Вихрь Сотворений: Когда Логос склоняется.

Не сразу явилась она взору его — лишь отблеск золота на дальнем балконе зацепил взгляд, подобно солнечному лучу, пробившему мраморный проём храма. Она стояла недвижно, словно сама ткань вечера оплела её лик и силуэт, заключив в объятия света и тени.
И тогда разум Анаксагoра, обычно строгий и холодный, дрогнул, как нерушимый храм, потревоженный внезапной бурей. Мысли, всегда течшие прямыми и ясными линиями, обратились в вихрь: «Сияние… свет… но почему оно не хаос, а скрытый порядок? Золото её рук — нить, из которой ткётся сам Logos, или сети, в которые пленятся те, кто дерзнет созерцать слишком долго?»
Внутри всё смешалось, и строгий храм философии его обрушился под тяжестью образов, которых он стыдился. Аглая предстала перед ним как Харита, как сама Афродита, как воплощение искушения, имени которому смертному не полагается давать. И всё же он не смел отвести взор.
Его разум взывал, подобно устремлённому к небу голосу логоса: «Это лишь иллюзия… лишь отражение света. Всё подлежит рассудку и закону разума». Но иной, тихий шёпот звучал в сердце его, как дыхание богини: «Разве красота не есть часть истины? Разве порядок не рождается из гармонии?»
Анаксагор сжал пальцы, будто хотел ухватить ускользающую мысль, подобно воде, ускользающей сквозь каменные ладони. Он не боялся самой Аглаи, но страшился того, что в её сиянии рушится привычный мир, и наука перестаёт быть единственным господином его разума.
Он приблизился, и каждый его шаг эхом отзывался под сводами, словно сама тишина храма внимает приближению смертного к божественному свету. Аглая подняла голову, и золотые нити в её руках затрепетали, подобно живым искрам, отвечая на появление философа.
— Ты смотришь так, словно желаешь распутать меня, — произнесла она тихо. В её голосе не было вызова, но проскользнула лёгкая насмешка, как у музы, испытывающей поэта, чей ум пытается постичь непостижимое.
— Всё в мире подлежит разуму, — произнёс он, и дыхание его задержалось, — даже узоры, что плетут твои золотые нити.
— Значит ли это, что и сама судьба подчинится твоим вычислениям? — Аглая слегка склонила голову, и золотая прядь скользнула по щеке, словно солнечный луч, прошедший сквозь тёмные своды. — Берегись, философ. Мойры редко терпят тех, кто дерзает обмануть их нити.
— Судьба… — он отвёл взгляд, но лишь на мгновение, — …это узор, а узоры можно постичь, даже если сотканы они светом.
— Ты говоришь, как смертный, ищущий истину, — улыбнулась она. И улыбка её была подобна факелу, вспыхнувшему в глубокой тьме, озаряя тайны, которые не каждому дано постичь.
Слова висели между ними, подобно натянутой золотой нити — готовой либо оборваться, либо связать их навеки, как предначертано богами. Анаксагор сделал шаг вперёд, и в тот миг руки его, будто ведомые невидимым законом судьбы, сами нашли путь к сияющим нитям. Они обвивали Аглаю, словно ореол света, обнимая плечи и талию богини. Но философ, привыкший разрушать, не вознёс поклонение — он схватил нити и рывком разорвал их. И нити вспыхнули, как солнечные лучи, разлетаясь искрами, а воздух наполнился тихим, чудесным звоном.
Аглая не отшатнулась. Напротив — её пальцы потянулись к нему, лёгкие, но властные, как сама рука Фортуны. Она коснулась его запястий, и в этом прикосновении заключалась сила, превосходящая его порыв разрушения. Её руки медленно, но неумолимо притянули его, словно сама Судьба решила вернуть власть, которую он дерзнул оспорить.
— Разорвать легко, — прошептала она, взирая прямо в глаза его, — но разве ты не сознаёшь? Эти нити всегда находят путь вновь, ибо ведут их боги.
Дыхание его сбилось. На миг показалось, что холодная и непоколебимая мудрость, оплот разума, исчезла в сиянии её присутствия. Осталась лишь она: Аглая, свет, прикосновение которой рушило все стены философии смертного.

