда бывает чиста,
Когда более нечем землянину жить.

Небо - фальшивка: экран или плазма
Мерцает дешёвыми пикселями.
На нем не меняется лунная фаза,
И звездные очерчены линии.
Клеем приделано яркое солнце
И пушистые облака на скотче,
Любой поэт от лжи здесь сопьется
Ты видишь происходящее, Отче?

Меня вырвало из чрева гнилой землёй,
По миру полз я кровавой змеёй.

Ловил все взгляды, будто петлёй:
Спутником я был с лихой бедой.

Избран страданьями я и судьбой,
Пустотелый, ужасный, безумно гнилой.

Во всем мире - один. Я - будто чужой,
Удушаем чьей-то длинной рукой.
Мир ведь красив, но я - в матрице сбой,
Красивей меня - любой водяной.

Проглочу обрывки беды с головой,
Моё чавканье смешано с тишиной.

Парадокс смертельной раны,
Там где жизнь - конец другой.

Психу видно все изъяны
На людской передовой.

Завладеть душой обманом,
Захлестнуть, будто волной.

Биться и в оковах рьяно,
Воевать телом с бедой.

Я шатаюсь, будто пьяный:
Память стала мне чужой.

Не оставлю завещаний
И уйду с седой чумой.

Теряюсь бессонницей вечного дня
Распадаюсь на атомы в сквере
Улыбкой своею людей там пленя
Падаю с ярких небес на Землю
Меня отрезвляет бесконечный полёт
И блеск в глазах убывает
Кто-то в том сквере изящно поёт
(На смертном одре пребывает?)
И я не горжусь, я слаб, я безволен
Я упал на Землю, что бренна
Снова я неживой, невесёлый
Шатаюсь как зомби бессмертный
И вот хоть бы час не быть бы в тумане
Разума ясного некогда
Тогда придется пройти мне по грани
Бежать ведь с неё мне некуда
И я в беззвучном падении криком
Истошным небеса озаряю
Неподвластен был я интригам
Теперь в интригах сияю.

Личности нет. Исчезла в пучине
Оврага бессонницы хлипкого дня
Внутрь - пачки лекарств: аспирина
Снаружи нет тела. Расчленили меня
Безжалостно, крепко хватая руками
Выносили из поезда, держали за плечи
Кидали на лавку, что стоит на вокзале
Ругались, меня перекрещивая

А я без сознания

И долго лежать там мне суждено
Наверное, лавка - мой дом
Вот как выглядит ваше знакомое дно
Наверное, это симптом
Пора попрощаться с миром иным
Который так держит меня
Покажите людям всем этим пустым
Какой была я