У Жени день рождения ❤️ Одно из самых удачных приобретений в декрете.
❤1🎉1
Сейчас будет видеоспам, но я сходила на два танцевальных спектакля от корейских авторов и лишний раз убедилась в том, как же я люблю свободу, открытость, хулиганство современного танца. Когда смотришь на возможности человеческого тела, то не просто поражаешься, но и вдохновляешься — современный танец дарит телу такой простор для самовыражения и становления. И после таких спектаклей хочется не просто изучать и развивать свои возможности, но и с вниманием, заботой и теплотой относиться к телу. Потому что это правда удивительное и прекрасное изобретение природы.
Смотрела «Парадоксы» в исполнении «Каннон Данс» от корейской хореографа Суджон Ким, а следом «Ki (氣) / Ки» (Лаборатория танца) от Минсу Кима с теми же ребятами в главных ролях.
Смотрела «Парадоксы» в исполнении «Каннон Данс» от корейской хореографа Суджон Ким, а следом «Ki (氣) / Ки» (Лаборатория танца) от Минсу Кима с теми же ребятами в главных ролях.
Анита заболела, будучи в гостях у бабушки. Я должна была ехать её забирать вечером. С утра сходила в спортзал и потеряла ключ от дома. Артур в командировке. Работу пришлось отменить. Второй день, как я вышла из декрета. Сижу в кофейне и думаю: что же мироздание мне хочет сказать. Хотя бы солнце, и кофе вкусный.
❤1💔1
Схватила пару недель назад в библиотеке книгу шведской писательницы Лины Нурдквист. Привлекло, конечно, что это скандинавская проза, лучшая книга Швеции в таком-то году, плюс Нурдквист подписывают как писательницу, психолога и политика. Набор, согласитесь, занятный.
В общем, «Голод». Две исторические линии крутятся вокруг Руара. В одной он маленький мальчик, который бежит вместе со своей беременной мамой и её новым мужчиной из Норвегии конца 19 века, спасаясь от заключения матери в психиатрическую больницу из-за знахарства и распутства. Во второй — Руар умирает глубоким стариком, оставляя в доме горевать свою жену и невестку. Оба повествования ведутся от лица женщин: матери Руара и невестки.
Первая линия очень динамичная и трагичная по событиям. Семья поселяется в маленьком ветхом доме в лесу. Землю берёт в аренду у мерзкого «помещика» с желтыми зубами. В первую зиму они чуть не умирают от голода (уже с малышкой на руках), потом — от отравления. Затем смерть всё же подбирается к порогу. Но и жизнь тоже — рождается третий ребёнок. Потом в игру вступает жесткое сексуализированное и психологическое насилие.
Во второй линии всё завязано больше на психологии отношений и проблеме конкретно одной личности, которая ощущает себя выкинутой из жизни, той, кто не умеет быть нормальной: нормально любить мужа, нормально вести быт, нормально заботиться о ребёнке, нормально относиться к свекру, который становится центром переживаний и влечения.
И удивительно: звучит это, правда, очень интересно. Готовый сценарий для сериала. Нурдквист не эстетизирует насилие и страдания. Конечно, щедро сыпет метафорами, но не получает удовольствия от боли героев. При этом я всё равно не могу понять, зачем мне это. Я не хочу погружаться в эту пучину. Дело даже не в жести, а будто в какой-то самозащите. Мне неинтересно и дальше узнавать про бесконечный ужас героев. Я не ощутила связи с этими персонажами, хотя Нурдквист всё сделала для возникновения этой привязанности. Поэтому, дочитав книгу до половины, решила отнести её обратно в библиотеку. Видимо, это и есть забота о себе.
В общем, «Голод». Две исторические линии крутятся вокруг Руара. В одной он маленький мальчик, который бежит вместе со своей беременной мамой и её новым мужчиной из Норвегии конца 19 века, спасаясь от заключения матери в психиатрическую больницу из-за знахарства и распутства. Во второй — Руар умирает глубоким стариком, оставляя в доме горевать свою жену и невестку. Оба повествования ведутся от лица женщин: матери Руара и невестки.
Первая линия очень динамичная и трагичная по событиям. Семья поселяется в маленьком ветхом доме в лесу. Землю берёт в аренду у мерзкого «помещика» с желтыми зубами. В первую зиму они чуть не умирают от голода (уже с малышкой на руках), потом — от отравления. Затем смерть всё же подбирается к порогу. Но и жизнь тоже — рождается третий ребёнок. Потом в игру вступает жесткое сексуализированное и психологическое насилие.
Во второй линии всё завязано больше на психологии отношений и проблеме конкретно одной личности, которая ощущает себя выкинутой из жизни, той, кто не умеет быть нормальной: нормально любить мужа, нормально вести быт, нормально заботиться о ребёнке, нормально относиться к свекру, который становится центром переживаний и влечения.