- Это твоя вина! Сдохни, ублюдок!
Клыки вонзаются в плоть, острые ногти её рвут. Молодой человек с бирюзовыми глазами отбивается от массивного мускулистого демона с алыми глазами и всклокоченными чёрными волосами до копчика. Он пытается бить, пинаться, брыкаться, но демон весьма и весьма силён. Они одни во тьме ночи, и побоям не было свидетелей... Во всяком случае, так казалось.
Неожиданно, нечистивец чувствует присутствие святого духа. Его лицо корчится от боли, и он нехотя отступает от лежащей на земле жертвы, рыча, как животное. Та еле как садится, деликатная шёлковая одежда порвана и нежная кожа вся в свежих ранах. Из тени выступает высокий элегантный блондин в белых одеяниях и с серебряным крестом на шее, протянутым рукою вперёд. Этот крест нечисть и чувствовала.
Пришедший спаситель - Лоча, один из местных священников, во владении которого имеется отдельная маленькая церквушка. Именно там он и служит в абсолютном одиночестве, не отягощённый ничьим обществом. Сейчас же он спасал члена этого самого общества.
Лоча вышел вперёд и встал прямо перед демоном, отгораживая его от жертвы. Тот поднялся на ноги, яростно шипя, но не стал отступать. Более того, он нагло прорычал:
- Не лезь не в своё дело, священник. У нас с Дань Фэном свои счёты.
Так звали черновласого молодого человека в изысканной, однако ужасно изорванной теперь одежде. Он является одним из самых уважаемых людей здесь, одним из Старейшин. Его не только уважают, но и побаиваются, зная, как он бывает искусен в подковёрных играх. Редко кто встаёт на его пути, препятствует достижению его цели. Одним из таких однажды стал поселенец Инсин...
Дань Фэн, тем временем, поднялся на дрожащие ноги и отряхнулся. Кажется, раны не так глубоки и серьёзны, как могло показаться на первый взгляд. Красные глаза впились в длинную и тонкую фигуру. К ней же обратился и священник:
- Вы в порядке, Старейшина?
- Да... Всё хорошо. Спасибо за помощь, Отец Лоча. - ответил своим мелодичным голосом влиятельный мужчина, после чего добавил строже. - Разберитесь с этой нечистью, прошу вас. Он должен ответить. А я окажу себе помощь сам. Вы знаете, я способен.
Демон в яростном бессилии смотрел, как объект его ненависти тает во мгле, возвращаясь в поселение. Когда же он окончательно исчез, мускулистая тварь уставилась на священника и злобно рыкрула:
- Зачем ты вмешался? Он был мой. Я должен был его убить.
Абсолютно неожиданно, Лоча мягко улыбнулся демону.
- Успокойтесь. Давайте поговорим, хорошо?

Эхо безмолвия.

В тишине зала звучали лишь лёгкие шаги. Кафка кружилась посреди пустого пространства, и белое платье, непривычное её фигуре, разливалось волнами, будто соткано из света. Каждый поворот ловил невидимый ветер, и ткань, мягко шурша, поднималась и падала, как крылья.
Она закрыла глаза, позволяя телу двигаться в такт мелодии, которую сама тихо напевала. Её голос был едва слышен, но в пустоте он звучал чисто, завораживающе. Платье сияло на фоне теней, превращая её в неземное видение — слишком хрупкое для охотницы за стеларонами, слишком прекрасное, чтобы быть реальностью.
С каждым движением казалось, что она танцует не ради кого-то, а ради самого момента — ради того, чтобы, пусть и на миг, раствориться в песне и ветре.
Он стоял в тени, не решаясь нарушить хрупкую гармонию. Взгляд его скользил по белому силуэту, кружившемуся в центре зала. Для того, кто привык видеть Кафку в мраке, в алом и чёрном, сейчас она казалась чужой — и именно поэтому ещё более неотразимой.
Белое платье в её движениях было не просто тканью. Оно становилось морем, в котором хотелось утонуть, и огнём, что согревал его замёрзшую душу. Ветер подхватывал подол, играя с ним, словно с живым существом, а вместе с ним колыхалось и сердце Блейда, обычно тяжёлое и неподвижное.
Он не слышал слов песни, но чувствовал её в груди — будто каждый тихий напев отнимал у него боль и оставлял только тихую тоску и желание запомнить этот миг навсегда. На лице его не было улыбки, но его глаза говорили больше: в них отражалось всё — восхищение, печаль и осторожная нежность, которую он редко позволял себе даже в мыслях.
Мелодия оборвалась сама собой, словно ветер устал играть с её голосом. Кафка остановилась в середине зала, расправив платье лёгким движением руки. Её глаза, блестящие в полутьме, медленно поднялись — и наткнулись на его взгляд.
Парень не отводил глаз. Он будто застыл, лишённый привычных масок холодного равнодушия. В его тишине было больше признания, чем могли бы выразить слова.
Девушка тоже не спешила говорить. Она замерла, словно танец был только прелюдией к этой тишине. В её взгляде не было ни насмешки, ни загадочности, которыми она обычно прикрывалась. Лишь тёплая, тихая искра, обращённая только к нему.
В зале царила полная тишина, и казалось, что само пространство затаило дыхание, позволяя им смотреть друг на друга так долго, как они захотят. Никаких слов. Только двое — и этот миг, растянувшийся в вечность.
Белое платье чуть дрогнуло, когда Кафка, словно опомнившись, обняла себя руками. Её пальцы сжали ткань, как будто хотели укрыться ею от чужого взгляда. На миг она показалась уязвимой, не женщиной, играющей судьбами других, а просто человеком, которому тяжело выдержать тишину, насыщенную чужими чувствами.
Блейд сделал шаг вперёд… и замер. Его губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но слова застряли в груди. Он смотрел на неё ещё несколько секунд, запоминая её такой — скрытой, но всё же невероятно близкой. А затем развернулся и ушёл в темноту.
Его шаги эхом отразились в зале и быстро растворились, оставив её одну — с тишиной, белым платьем и мелодией, которую она больше не решилась продолжить. Охотница закрыла глаза и прижала ладони к плечам крепче, будто удерживая внутри всё то, что он унес с собой своим молчанием.
— Страх близости… иногда такой незаметный, но такой настоящий, —  имя сорвалось тихим эхом, как дыхание: — Кафка…