Есть в мире много слов красивых,
Пусть «Амфора», «Лазурь», «Эклер»,
Но мне милей в часы унылых
Сказать внезапно слово «Крекер».

Оно хрустит, но не кусает,
И крошками сорит в уме.
Оно ничем не поражает,
Зато сидит на языке.

Словцо, которым не ругают,
И не возносят в небеса.
Его со сцены не читают,
Но без него никак нельзя.

Не «боже», не «судьба», не «вечность»,
Не «страсть», не «рок» и не «печаль»–
Но к чёрту всю высокоплечность,
Мне слово «Крекер» греет даль!

Обыденность его нелепа,
Плоска, солёна и проста.
Порой и жизнь бывает пресной–
Ну прямо «Крекер», красота!

Тихой, неслышной походкой
В залу спустилася мгла,
Мрачной зловещею ноткой
Отозвалась пелена.

Окутала всё в храме мести
Тёмного лета заря,
Видит, со мной ты нечестен,
Волнуешься ты не зря.

Ты, притупив наважденье,
Потерял своей жизни вкус,
Потерял аромат тех мгновений,
Потерял и страданий укус.

Сделан, увы, не из стали,
Лишь из глины и полотна,
Которое рвётся. Ты в Нави,
Правь всё же против тебя.

Изумрудный огонь внутри церкви
Затмевает таинственность фреск.
Но в душе твой огонь всё же меркнет,
Чернеет сосновый лес.

Лечить и спасать тебя поздно,
Пора бы тебе на покой.
Увы, ты стремишься не к звёздам.
Потерян последний герой.

В гримёрке пахнет пудрой и тоской,
и клей на маске треснул у подбородка.
Сегодня я опять не стал собой –
а впрочем, кто он, я, – и был ли он хоть сколько?

Мне хлопали. Да что с того? Шумят
всегда, когда ты падаешь красиво.
Но я не помню – я смеялся сам?
Или уже давно смеётся вместо – рыло?

Я помню только, как держал парик,
дрожащими руками подгонял ресницы.
С тех пор как стал смешным – я стал немым.
Слова мои теперь – как трюки.

Мне стыдно быть собой. Я стал тем,
кто кланяется раньше, чем сыграет.
Маска шепчет мне: «Не бойся. Ты никто.
А со мной, ты хотя бы шут, я скрою твое страшное лицо».

Я пробовал сорвать её. Не смог.
Под маской – швы. Под швами – краска.
Я просто клоун. Я никто.
Просто чужая старая маска.

Её называли: «холодный гранит»,
А в ней под кожей – звенело стекло.
Она улыбалась, скользя напрямик
По сцене, где вечным казалось тепло.

Кружилась, летела – ни стона, ни слёз,
Движения мягче, чем шёлк,
Но зритель не слышит дрожащий треск
Той жизни, что в хрупком дыхании.

Она помнила сад – за старым окном,
Где ветер плетёт золотые узоры,
Где в розовых зарослях детским челном
Плывут её сны – в лоскуты и разоры.

И небо, что можно держать на руках,
И звёзды, которым шептала она:
«Я стану сильнее, я укрою свой страх.
Я буду танцевать ярче всех в этом мире!».

Но звёзды молчали, как вечность сама,
Смотрели с высот без ответа и ласки.
И вот уже сцена – тюрьма,
Где музыка затмевает дыхание сказки.

С тех пор – ни луны, ни травы под стопой,
Лишь тысячи глаз следящих за ней,
Следят, как трещит её каждый виток–
И хлопают в такт, не поняв намёк.

Пируэт за пируэтом, последний взмах ресниц,
И вот он близится финал!
Настал момент, когда вся боль
Становится прекрасной –так хрупок идеал!

Еще рывок! Вскипает зал, восторгом пьян и нем,
Она летит, разбиваясь вслед!
Гремит оркестр, грохочет пульс,
Взрываясь сотней молний!

И треск стекла, и всплеск огней, и сердце на куски –
Восторг и буря: зал встаёт.
Аплодисменты, гром и смех –
И тихо гаснет яркий свет.

Они не заметили, как, уходя,
Она не вернулась в привычное тело.
Они аплодировали. Веря: жива.
А душу её уносила капелла.

А в темноте шёпот – без зрителей:
«Сильнее я быть не могла...»
И тихий звон грусти на грани миров –
Балерина разбилась. Она из хрусталя.

Хранит секрет от глаз чужих,
таит в себе светлейший стих,
что шепчет о тепле и ласке,
лелеет, как принцессу в сказке.

Блокнот - любимый мой целитель,
мой верный спутник и хранитель.
Он спрячет тайны все до гроба,
не скажет никому ни слова.

Беседка вновь блестит под светом.
Поможет как всегда с ответом.
Она послушает, оценит,
моим словам всегда поверит.

Подружки колят руки мне,
чтоб на своей была волне.
Шептать их будут лепестки,
как розам тяжело цвести.

О милый сад моих мечтаний,
писаний, слёз и начинаний,
считай меня своим цветком,
что вырасти решил тайком.

Не выгоняй меня ты прочь!
Могу я стать тебе как дочь.
Лишь дай остаться в мире этом
прекрасным розовым букетом.

Теряя себя, мы теряем и жизнь.
Теряя жизнь, мы ничего не теряем.
И мама вновь скажет: "Быстрее женись!
И в браке вся жизнь вдруг покажется раем!"

Она не считает, что сам выбирать
Ты должен. Ты жизнью своею обязан
Распоряжаться, любить, погибать,
Ты смертью своею верёвкой не связан.

Протянешь до завтра - ты новый герой,
А если не сможешь, то ты герой тоже.
Твой душе умирать не впервой
(Как и твоей белой тоненькой коже).

Но мелочь любая оставит... не шрам...
Скорее отверстие, пулею сделанное.
Его не исправит и в паспорте штамп,
Его не исправит решение верное.

Твоё бытие словно тонкая нить,
Её пошатнуть будет весело всё же.
Любая заноза тебя будет бить
В живот, по смазливой загадочной роже.

Хоть вируса штамм не разрушит тебя,
Сожрут изнутри муки совести блёклой,
Они вновь накажут, котами скребя.
Ты борщ не исправишь капустой и свёклой,

Как не исправишь течения русло,
Теченье реки твоей жизни крутой.
Как ни было тебе больно и грустно,
Ты в свою жизнь ныряй с головой!