И удивительно: звучит это, правда, очень интересно. Готовый сценарий для сериала. Нурдквист не эстетизирует насилие и страдания. Конечно, щедро сыпет метафорами, но не получает удовольствия от боли героев. При этом я всё равно не могу понять, зачем мне это. Я не хочу погружаться в эту пучину. Дело даже не в жести, а будто в какой-то самозащите. Мне неинтересно и дальше узнавать про бесконечный ужас героев. Я не ощутила связи с этими персонажами, хотя Нурдквист всё сделала для возникновения этой привязанности. Поэтому, дочитав книгу до половины, решила отнести её обратно в библиотеку. Видимо, это и есть забота о себе.
❤2
ярославные дни
Схватила пару недель назад в библиотеке книгу шведской писательницы Лины Нурдквист. Привлекло, конечно, что это скандинавская проза, лучшая книга Швеции в таком-то году, плюс Нурдквист подписывают как писательницу, психолога и политика. Набор, согласитесь…
Зашла купить себе блокнот. Видимо, это теперь мой вариант.
😁2
В какой-нибудь очень параллельной реальности я занимаюсь тем, что создаю антропоморфного робота, который вызывает доверие. У него было бы лицо Гильермо Дель Торо.
Просто посмотрите на этот конкурс.
«До 22 марта объявляется конкурс на дизайн головы антропоморфного робота будущего, организованный Институтутом робототехнических систем НИУ ВШЭ и компанией «ЭФКО» при поддержке Школы дизайна НИУ ВШЭ.
Участникам необходимо разработать дизайн лица и головы для робота таким образом, чтобы он вызывал доверие и стал естественной частью общества: от домашних помощников до курьеров, доставляющих посылки до двери».
Представляете, если бы у вас дома был такой добряк.
Просто посмотрите на этот конкурс.
«До 22 марта объявляется конкурс на дизайн головы антропоморфного робота будущего, организованный Институтутом робототехнических систем НИУ ВШЭ и компанией «ЭФКО» при поддержке Школы дизайна НИУ ВШЭ.
Участникам необходимо разработать дизайн лица и головы для робота таким образом, чтобы он вызывал доверие и стал естественной частью общества: от домашних помощников до курьеров, доставляющих посылки до двери».
Представляете, если бы у вас дома был такой добряк.
«Туся» Александра Крестинского рассказывает про то самое, что я так ценю сейчас в детской литературе, — чуткость, нежность, озорство и честность детства. При том что все короткие главы про жизнь, быт, родственников, друзей и двор Туси совершенно очаровательны, время и эпоха всё равно пускают свои щупальца даже в самый трогательный мирок. Каким бы светлым ни представлялся образ советского детства в этой книжке, Крестинский, свидетель страшных событий, которые обрушились на его страну и семью, не может уберечь Тусю от ужаса взрослых. В этом плане для меня «Туся» рифмуется с «Голубой чашкой» Аркадия Гайдара, у которого и прекрасный лес, и чудесные песни, и бескрайнее небо, и сладкая ягода, но в эту идиллию вонзаются страшные слова, как и у Крестинского: война, жидовка, фашист, тунеядство, предатель.
И всё же «Туся» — это сказка, в которой на буксире можно дойти до Финского залива, хоть дома и получишь за грязную одежду; где лысина незнакомца снизу так и просит плюнуть на неё с балкона, а дядя может привезти на дачу медвежонка, который задушит соседскую курицу. Где пирожки всегда горячие, а у мороженого есть имена. Но детство, к сожалению, всегда заканчивается. И следом в этой книжке идёт рассказ «Братья», в котором Крестинский уже пишет про себя, про своих и горе. Про страшный 1937 год, про страшную войну. Но даже сюда ему удаётся вплести что-то светлое и обнадеживающее. Потому что тот, кто помнит детство и умеет его поймать и поместить на страницы, наверняка и жизнь чувствует чуть по-другому, и с памятью работает как-то иначе.
И всё же «Туся» — это сказка, в которой на буксире можно дойти до Финского залива, хоть дома и получишь за грязную одежду; где лысина незнакомца снизу так и просит плюнуть на неё с балкона, а дядя может привезти на дачу медвежонка, который задушит соседскую курицу. Где пирожки всегда горячие, а у мороженого есть имена. Но детство, к сожалению, всегда заканчивается. И следом в этой книжке идёт рассказ «Братья», в котором Крестинский уже пишет про себя, про своих и горе. Про страшный 1937 год, про страшную войну. Но даже сюда ему удаётся вплести что-то светлое и обнадеживающее. Потому что тот, кто помнит детство и умеет его поймать и поместить на страницы, наверняка и жизнь чувствует чуть по-другому, и с памятью работает как-то иначе.